Башня дураков

Ничего не болит. Первая мысль, которая настигает Юнги с пробуждением. Это ничего-не-болит настолько поразительно и необыкновенно, что тело вовсе не ощущается. Кажется, что вчерашнее было ночным кошмаром, потому что за это короткое время организм привык только к одному — боли. Чистейшей боли в каждой клеточке организма, которая стала второй кожей. Юнги возвращается в реальность, только когда чувствует холодную омерзительную липкость в трусах. Вся кровь вместе с плодом за ночь окончательна вышла. Значит, все вчерашнее правда происходило. Юнги обращает внимание и на другой факт — сопящего Хосока рядом. По-видимому, омега донес его до кровати, да так рядом и заснул, в джинсах и ярко-оранжевой толстовке. Надо бы переодеться. Как минимум, выкинуть окровавленную прокладку, сменить нижнее белье и принять душ. Юнги забивает на все нужды, разворачивается и, подложив ладонь под щеку, впивается взглядом в умиротворенное лицо рядом. Он знает Хосока ровно неделю. Как тот успел стать настолько близким и родным? Это вообще возможно?! За неделю принять человека, впустить в свою жизнь и дом, раскрыть самую страшную тайну и разделить ее с ним? Вспоминая тот первый взгляд, которым они обменялись на улице, панибратский и понимающий, Юнги признает, что только с Хосоком это возможно. Только он мог с первой секунды вызвать подсознательное доверие, а уже через 10 минут разговора — симпатию и желание купить ему квартиру, чтобы не морозил жопу на асфальте. Хосок слабо дует губы во сне, пуская крошечный пузырь слюны. Какого черта Юнги это умиляет? Какое разумное объяснение можно найти тому, что Юнги, замаранный в крови, не может подняться с кровати, потому что внимательно рассматривает аккуратную родинку на верхней губе, дрожащие ресницы, лежащую на подушке левую щеку, которая очаровательно вздулась в форме запекшегося кекса? В голове всплывает их пьяный поцелуй в клубе. Юнги всеми силами игнорировал это событие, но прямо сейчас, беззастенчиво смотря на губы, которые целовал, не может не вспоминать. Как Хосок извивался под биты музыки и из-за толкучки прижимался слишком тесно. Как им обоим приходилось постоянно держаться друг за друга, чтобы толпа не унесла на другой конец клуба. Как Хосок, танцуя под очередной пошлый американский трек, обхватил ладонями вокруг шеи и с широкой пьяной улыбкой спросил: — Поцелуемся, детка? В шутку, естественно. Но у Юнги прошла волна жара по телу. С омегами он никогда до этого не целовался и не особо на самом деле хотел. А еще он был все еще официально замужем и под сердцем носил совместного ребенка. Но Хосок смотрел игриво и завлекающе, от него несло сексом, но не жестким, а очень безопасным и нежным, который всю жизнь потом не забудешь. Юнги сам накрыл сладкие от коктейля губы. Они посмеялись тогда и почти сразу забыли. Почему-то сейчас выкинуть тот поцелуй из головы совсем не получается. Юнги вспоминает еще один инцидент, совсем недавний: как Хосок раздвинул его колени, чтобы стереть кровь с промежности и бедер. Омега окончательно заливается краской и поднимается с кровати. Первым делом идет в ванну — и стопорится на пороге. Ванная комната убрана и вымыта до идеального состояния, будто не он вчера заливал полы абортированной кровью. Белоснежные полотенца висят как нетронутые. Каждое уходовое средство стоит на своем месте. От степени благодарности Юнги хочется заплакать. Хосок приложил все усилия, чтобы максимально помочь не только в момент аборта, но и после. Чон стер все следы вчерашнего дня. Юнги моется час. Еще 30 минут тратит на многоступенчатый уход за лицом и легкий макияж. Отписавшись Сокджину, что сегодня приедет, омега идет на кухню и на пару минут зависает около холодильника. Голод пробивает зверский. Последние дня три Юнги практически не ел. Вчерашние приторные булочки — единственная калорийная пища за недавнее время. Проверив остатки продуктов, Мин останавливает свой выбор на кимчитиге, самый доступный по времени и энергозатратам вариант. Готовит, конечно, сразу на двоих, причем с запасом. Хосок вопреки своей нескончаемой бодрости тоже на мертвеца похож, такой же тощий и бледный. Завтракает Юнги в одиночестве и тишине, как привык за последние полгода. Забавно, но именно рутина, а не еда, возвращает его к жизни. Именно этого чувства ему не хватало — стабильности и контроля над каждой секундой своего дня. Плевать, что все это обман. Чтобы добраться до гардеробной, приходится крадучись преодолеть спальню в попытках не разбудить Хосока. Тот десятый сон видит и счастливо сопит в потолок, раскинув в сторону руки. Комичность позы не только умиляет Юнги, но и расслабляет. Омега с меньшей осторожностью включает свет в небольшой гардеробной и несколько минут раздвигает вешалки туда-сюда, хмуро рассматривая собственную одежду. Может, это бардак в его гормональном строе, а возможно, он стал невольной жертвой крикливого вкуса Хосока, но Юнги не устраивает ни одна вещь. Мин даже готов смириться с кличкой Черчилль и признать некоторую схожесть, потому что только старые уродливые политические лидеры носят настолько скучную одежду. С другой стороны, в офис ничего кроме пиджака и классических брюк не наденешь, а до недавних пор Юнги проводил на работе 70% времени. Последний год еще в суде, но там дресс-код еще жестче. Среди десятка практически идентичных костюмов безоговорочную победу одерживает темно-бордовая двойка. Цвет как по настроению — идеальная репрезентация недавних кровавых будней. Одевшись, Юнги возвращается в спальню и останавливается около комода напротив кровати. Пальцы уверенно подцепляют золотые наручные часы и золотую цепочку. — Куда намылился? Хосок едва ли ворочает языком после сна, но даже так умудряется выдавить из себя самую угрожающую интонацию. — На работу, — Юнги претензию беззастенчиво игнорирует. — Ебанулся? Дважды игнорировать Хосока практически невозможно. Омега неторопливо застегивает часы на запястье и плавно разворачивается, опираясь рукой на комод. — Следи за языком. Пару секунд сверлят друг друга взглядом. Хосок делает вид, что задумывается и пытается подобрать более корректную фразу, но: — Ебнулся? Юнги усмехается и разворачивается обратно, чтобы демонстративно поправить перед зеркалом волосы. — Мне нужно на работу. Твое мнение не учитывается. — То есть последние несколько месяцев у тебя была возможность поработать из дома, а тут внезапно срочная необходимость притащить свою задницу в офис?! Юнги ловит злой взгляд Хосока через зеркало. — Да, — только и отвечает. Нет. Сокджин действительно попросил подписать сегодня парочку важных бумаг, но у Юнги все еще есть электронная подпись. Он едет в офис, потому что больше не выносит этих четырех стен; потому что хочет поскорее вернуться в привычную суматоху, в которой можно забыться. — Ты сделал вчера аборт, хени. Впервые за это утро Хосок подбирает по-настоящему меткие слова. Юнги вздрагивает, а после стремительно заражается чужой злостью. Нет необходимости напоминать о вчерашнем. Юнги помнит, хотя очень бы хотел хотя бы на час забыть. — Я откачивал тебя и жопу тебе от крови мыл не для того, чтобы ты на следующий день полоумно поехал в офис и скрючился там на полу от внезапной боли или панички, — продолжает жестко продавливать Хосок. — А я не для того подбирал тебя с улицы, чтобы ты указывал мне, как жить. Юнги с громким стуком захлопывает ящик комода — разговор окончен — и решительно направляется к выходу из спальни. В спину прилетает подушка. — Какая же ты неблагодарная сука! — шипит Хосок. — Если тебе настолько поперек горла встает чужая забота и помощь, пожалуйста, блять! Оставайся сильным, независимым и одиноким ссыклом, который бежит от всех проблем. Меня здесь нихуя не держит! Я прямо сейчас уеду и ты больше никогда меня не увидишь! Хосок словами не раскидывается. Моментально поднимается с постели и хватает телефон с тумбочки. — Стой. Просьба какой-то совсем жалкой выходит, но, возможно, именно из-за искренности в голосе Хосок действительно замирает. Юнги поднимает подушку, чтобы хоть какую-то частичку хаоса в этой комнате убрать, и неуверенно смотрит на замершего омегу. Хосок отвечает недоверчивым взглядом из-под бровей. — Я вернусь через два часа. Подпишу бумаги, обсужу парочку дел с подчиненными и приеду. Если почувствую недомогание, сразу вызову такси. Мне жаль, что я так выразился в твой адрес. Я ни на секунду не пожалел, что пригласил тебя к себе домой, и очень благодарен за помощь. Хосок мнет пальцами толстовку и злобно-смущенно пыхтит. Ему требуется всего несколько секунд, чтобы разжать губы и позволить им растянуться в примирительной улыбке. — Ненавижу твою дипломатскую натуру. Даже не посрешься нормально, — ноет, заставляя Юнги тихо усмехнуться. — Мне тоже жаль, не стоило тебе грубить. Просто я очень волнуюсь за твое состояние. Это так приятно — чувствовать чужую заботу, пусть слегка буйную, со стороны не самого эмоционально стабильного омеги. — Спасибо, — мягко улыбается Юнги. — Что волнуешься. Хосок закатывает глаза, не выдерживая сладость, которая пропитала воздух, и забирается обратно на кровать, накрываясь по самый нос одеялом. — Когда будешь возвращаться, купи вишневого сока, — обыденно просит, устраиваясь удобнее в постели. Юнги не жлоб, но гордость, довольно высокая, имеется. Каким бы богатым и щедрым он ни был, помыкать собой не позволит. Поэтому омеге совсем не стыдно швырнуть обратно подушку и почувствовать наслаждение от слабого вскрика с кровати. — Думаешь, помирились и можно просить все, что вздумается? — Это же не мне! Это бэйбику, — защищается Хосок, откидывая подушку с лица. — Думаешь, чего я такой злой проснулся? Мне всю ночь этот злополучный вишневый сок снился. А проснулся — даже капли в рот не получил! Ты не думай, что я деньги из тебя тяну. Могу сразу перевести. Мин тяжело вздыхает, принимая поражение. Кажется, беременность Хосока, наконец, вступила в законные права и управляет омегой, как ей вздумается. Кто такой Юнги, чтобы не купить чертов вишневый сок для человека, который буквально вытирал его жопу. — Я закажу доставку, — бросает, прежде чем развернуться и в конце концов выйти из спальни. — Только не засни опять. Открыв приложение, Юнги тут же добавляет вишневый сок (сразу два литра) и всю попавшуюся дрянь с вишневым вкусом: от жвачки до пирогов — кто знает, как сильно по Хосоку ударит его вишневая обсессия. — Люблю тебя! Кстати, выглядишь охуенно. Ор прилетает в спину, как подушка недавно. Юнги, согнувшийся за правым лофером, замирает в прихожей. Щеки полыхают от смущения. Люблю тебя. Разве можно говорить такие слова так легко, спустя неделю знакомства? Вспоминая тот первый взгляд, которым они обменялись на улице, панибратский и понимающий, Юнги признает, что только с Хосоком это возможно.

***

Даже спустя неделю Хосок продолжает провожать Юнги на работу недобрым взглядом. Чон за двоих волнуется и выдумывает в своей голове худшие сценарии из всех возможных. «Хени, ты сегодня бледный. Может, отдохнешь денек?». По этой логике Юнги нужно отдыхать всю жизнь, потому что бледный он всегда. «Я посмотрел твой гороскоп на день. Посоветовали не выходить на улицу, потому что есть риск попасть в аварию». Стоит ли вообще это комментировать? «Хени, с такой раной нужно отлежаться! Ты и так уже много крови потерял». Юнги просто порезал палец, когда чистил яблоко. Юнги приятно это наивное беспокойство. Глубоко в себе он был бы даже рад прислушаться к Хосоку, сделать вид, что верит гороскопам, и чуть бережнее к себе относиться, потому что организму очевидно это нужно. Слабость, легкое головокружение, повышенная тревожность до сих пор его преследуют. Однако сейчас уже поздно что-то менять. В первый же день на работе Юнги позвонил отец, которому уж слишком быстро доложили о его возвращении. — Рад, что ты снова в строю. Хотя тебе потребовалось больше времени, чем я рассчитывал. Ком в горле встал, как в детстве. Когда успехи омеги оказывались недостаточно хороши и отец твердо, с унизительной ноткой в голосе заявлял, что «результаты не те, на которые я рассчитывал». — Ты сам сказал мне отдохнуть столько, сколько потребуется. — Но не полгода же, Юнги. Ты не мой сын, раз позволяешь себе так расклеиваться. В любом случае включайся в процесс как можно скорее. Больше поблажек не будет. Юнги очень хотел запротестовать, хотя для отца все бы прозвучало как оправдание. Оправдание, что разочаровался в самом родном близком человеке; что прятался от журналистов и терпел буллинг в сети. Оправдание, что мужа на глазах увели в наручниках, чтобы на 9 лет посадить в тюрьму. Беременность и аборт — тоже наверняка отговоркой бы показались, если бы альфа, конечно, знал о пополнении в семье, которое так и не состоялось. Юнги ненавидит это чувство вины, которое постоянно закладывает в него отец. При этом вот уже почти 30 лет он продолжает поддаваться на старые манипуляции и в поте лица трудиться, чтобы не заслужить одобрение, нет. Такое услышать невозможно. Чтобы заново, как маленького, не отчитали и не поставили в невидимый ментальный угол, где есть только ты, работа и чувство вины. Хосок со своим помешательством на вишне, глупыми шутками и неуклюжей заботой — единственное, что заставляет ежедневно искренне улыбаться. Хотя и этой маленькой радости довольно скоро приходит конец. — Что происходит? Хосок замирает с зубной щеткой в руке, которую только что вынес из ванной. — Собираю вещи, — с легким сожалением в голосе. Воскресное утро вмиг становится настолько же горьким, как и кофе в руке. Юнги полчаса назад принял душ, надел свой любимый черный шелковый халат и чувствовал себя абсолютно потрясающе, потому что после завтрака планировал позвать Хосока на шоппинг. Сложно сказать, когда он последний раз так выбирался с кем-то. Кажется, в университете, на курсе первом или втором. После свадьбы желания пройтись по магазинам не возникало. Все, что нужно, омега заказывал через интернет, либо покупал сам, быстро заглядывая в первый попавшийся бутик и выходя уже через 10 минут с нужной вещью. Не было ни времени, ни желания тратить весь день на бессмысленные променады в торговом центре. Теперь он почти в разводе. Работа, пусть все еще любимая, перестала быть центром вселенной. Юнги хочется уделять время себе и порой допускать в своем плотном графике бессмысленные развлечения. Всего этого хочется именно с Хосоком, но у того, по-видимому, совсем другие планы. Тот уже даже снял домашнюю одежду и переоделся в уже приевшиеся джинсы и оранжевую толстовку. — Переезжаешь? Вопрос ставит Чона в тупик. Формулировка такая, будто он прекращает длительное сожительство, а не уезжает домой. — Я возвращаюсь к себе, — неловко жмет плечами. — Пора уже, хени. Я и так у тебя засиделся. Как-то неловко еще больше тебя стеснять. — Ты не стесняешь меня. Хосок несколько раз озадаченно моргает, а после смотрит на салатовую зубную щетку в своем кулаке, будто та способна ответить на все его вопросы. — Хени, — хмурится, искренне пытаясь понять, — ты не хочешь, чтобы я уезжал? Юнги порывисто скрещивает руки на груди, слегка вскидывая подбородок. Едва ли эта гордая поза скрывает его заалевшие щеки. — Я не против, чтобы ты остался. Лицо Чона все сильнее вытягивается. Он и предположить не мог, что такой богатый и независимый омега, как Мин Юнги, может желать соседствовать с почти незнакомым человеком с улицы. — Так ты… — К тому же ты беременный, Хосок, — быстро переходит в наступление Юнги. — Как ты собираешься жить один? Это совершенно недопустимо! Мало ли что случится. По неясной причине Хосок воспринимает аргумент как оскорбление. — Да я нормально себя чувствую! — яростно протестует. Юнги насмешливо вскидывает бровь: — Я знаю, что ты ходил ночью блевать. — Впервые за три последних дня, — размахивает зубной щеткой Хосок. — Мой токсикоз вполне сносный. В целом, он почти не врет. Омегу подташнивает от некоторых продуктов, порой из-за специфических запахов Хосок может побежать к туалету, но ситуация и правда не кажется слишком серьезной. По крайней мере сейчас. Что будет дальше, никто не знает, и это пугает Юнги сильнее всего. — Что ты будешь делать, если ситуация ухудшится? Кто о тебе позаботится? Кто сходит в магазин, когда ты не сможешь? Кто будет возить тебя к гинекологу и на УЗИ? Твой папа? Последнее звучит насмешкой. И наверное, не стоило давить на самую больную точку, потому что Хосок кривится от такого простого «папа» и заметно сникает. — Мои друзья, — шепчет неуверенно в пол. Друзья Хосока такие же, как и он. Не в плохом смысле, но и не в хорошем. Прожившие четверть века люди, которые до сих пор не нашли себя, живут от одной съемной квартиры к другой, работают на износ без возможности накопить хотя бы минимум средств, порой перебарщивают с алкоголем, изредка балуются чем-то запрещенным. Таких людей нельзя назвать плохими, но и доверить им уход за беременным омегой на мели Юнги не может. — Ты настолько хочешь вернуться в свою квартиру? — в то же время и запретить Хосоку уехать Юнги тоже не в праве. Хосок громко вздыхает, пока мечет взглядом по просторной гостиной. У него на лице чистейшая мука написана. Свои желания он знает, но не уверен, имеет ли на них право. Окончательно сдувшись, омега проходит к кухонному столу и садится напротив Юнги, опуская взгляд на зубную щетку, которую вертит в своих пальцах. — Не хочу, — застенчиво признается. — Но мы же никто друг другу, хени. Знакомы только две недели. Неужели тебе не страшно впускать в свой дом незнакомца с улицы, который к тому же значительно ниже тебя в статусе? Не боишься, что я украду что-нибудь? На шею тебе сяду? Юнги не понимает, почему они продолжают называть друг друга незнакомцами. Да, познакомились две недели назад, но за это короткое время Хосок сотню раз доказал свою порядочность. Если бы он хотел украсть, уже давно бы сделал это. Сесть на шею? Омега стабильно каждые несколько дней спрашивает, сколько должен перевести за продукты, и сразу же отправляет оговоренную сумму. Гораздо меньше фактической, потому что Юнги преуменьшает свои траты, но факта это не меняет: Хосок честный человек. К тому же именно он поддерживал Юнги на всем пути аборта: от точки сомнения до самого процесса, когда не только был рядом и купил все необходимые средства, но и отмывал от крови ночью, заботясь о «незнакомце» так, будто Юнги его родной брат. Они уже давно перешли грань уличных прохожих. — Мы можем быть друзьями. Юнги чувствует себя пятилеткой в песочнице. Только в таких социальных условиях допустимо вот так прямолинейно, в лоб звать к себе домой, предлагать дружбу, а порой даже руку и сердце. Причем в свои реальные пять лет Юнги всегда был тем, кто получал подобные предложения, а не становился инициатором. Застенчивость, недоверчивость и капелька гордости попросту не позволяли. Но все когда-то бывает в первый раз. — Хочешь дружить со мной? — не верит Хосок. — Хени, ты же понимаешь, что все это время я вел себя прилично? — ухмыляется, наклоняясь над столом. — Как только ты заявишь меня своим другом, меня больше ничего не будет сдерживать и я раскрою всю свою натуру, которая может тебе не понравиться. Юнги усмехается — слабый заход. — Не надо угрожать мне, — насмешливо тянет. — Я все еще замужем за уголовным преступником. Думаешь, меня может что-то напугать? Напугать на самом деле может много чего. Например, если Хосок совершенно не впечатлится его гостеприимством, встанет и уйдет. Даже мысленная визуализация такого развития событий вызывает тревожные мурашки по коже. Однако Хосок, кажется, совсем не собирается уходить. До него, наконец, доходит, что разговор более чем серьезный и он на грани того, чтобы съехаться с малознакомым человеком на ближайшие семь месяцев. — Хени, — брови изламываются так, будто секунда на секунду расплачется, — так ты правда хочешь дружить? И чтобы мы жили вместе? У Хосока есть удивительная способность — заражать своими эмоциями. И теперь, когда он на грани слез, у Юнги самого в носу свербит. — Хочу, — прокашливается, избегая прямого взгляда. — Как минимум на время твоей беременности. Я ведь тоже волнуюсь о тебе, Хоба. Эмоциональность Хосока достигает своего пика. Омега подрывается с места и уже через секунду обнимает Юнги, скрючившись в три погибели. Из его рта вырывается неразборчивый скулеж, вроде «хени», «я очень рад», «так люблю тебя», «хочешь, всю жизнь с тобой проживу», пока Юнги задыхается от поразительно крепких рук и неожиданной тактильности, которая не то что врывается в его личное пространство, а варварски захватывает его, присваивая себе, как монголы в период Чингисхана. Спустя время Хосок устает от своей позы рогаликом и практически насильно заставляет Юнги подняться, чтобы уже в полный рост обнять его, всеми конечностями вжимая в себя окаменевшее тело. Ментальная стабильность Мина начинает бить тревогу, когда чересчур любвеобильный Хосок решает полезть с поцелуями. Щеки, лоб, скулы, шея — звонкие чмоки оставляют отпечаток на всех доступных участках лица. — Можно в губы поцелую? Хосок собственные уже сейчас вытягивает в трубочку, пока брови жалобно собирает на переносице и состраивает такой щенячий взгляд, что отказать, казалось бы, невозможно. — Лучше не надо, — тем не менее хрипит Юнги, потому что последняя минута и так была слишком, а еще у него сейчас начнется приступ клаустрофобии из-за железных объятий, которые и дернуться не дают. — Чуть-чуть, — жалобно выпрашивает Чон. — Всего лишь маленький чмок. — Хосок, нет, — уже со всей строгостью запрещает Юнги, как чрезмерно любопытной собаке, которая засунула нос в миску хозяина. Хосок все-таки напоследок целует — в щеку, а после сразу отпрыгивает и испуганно смотрит из-под бровей, будто его сейчас ругать начнут. Юнги ругать, конечно, не собирается, он попросту стоит растрепанным воробьем и глупо хлопает глазами, пытаясь осознать, что сейчас произошло. — Прости, прости, я просто… у меня такое состояние, — взволнованно тараторит Чон, — такое состояние, — внезапно переходит на крик, от чего Юнги подпрыгивает на месте. Хосок замечает и покрывается еще большим слоем вины. — Извини, пожалуйста. Не знаю, что на меня нашло. Я просто перевозбудился и не смог себя проконтролировать. Я вообще в последнее время либо в апатии, либо как накуренный. И все эти состояния так быстро меняются, какая-то биполярка, блять, и я просто… — Это гормоны, Хосок, — с тяжелым вздохом заключает Юнги. До него только сейчас дошло. Картина резко стала кристально понятной. Омега отходит к кухонному гарнитуру за водой. В первую очередь наливает себе, в два глотка приканчивает стакан и тут же набирает второй. — Садись, — мягко просит, когда возвращается за стол. Хосок молча слушается и трясущимися руками берет принесенный стакан. Он выглядит неожиданно понурым: глаза в пол, губы поджатым полумесяцем смотрят вниз, вся фигура стесненная и напряженная. То ли омега не преувеличивал свою «биполярку» и прямо сейчас испытывает новый прилив апатии, то ли застыдился своего поведения. Юнги очень надеется, что верно второе. — У тебя сейчас происходит перестройка гормонального фона, — включает свой самый успокаивающий тон. — Ты стал чувствительнее к запахам, ощущениям и жизненным событиям. Ты сам по себе довольно экспрессивный, а теперь из-за гормонов стал еще эмоциональнее. Поэтому все нормально, тебе не нужно извиняться. Хосок неуверенно поднимает глаза и, пару секунд раздумав, слабо кивает. — Наверно, ты прав. — Но тебе нужно к гинекологу. Округлившиеся глаза Юнги веселят. Хосок так удивляется, будто его к хироманту отправляют, а не к самому базовому врачу. — Я уже был у него. Теперь удивляется Юнги. — Ты был у гинеколога, которого нелегально держат в стране и который выписал тебе таблетки для аборта! Хосок морщится: — Ладно-ладно, не бурчи. Я схожу. Просто это все так сложно, — хнычет, растирая лицо ладонями. — Надо выбрать хорошего специалиста, записаться на прием, приехать, отвалить кучу денег. Я понимаю, что это важно, что я сам принял такое решение и мне нужно быть ответственнее, но все это так резко навалилось, что мне хочется, как Спящему красавцу, уснуть на год и проснуться от того, что мой ребенок сосет мне палец. Юнги, хоть и крайне сочувствует Хосоку, все равно тихо посмеивается: и со сравнения, и с самого нытья. У него от души отлегает. Чон на самом деле все понимает и не собирается наплевательски относиться к своему здоровью. Просто немного трусит. Но кто бы в его ситуации не паниковал? — Тебе не надо никого искать. Я запишу тебя к своему семейному гинекологу. Хосок шокировано вскидывает голову. — У тебя есть семейный гинеколог?! Юнги сдержанно кивает. Кичиться богатством своей семьи ему никогда не нравилось, в то же время врать или преуменьшать некоторые факты тоже не собирается. Есть что есть. Повезло, да. — Еще семейный терапевт и стоматолог. Тебя примут бесплатно, если что. Хосок от новостей заметно оживляется. На лице показывается слабая удовлетворенная улыбка, вот только и в глазах прибавляется любопытства. — Почему ты не пошел к своему гинекологу, когда узнал, что залетел? — Семейный на то и семейный, что он не мой личный, — подбирает слова Юнги. — Господин Пак прекрасный специалист и хорошо ко мне относится, но в любой серьезной ситуации докладывает информацию моему отцу. Беременность — очень серьезная экстраординарная ситуация. — Короче, он бы тебя слил? — понимающе мычит Хосок. — Именно. — Получается, в вашем мире закон Гиппократа не работает? — саркастичный смешок. Юнги чувствует легкий укол белой зависти: здорово, наверное, не знать, как все устроено на высших уровнях. — В нашем мире работает только закон верности и денег, — без утайки в глаза. — Господину Паку долгие годы платит мой отец. Хосок принимает информацию со всей глубиной. По глазам видно, и по промелькнувшей в них грусти, что он целиком понимает опасность и ужас подобного положения вещей. — Я не экстраординарная ситуация? Тебе не прилетит из-за меня? Юнги умильно улыбается. Забавно, как быстро Хосок забыл о своей проблеме и переключился на волнение о другом человеке. — Не прилетит. Я просто попрошу осмотреть своего беременного друга, не вдаваясь в подробности. Отца это не заинтересует. Хосок облегченно кивает. На пару минут омеги замолкают. Обоих накрывает ощущение подвешенности, когда все нечетко, туманно, очень-очень тревожно. — Спасибо, хени, — слышно, что от всего сердца благодарит, — но почему ты это делаешь для меня? Юнги напряженно поджимает губы — он и сам себе ответить не может. Знает только, что брошенный беременный омега нуждается в уходе, как бы гордо ни заявлял, что справится сам. Еще этот беременный омега две сложнейшие недели жизни с ним провозился. Услуга за услугу, получается. Есть и другая причина, эгоистичная: с Хосоком спокойно и весело; рядом с ним стены больше не давят; возвращаться домой после работы, наконец, всей душой хочется, потому что дом теперь — действительно дом, место, где комфортно и безопасно, а не откуда мужа-преступника уводили в наручниках. Но в этой причине Юнги никогда вслух не признается. — Потому что чувствую ответственность за тебя, — выходит почти честно. Хосок, как лиса, щурится, что-то для себя понимая. — Мы чувствуем ответственность за тех, кто нам дорог. Разве нет? Юнги уверен, что у него сердце на несколько секунд останавливается. Вообще весь мир останавливается, только лицо омеги напротив остается живым, игривым и слегка насмешливым оттого, в какую уязвимую точку попал. — Возможно. Хосок вволю смеется, по-доброму, заставляя Мина еще сильнее покраснеть. — Я тоже чувствую за тебя ответственность, хени, — Хосок уверенно берет чужую ладонь, мягко сжимая. — Ты порой совсем без мозгов, знаешь? За тобой глаз да глаз нужен, — и прежде, чем Юнги успевает возмутиться, Чон продолжает: — Могу поспать с тобой, если тебе это поможет. Слова застревают в горле. Ладонь, зажатая в чужой, еще сильнее морозит. Значит, Хосок слышит, что Юнги снятся кошмары. — Посмотрим. Но спасибо.