Башня дураков

Кажется, это невозможно, но следующая неделя выдается тяжелее предыдущей. Для обоих. И никто из них не ноет, потому что так все было запланировано: разобраться со всем дерьмом в кратчайшие сроки. Как пластырь с мозоли сорвать — быстро и резко. Юнги основательно берется за свой развод. Надоело возиться с бумажками, обмусоливая с сидящим мужем каждую букву проклятого документа. Одним утром Мин требует от адвоката приехать на дом прямо сейчас, расписывается во всех нужных местах и отправляет бедолагу в ЗАГС. Названивают после этого трое суток. Звонят родители Минхека, в тысячный раз проклиная до седьмого колена в попытках застыдить и «разбудить совесть». Звонит сам Минхек, который наверняка отвалил начальнику колонии крупную сумму ради парочки звонков. Использует альфа ту же оскорбительную тактику, что и родители: «предал меня», «шлюха», «за мной сядешь». За что он должен сесть, Юнги и сам не знает. Чиста ли компания его отца? Точно нет. Нужно быть последним идиотом, чтобы верить, что крупнейшее рекламное агентство Кореи, которое в том числе прописывает пиар-кампании кандидатам в президенты, без грешков в своем прошлом, а может, и настоящем. Связан ли с этими серыми схемами Юнги? Нет. Но даже если его насильно привяжут, с легкостью отмоется. У него корпоративная совесть чиста. А если отца посадят, так и пусть. Омега задышит спокойнее. Семья Ли при этом продолжает нападать, запугивать, угрожать. Юнги продолжает веселиться. Крысы всегда громче пищат запертыми в клетке. Вся их хвальба серьезными адвокатами и богатыми связями ничто перед элементарной буквой закона. Юнги имеет полное право без суда развестись с сидящим мужем. Они не в силах ни на что повлиять. ЗАГС принимает заявку в кратчайшие сроки и это уже чувствуется как победа. Неважно, что официальный развод наступит лишь через месяц. Юнги знает, что выиграл. Он чувствует себя свободным, счастливым, неуязвимым. Отлетевшая пробка шампанского дома звучит, как чертовы фанфары. На омеге черный костюм от Valentino, волосы до плеч уложены назад, открывая лоб. Весь день на работе Юнги ощущал себя как на желанных похоронах самого ненавистного человека. Даже по возвращении домой, это чувство не проходит. Мин упивается властью над своей жизнью, которая у него внезапно появилась. Игра пузырьков шампанского в фужере — лучшая музыка, которую можно услышать. Про Хосока омега, конечно, не забывает и покупает ему шампанское детское. Как только Чон видит вторую бутылку, неприязненно куксится и смотрит с красноречивой мыслью: «Серьезно? У нас такой уровень подъебов?». Подъебов на самом деле никаких не подразумевалось. Юнги просто хотел сделать этот вечер максимально праздничным, с учетом противопоказаний. Хосок уже через минуту забывает про всю наигранную обиду, наливает себе безалкогольное игристое и разваливается на диване — своем любимом месте с недавнего времени. Разваливается, стоит заметить, в старом потрепанном кигуруми в виде Тирекса, которого на днях забрал из дома. Еще одна его любимейшая вещь. — Давай, хени! — торжественно вскидывает бокал. — Раскрывай все карты. Сколько ты с него содрал? Юнги отпивает из фужера и бесстрастно отвечает: — 43 процента от общего имущества. Хосок подскакивает на диване, оскорбленный настолько, будто ему плюнули в лицо. — Подожди, что?! Ты в минусе? Мина только смех берет: — О, нет! Я в абсолютном плюсе. Даже представить себе не можешь, как сладко развестись с куском дерьма. Представить Хосок действительно не может, что кристально отражается на его лице смесью смятения и некоторого отвращения. — То есть у тебя не было желания обчистить своего муженька до нитки? — У меня было желание с ним развестись, — отпив из фужера, усмехается Юнги. — Я своей цели почти добился. — Почему? Вопрос ставит в тупик не только Юнги, но и самого Хосока. Омега трясет головой, собираясь с мыслями, отставляет бокал и откидывает назад капюшон в виде пасти динозавра для пущей серьезности. — В смысле, я понимаю, почему ты разводишься. Он мудак, который обманывал сотни людей и кидал их на крупные бабки. Непосредственно тебе ничего плохого не сделал, но он все еще кусок заплесневелого канализационного дерьма без чести и достоинства. Не стоит забывать, что именно из-за него тебя хейтили в сети. Все СМИ постили твои фотки и называли «мужем преступника», после чего тысячи людей звонили и писали тебе с посылом вроде: «сдохни». Это все понятно. Вопрос в том, почему, — собирает кончики пальцев в жесте недоуменного итальянца, — ты не хочешь ему отомстить? Отобрать все его имущество — минимум, который он обязан тебе в качестве моральной компенсации. Что ж, теперь это отличный вопрос. Мысли о мести не посещали Юнги просто потому, что не было желания. Но тогда следует другой вопрос: почему желания не возникало? Омега задумчиво крутит в пальцах ножку бокала, честно думая, почему же вендетта не свершилась. — Я мучился год, — само собой вырывается. — Целый год жил во лжи, самообмане и глупой вере в человека, с которым когда-то решился прожить до самой смерти. Возможно, в ком-то эти страдания вызовут ненависть и желание отомстить. Но я просто дьявольски устал, — Юнги поднимает помутневшие глаза на Хосока. — Больше всего я хотел, чтобы все это поскорее закончилось. Минхека посадили. Как минимум за доказанные преступления он понес свое наказание. На ближайшие 9 лет я его не увижу, и это лучшее, что я мог просить. В мести нет смысла. Если я вижу мусор, я не бью его перед тем, как выбросить. Я просто выношу его из своей жизни, чтобы как можно скорее избавиться и главное — самому не провонять. Хосок будто бы не верит: слишком идеально и мудро все звучит. Не может существовать такого человека — настолько рационального и логичного в своих поступках. Юнги не может существовать. Иначе Хосок кажется несправедливо уродливым на его фоне, чрезмерно мелочным в своих желаниях и мыслях. — Не строй такое лицо, — вздыхает Мин спустя минуту. — Поверь, на моем месте ты бы поступил точно так же. Саркастичная ухмылка на лице Хосока проступает пугающе медленно. Отчасти его самого пугает, что он собирается сказать. — Смотря о каком месте ты говоришь, хени. Если речь про буквально твое место, с твоим достатком, воспитанием и возможностями, то да, я бы поставил свою гордость и чистоту рук выше невнятного уголовника. Но если бы я был на твоем месте супруга, но уже со своим положением и жизненным опытом, то… — усмехается. — Речь даже не про месть, а про преимущества и возможности. Да, я бы содрал с него по максимуму. Обчистил, как цыганский ребенок туриста на вокзале. Но есть и другой вариант: если бы муженек предложил мне выгодную сделку. Например, заплатил бы мне сто миллиардов вон за обещание от него не уходить. Да я бы тогда не только брак с ним сохранил, но еще отсосал и ноги бы ему вылизал. Красноречиво вскинутая бровь — единственная эмоция на лице Юнги. — Ты бы вылизал за деньги ноги человека, который предал твое доверие и подставил тебя перед всем корейским обществом? Суровый немигающий взгляд Хосок выдерживает стоически, ни одним мускулом сомнения не показывает. — Во мне не так уж и много гордости, Мин Юнги, — тянет практически хвастливо. Юнги эта бессовестная уверенность веселит и вместе с тем злит неимоверно, до точки, когда хочется по примеру отца в детстве ударить кулаком по стене, чтобы на корню обрезать не то что глупые слова, но даже желание дышать. Омега отставляет в сторону шампанское и медлительно поднимается, с усмешкой подмечая, как Хосок на сантиметр отползает назад. Чон продолжает подозрительно коситься, когда Юнги скрывается в кабинете мужа, проводит там парочку бесшумных минут и неторопливо возвращается, спрятав правую ладонь в кармане узких брюк. В левой держит слиток золота. Омега кидает его на кофейный столик, как незначительную побрякушку, и становится напротив застывшего Хосока, который от шока даже не моргает. — Нравится? — насмешливый наклон головы. — Здесь килограмм. Не знаю точно курс, но это порядка 80-90 миллионов вон. Конечно, не сто миллиардов, как ты просишь, но и мы с тобой не в браке. Хватит на первый взнос за квартиру. Или можешь кинуть на накопительный счет и через 20 лет оплатить своему ребенку университет. Хосок слушает вполуха, не смея оторвать взгляд от слитка. Он такие только в дорамах и американских блокбастерах видел: красивые, блестящие, чертовски дорогие. — Хочешь? — продолжает дразнить Юнги. — Могу подарить. Хосок, наконец, поднимает голову, показывая все замешательство на дне тепло-карих глаз. — Что? — едва слышно. — Можешь забрать этот слиток, — немигающий взгляд Юнги на змеиный похож. Хосок чувствует, как от паники покрывается холодным потом, — но только после того, как вылижешь мне ногу. Слова не пустые. Уже в следующую секунду омега ставит на кофейный столик, в сантиметре от сверкающего слитка, голую ступню. Локтем опирается на колено, сокращая расстояние между собой и опешившем Хосоком. На красивом ухоженном лице чистейшая насмешка. — Минет просить не буду. Сумма все-таки не та. Последнее уже чистейшее оскорбление. Хосок — не шлюха, чтобы подобное не то что предлагать, а даже вслух произносить. — Ты сам на это подписался, — напоминает Мин, разглядев в обострившихся чертах лица обиду. — Пожалуйста: весь набор, — гостеприимно разводит рукой над золотом и своей ногой. — Что же ты внезапно засомневался? Комната плывет. Хосоку кажется, что он на грани обморока, очень желанного, который поскорее вырвет из этой реальности, где его так жестоко унижают, подловив на собственных словах. Хосок — трус и балабол. Совершенно не новость для него, но еще никто прежде не пихал его носом в собственное дерьмо так немилосердно. Комната продолжает плыть. Только ледяное безэмоциональное лицо Юнги остается предельно четким, так же как и сияющий золотой слиток и светлокожая ступня с идеальным педикюром. В голове мелькает мысль: назло сделаю. Но ее быстро сменяет следующая — не могу. От этого «не могу» гордость должна брать, но вместо этого встает ком в горле. Омега отворачивается, принимая поражение. Юнги убирает со стола ногу, следом подхватывает слиток. Его взгляд смягчается, хотя в голосе до самого конца сохраняется твердость: — Не принижай себя, Хосок-а. Даже на словах. Кинув последний взгляд на сгорбившегося омегу, Мин уходит в кабинет. Слиток убирается обратно в сейф за шкафом, к таким же сверкающим дружкам и десяткам стопок зеленых банкнот. Заначка Минхека на черный день. Забавно, что такая гора денег оказалась бесполезной в критический, по-настоящему черный момент. Следствие ни в какую не шло на компромиссы, при намеке на взятку еще больше обозлилось. Их можно понять, учитывая степень общественного внимания к делу. Гораздо безопаснее для них было отправить всех виновных в тюрьму, чем на свой страх и риск, под присмотром журналистов, принять чемодан с золотом. Следом бы пошли за решетку. Заначка продолжает пылиться. Юнги мог бы забрать ее себе. Деньги нигде официально не числятся. Минхек еще на десятку лет сядет, если попытается законным путем их вернуть, потому что придется объяснять, где он столько взял. А он и не взял, а украл — у жильцов, которые свою квартиру так и не получили. Юнги мог бы с умом воспользоваться настолько гигантской суммой, но брезгливость не позволяет. Именно эти деньги лишили его прежней комфортной жизни. Это грязные бесчестные деньги, которые навредили ему и сотням ни в чем неповинных людей. С другой стороны, минимальной частью заначки Юнги воспользовался. Так же грязно и бесчестно. Омега опирается лбом о переплет книг, крепко жмурясь. Стоило ли так жестоко себя вести? Ну, наговорил Хосок сдуру всякой чуши. Какая разница? Он ежедневно в шутку порет всякий бред. Вот. Вот, что не так. Раньше было в шутку. Сегодня Хосок был полностью серьезен в своем описании. Самобичевание Юнги на дух не выносит, ни от кого и ни в каком виде. И если от незнакомца заявления вроде «да я отсосу и ноги отлижу за деньги» он бы еще снес, только губы в отвращении скривив, то от Хосока такое слышать больно. Больно и мерзко, потому что Чон — добрый смешной сердечный человек, который вопреки всему дерьму в жизни продолжает громко смеяться и помогать другим. Юнги разозлился, а еще где-то совсем глубоко в себе испугался. Вдруг Хосок и правда такой. Пошло бы посмотрел в глаза, опустился на колени и прижался губами к ступне, чтобы уже через секунду мокро облизать каждый палец. Слиток он бы получил, но свое уважение Юнги забрал бы обратно. Отказ Хосока делать все описанное радует, вместе с тем стыд теперь прорезает сумасшедший. Кто Юнги такой, чтобы устраивать человеку моральные проверки? Омега возвращается в гостиную. Хосок продолжает сидеть скрючившись на диване. Пасть динозавра снова покрывает голову, пряча лицо. Только по дрожащим плечам и тихим всхлипам Юнги понимает, что омега плачет. — Хосок-а, — Мин за секунду подлетает к дивану и падает на колени, пытаясь заглянуть в опущенное лицо. — Сок-а, пожалуйста, прости меня. Прости. Не надо плакать, это я дурак. Мне не следовало так… Чон трясет головой, на середине обрывая. — Нет, хени, — устало шмыгает носом. — Все правильно ты сделал. Честно говоря, я и сам не ожидал, что откажусь. Всегда считал, что на все способен ради денег. Если бы был на все способен, то уже давно обчистил квартиру и исчез, думает Юнги. Но такой способ разбогатеть, кажется, и в голову Хосоку не приходил. — Знаешь, что хуже бедности? — продолжает Чон, до красноты растирая мокрые глаза. — Быть бедным и совестливым. Сколько раз мог в эскорт уйти, но нет же, честь дороже. Какая нахуй честь и гордость? Как будто мне вообще есть чем гордиться. Юнги хмурится, еле как сдерживая себя от нового поучительного тумака. — Хосок-а, послушай меня, — мягко обхватывает ладонями худые щеки. — Ты красивый, добрый, очаровательный, сильный омега. Понимаю, что доброту на хлеб не намажешь, но поверь мне, это качества, которыми стоит гордиться. Я видел десятки людей без чести и совести и все они сейчас примерно там же, где мой муж. Ты можешь не верить в силу закона, но карма постоянно доказывает свою справедливость и эффективность. В тебе достаточно амбиций и характера, чтобы рано или поздно добиться всего, о чем мечтаешь. Хосок растроганно поджимает губы и еще раз смачно шмыгает, потихоньку успокаиваясь. — Так вот откуда у тебя столько денег, хени? — слабо улыбается. — Инфоцыганишь в инсте и дерешь бабки за мотивационные речи. Юнги цокает, тем не менее заражаясь улыбкой. — Ты меня раскусил, оборвыш. В знак раскаяния могу дать бесплатный урок по инфоцыганству. Через год будешь богаче меня. — Договорились, — хихикает Хосок, утирая последние слезы. — Но если серьезно: спасибо. Правда, не переживай по поводу всего моего плача. Меня сейчас любая ерунда может до слез довести. Ты мне хорошо мозги вправил своим перформансом. Юнги не согласен. Стоило 10 раз подумать, прежде чем творить подобное. Однако Хосок, как и всегда, довольно быстро оправился, поэтому совесть давит не так сильно. Юнги садится на диван рядом и уже по-настоящему обнимает. Хосок только этого и ждал. Сразу жмется крепко, оборачивает руки вокруг талии и тычется носом в шею. У Юнги мурашки от последнего, омега точно сейчас его нюхает. Жест чертовски интимный и, как бы ни было стыдно признавать, приятный. Ощущение, сравнимое с перебиранием или расчесыванием волос. Такая сладостная щекотка, от которой все тело млеет. Юнги и сам после недолгих споров с собой незаметно принюхивается к Хосоку. У того за последнюю неделю слегка изменился запах. Вероятно, ребенок внутри уже начал вырабатывать свой феромон. К привычному сладкому аромату добавилась легкая кислинка, что сделало запах Хосока еще более уникальным и незабываемым. — Чего тебе сейчас хочется? — тихо спрашивает на ухо. Возможно, сказывается желание загладить свою вину, хотя больше всего Юнги попросту хочет развеселить Хосока и вернуть его в естественное бурное настроение. Не исключено, что если омега попросит слиток золота, Мин молча принесет его обратно. — Чего я хочу? — задумчиво повторяет Чон, щекоча дыханием шею. — Отсосать тебе за сто миллиардов вон. Я понял, что вылизывание ног совсем не мой кинк. На чужой смех Юнги только глаза закатывает. Еще парочка тупых шуток, и благотворительная акция будет ликвидирована. — Мы вроде как убедились, что ты не продаешься за деньги, — чуть выворачивается в тонких руках, чтобы наигранно строго посмотреть в глаза. — Да, ты прав, — с легкой жалостью соглашается. — Могу просто так отсосать. На этот раз Хосок разражается таким хохотом, что от трясучки объятия сами собой распадаются. Юнги и не жаль. Он может выдержать все, но только не бесконечный поток флирта от беременного омеги, которому то ли правда кажется это смешным, то ли либидо из-за гормонов голосит. В любом случае щеки в очередной раз краснеют, и вся серьезная независимая оборона распадается, как дорожка домино. — Вот именно поэтому ты бедный, — быстро поднимается и расправляет несуществующие складки на пиджаке. — Никакого умения найти выгоду в ситуации. — Ну ладно-ладно, — сдается Хосок со смешком. — Хочу чипсы, безалкогольное пиво и тупой американский фильм с шутками про дерьмо. Юнги успевает открыть рот, чтобы возмутиться настолько пустяковому запросу, но понимает, что на самом деле на сегодняшний вечер хочет ровно того же.