Башня дураков

Кажется, это невозможно, но следующая неделя выдается тяжелее предыдущей. Для обоих. И никто из них не ноет, потому что так все было запланировано: разобраться со всем дерьмом в кратчайшие сроки. Как пластырь с мозоли сорвать — быстро и резко. Хосок решает в одночасье рассказать всем о беременности. Начинает с простого — друзей. Практически всем отписывается емким: «Вот такая ситуация, бро, ваш покорный слуга залетел. Готов ответить на вопросы». На вопросы он отвечает весь день, вернее, практически всегда на один-единственный: «В смысле ты будешь рожать?». Хоть Чон понимает, что не является эталоном идеального папочки, который с начальной школы мечтал няньчить собственного дитятку, уже на третьем однотипном диалоге выходит из себя и вообще перестает кому-либо отвечать. Да, ему будет тяжело. Да, он неидеальный, небогатый и сам порой еще ребенок, но это не мешает ему максимально серьезно относиться к своему положению. Он знает пример плохого родителя, он 20 лет с ним под одной крышей прожил и прекрасно понимает, как делать точно не нужно. Хосок искренне хочет стать хорошим папой, опорой и защитой для своего ребенка, вот только никто в него не верит. Так ладно не верят — на аборт отправляют, обесценивают и запугивают чушью, вроде «ты же понимаешь, что твой ребенок не будет счастлив?». Юнги только вечером, вернувшись с работы, обо всем узнает. На раздражение Хосока омега реагирует всегда одним — блять, не паникуй, ребенок! Чаще всего после напоминания Чон быстро приходит в себя. Меньше всего ему хочется из-за тупости других людей жертвовать здоровьем своего еще нерожденного ребенка. В этот раз тоже работает. Хосок тут же перестает метаться, присаживается на диван и пару минут глубоко дышит. Только после этого выговаривается. Теперь выходит из себя Юнги. Омега не знает, где Хосок таких бестактных придурков понабрал, но половина его друзей не имеет права даже друзьями называться. Ладно еще, если бы Хосок продолжал бухать, курить, баловаться травкой и на предстоящие роды смотрел с позиции «вылезет — в детдом сдам». Но Хосок правда старается и меняется. Хосок, который еще два месяца назад думал только о том, как провести выходные, сейчас ищет подработку, чтобы накопить на весь предстоящий уход за ребенком. Он читает книги о здоровье новорожденных и особенностях первых годов жизни. Он разговаривает со своим животом, думая, что Юнги не видит, и называет его ласково Пумпой-Лумпой. Хосок уже сейчас любит своего малыша. Это единственное, что по-настоящему имеет значение. Спустя час температура в гостиной слегка падает. Вывалив всю накопившеюся желчь, омеги мирно садятся пить чай со свежими коричными булочками, которые купил Юнги. Хосок и впрямь удивительно отходчивый человек. Он не то что не злится больше, даже не думает обо всех идиотах, которые весь день твердили ему, какой он хреновый омега и что ребенок его родится с ДЦП, а если нет, так сторчается от бедной жизни. Ему настолько плевать, что, прикончив чай, бодро поднимается и почти вприпрыжку идет переодеваться в свою комнату. Юнги бежит следом с вопросом «куда?!». Оказывается, к лучшему другу, который единственный из всех заслуживает того, чтобы услышать главную новость всей жизни лично. Юнги опирается плечом о косяк двери, хмуро разглядывая переодевающегося омегу. Ему страшно отпускать Хосока. После всего услышанного сегодня мнение этого друга будет решающим. Если и он посмеет его осудить, Хосок уже вряд ли так легко оправится. Юнги скользит взглядом по стройной полуголой фигуре. Живот все еще плоский, но пару-тройку килограмм омега набрал: плечи приняли мягкий плавный изгиб, бедра чуть шире стали, ключицы перестали так резко выпирать. Однако несмотря на здоровый вид Хосок остается субтильным и чрезвычайно хрупким. Возможно, только на взгляд Юнги, потому что отпускать Чона к какому-то незнакомому человеку ему все еще чертовски страшно. — Ты уверен, что этот друг нормальный? Хосок еле заметно вздрагивает, после чего все же застегивает до конца джинсы и садится на кровать. — Я хочу в это верить, — уязвленно признается. — Джун-и — мой лучший друг со времен школы. Он всегда меня поддерживал. Я имею в виду… реально всегда. Когда мне не хотелось возвращаться домой, звал к себе погостить. Иногда я у него неделями ночевал. Я ему больше всех на свете доверяю. Слова успокаивают и тревожат одновременно. Здорово, что у Хосока есть такой человек рядом. Если он поддержит, Чону определенно станет легче. Но если нет, то Хосок на всю жизнь это предательство не забудет. — Отписывайся мне по ситуации, хорошо? Как приедешь, когда будешь уезжать и вообще информируй, как все проходит. Хосок улыбается той самой своей умильной улыбкой, когда губы поджимаются, кончики поднимаются и на щеках появляются очаровательные ямочки. Юнги не понимает, почему при виде них сердце каждый раз отбивает неровный ритм. Чон тем временем уже поднимается и подходит впритык. — Хорошо, хени, — сладко-сладко, и наклонившись, шустро чмокает в щеку. Он успевает убежать прежде, чем уши Юнги предательски загораются ярко-красным.

***

«Джун-и» и правда оказывается другом с большой буквы. Хосок счастливой бабочкой влетает в квартиру спустя четыре часа и, только кроссовки успев снять, прыгает на диван и с довольной улыбкой растягивается во весь рост. Ким Намджун, как после из его рассказа становится известно, поначалу «до усрачки охуел» и даже расстроился. Он был с Хосоком на той вписке, Чон специально его с собой привел, потому что было страшно в незнакомой компании одному. Не уследил, получается. Именно так Намджун подумал и 20 минут корил себя, что позволил всему случиться. Хосок быстро привел его в чувства. — Да, я был накуренный, но все мои действия — моя личная ответственность: и трава, и то, что позволил трахнуть себя без гондона. Не стоять же ему со свечкой каждый раз, когда я трусы снимаю. После Намджун только поддерживал. Сказал, что примет любое решение Хосока, и он невероятно счастлив, что в скором времени будет няньчить ребенка лучшего друга. — Представляешь, он даже сказал, что, если я не смогу найти квартиру после того, как дядя приедет, могу пожить у него, — растроганно делится Хосок. — Что он вообще готов воспитать ребенка как своего собственного и будет мне на всем пути помогать. Юнги последние 10 минут грызут недобрые подозрения, и после такого заявления он уже не может их сдерживать. — А Намджун, случайно, не альфа? — Ну да. Ну да, вот все и встало на свои места. Кто-то может назвать Юнги старомодным и пропитанным стереотипами, но он твердо уверен в том, что дружбы между гетеросексуальными омегой и альфой быть не может. Один обязательно тайно влюблен. В данном случае вся ситуация вообще кристально ясна. Несчастный альфа со школьной скамьи неровно дышит к своему другу-омеге, прячет свои чувства, но невольно их выражает широкими жестами. Даже спустя 10 лет этот уже созревший взрослый человек продолжает выполнять любую просьбу своего «друга», ходить с ним на вписки, чтобы защитить, а на новость о беременности обещает вырастить ребенка, как своего. Много ума не надо, чтобы все понять. — Прости, пожалуйста, если я лезу не в свое дело, но тебе не кажется, что твой Намджун в тебя влюблен? Вопрос в лоб заставляет Хосока поперхнуться чаем. С минуту он тянет время, чрезмерно фанатично оттирая парочку расплескавшихся капель со своей толстовки. — Я понимаю, почему ты спрашиваешь, но он точно в меня не влюблен. Вернее, он был влюблен, еще в школе, но я про это не знал! — поспешно оправдывается. — Сейчас бы наверняка заметил, но тогда мне казалось, что Намджун — просто тот самый идеальный заботливый друг, который всегда придет на помощь. Я и не подозревал, что держу его во френдзоне. Он рассказал мне уже в университете, когда начал встречаться со своим омегой. Чувства на тот момент уже прошли, поэтому мы вполне спокойно все обсудили. Хотя мне было ужасно стыдно, что я так долго по глупости причинял ему боль. Сейчас он встречается с Чонгуком, у них все замечательно, они очень любят друг друга. Скептицизм Юнги на лице написан. Слишком все идеально и слишком многое не складывается. — То есть он уже несколько лет встречается с омегой, но при этом предлагает беременному тебе пожить у него и даже помочь воспитывать ребенка? — Я понимаю, как это все смотрится со стороны, — вздыхает Хосок. — Но мы с ним почти семья. Мы столько дерьма вместе прошли, что уже как некровные братья. Да, он был когда-то влюблен в меня, но уже давно перерос те чувства и сейчас четко разделяет, где любовь платоническая, а где романтическая. Чонгук первое время сильно ревновал Намджуна ко мне, ставил всякие ультиматумы, жутко обижался и истерил, но как только мы с ним теснее пообщались, он увидел, как мы с Джун-и взаимодействуем, быстро успокоился. Это даже не дружба, а очень глубокая духовная связь до самой смерти без какого-либо романтического или сексуального влечения. Такое тоже бывает. Возможно, это легкая зависть, но Юнги все равно до конца не верит. Решает, что убедиться в такой возвышенной дружбе, только когда собственными глазами увидит. Пока же тема с друзьями закрывается. Наступает время рассказать обо всем папе. Хосок на следующий день нервничает настолько, что просыпается в 6 утра и целый час сидит в глухой тишине на кухне. Юнги, проснувшись, находит омегу в окаменелом состоянии: неподвижная поза, взгляд уперт в стену, ладони, будто приклеенные, обнимают опустевшую кружку из-под чая. Только правая нога трясется неврологическим тиком. Юнги решает поработать из дома, чтобы побыть рядом. Хосок хмурится и пытается запротестовать, но уже в следующую секунду измученно горбится и тихо благодарит. Ему точно нужна сегодня поддержка. После завтрака оба омеги садятся в зале на диване и молча дожидаются ответа от папы. Позвонить сразу Хосок не решился, поэтому для начала написал: «Мы можем поговорить?». Господин Чон набирает через 15 минут. Некоторое время разговор протекает спокойно, стандартные вопросы вроде «как дела», типичные ответы вроде «хорошо». По мнению Юнги, тон беседы тоже вполне приемлемый. Без теплоты и нежности, как бывает в некоторых счастливых семьях, но спокойный и вежливый. Со стороны кажется, что Хосок волновался впустую. — Па, я что хотел сказать-то, — сглатывает, прежде чем решиться. — Я беременный. И я собираюсь оставить ребенка. Тишина в динамике заставляет обоих омег задержать дыхание. — Сдурел? — усмешкой. Хосок жмурится, до побеления пальцев стискивая пижамные штаны. — Пап… — Хосок, — голос приобретает стальные родительские нотки, — я, может, что не знаю, и мне за месяц ребенка подменили? Подкинули порядочного, умного, с хорошей зарплатой. Если нет, то хватит нести чушь. То, что ты залетел, я не удивлен, но ты вроде уже взрослый мальчик и должен понимать, как такие дела решаются. Юнги впервые так явно чувствует феромон Хосока. Сладкий запах становится приторным, загнивающе приторным, как от трупа или перележавшего банана, который желтый цвет сменил на черный. Это страх и паника голосят в Хосоке. Юнги из последних сил контролирует свои подрагивающие пальцы, чтобы не нажать ими на кнопку сброса вызова. — Я уж знаю, как такие дела решаются, — злобно цедит Чон, — и твоей дорогой идти не собираюсь. — Ах, вот как мы заговорили, — прокуренный смех. — Хосок-а, если бы не моя дорожка, у тебя было бы сейчас четыре брата, с которыми ты все детство одну миску риса делил. Я вырастил тебя в тепле и в достатке, потому что в свое время четырежды принял правильное решение. Ты сейчас принимаешь тупое абсолютно неправильное инфантильное решение, лишь бы мне насолить. — Да мне срать на тебя! — в сердцах кричит. — Так если срать, че звонишь мне?! — ответный ор. — Думаешь, я не понимаю, на что ты рассчитываешь? Родишь и потом у порога оставишь мне этого ребенка. Я не собираюсь его за тебя воспитывать и одевать. Хосок задыхается, еле как сдерживая дрожь в голосе. — Не нужно мне от тебя ничего! Я сам справлюсь! Я, — голос все-таки предательски скачет до фальцета, — я хотел твоей поддержки, — скатывается в хрипящий шепот, — чтобы ты знал, что скоро у тебя будет внук. Но если он тебе так же не сдался, как и я, то можешь забыть о нашем разговоре. Можешь продолжать жить со своим новым ебырем на Чеджу и делать вид, что у тебя нет кровной семьи! Скидывает звонок Хосок до того, как омега на другом конце успевает начать новую разгневанную тираду. Обрывает на середине своего имени, откидывает в сторону телефон и скрючивается, пряча лицо в коленях. Тишина по ушам бьет. После недавнего двойного крика Юнги слышит звон в голове, а от ступора не может пошевелиться. Омега и не подозревал, что бывает так. Вернее, знал, слышал, но лично подобные отношения не встречал. Полнейшее безразличие, холод и непробиваемый эгоизм — все это со стороны папы, который, по-видимому, о родительских обязанностях забыл сразу, как отходил с пузом 9 месяцев и получил бирку в роддоме. Юнги лично знаком только с гиперконтролем и гиперопекой — обратная сторона медали. Сложно сказать, что хуже. Холодная рука неуверенно ползет по воздуху в попытке накрыть острое дрожащее плечо. Юнги только коснуться успевает, как Хосок резко разгибается и глубоко набирает кислород в легкие. На удивление он не плачет. Глаза влажные, блестящие, но слез нет. — Все в порядке, хени, — насилу улыбается. — Примерно такого я и ждал, поэтому не сильно расстроился. Мне просто нужно было это пройти, чтобы жить со спокойной совестью. Юнги тоже улыбается, грустно так, с нескрываемым сочувствием. — Мне жаль, — накрывает теплую ладонь своей ледяной. — Просто знай, что у тебя есть моя поддержка. Ты не один. Омега швыркает носом и подползает для крепких объятий. — Я знаю, хени.

***

Юнги был уверен, что хуже уже не будет. Как бы Хосок ни мужался, гордо задирая нос о том, что «все в порядке», нос у него большую часть времени все-таки грустно висел. После звонка папе омега весь день просидел в своей комнате, спал и смотрел фильмы. Больше всего Юнги переживал по поводу внезапно объявленной голодовки, но ночью, уже засыпая, услышал шебуршание на кухне и писк микроволновки. Значит, оправился и как минимум нашел силы, чтобы поесть. На следующее утро Юнги был готов к слезам, наигранной бодрости, апатии, к чему угодно, но не к бегающему взгляду и поджатым губам, сигнализирующим, что что-то явно не так. — Хени, — голос елейный, голова опущена, указательные пальцы в стеснительном жесте японского школьника бьют кончиками друг о друга. Поза настолько умилительно-застенчивая, что Юнги холодный пот от страха пробивает. Что этот дурной успел натворить за одну ночь?! — У нас сегодня будут гости. Юнги осторожно садится на стул, держа осанку, как штык, прямой. — Из полиции, психушки, ФБР? Хосок тоскливо вздыхает: — Если бы, — и честно посмотрев в глаза: — Мой бывший. Паника постепенно отступает. Если речь про того самого бывшего, то страшного ничего нет. Просто мерзко. — Который последний? — уточняет, подобрав максимально приличное описание. — Ага, от которого залетел, — Хосок снова вздыхает и меланхолично кладет подбородок на подставленную ладонь. Юнги ни на секунду не понимает этого пассивного принятия своей судьбы. У них есть дверь, на двери есть замок — проблема с бывшим решена. — На кой черт ему сюда ехать? И вообще откуда у него мой адрес? Хосок вздыхает третий раз, контрольный. Больше тянуть время он не в состоянии. — Да я просто вчера весь на нервах был, ты видел, — принимается тараторить со скоростью андеграундного репера. — Я то грустил, то злился, то снова грустил и в какой-то момент решил, что хуже уже точно не будет. Точка невозврата достигнута, терять нечего, поэтому на эмоциях написал Сухо. Ну, знаешь, по типу, «хэллоу, дитё не убито, твое дно пробито». Финансовое, естественно, потому что жрать харчи без алиментов я не собираюсь. Он, конечно, начал слать меня нахуй. Говорит, я тебе деньги дал, они были на аборт, забудь мое имя. А я ему: «Да я твое имя высру у тебя под окном. Ты мне тоже нахуй не сдался, но вот уж такие дела, ребеночек общий, так что платить мне будешь следующие 19 лет». И я не знаю, в какой момент все дошло до этого, но он начал мне угрожать, говорить, что приедет, убьет меня и моего паразита. Я уже тогда совсем невменяемый стал, начал угрожать в ответ. Говорю давай, приезжай, падаль, сам от тебя мокрого места не оставлю. И назвал ему твой адрес. Впервые в жизни Юнги хочет выпить корвалол. Причем страх и тревога у него вовсе не из-за сумасшедшего альфы, который не умеет держать член в штанах, а из-за беременного, безобидного с виду омеги, который одной выходкой способен начать Армагеддон. — Твой бывший приедет сюда, чтобы убить тебя? — сдержанно суммирует весь пылкий монолог. Хосок виновато улыбается: — И моего ребенка. Но все хорошо! — пытается реабилитироваться, но Юнги уже поднимается со стула и берет в руки телефон. — Кому ты звонишь? — пугливое. — В полицию, — Мин даже взглядом омегу не одаривает. — Хени, нет! Вскочив с места, Хосок молниеносно обегает стол и после пары секунд ожесточенной бескровной драки все же выдирает телефон из чужих рук. — Нельзя в полицию! — кричит, сдувая прядь растрепанных волос с красного лица. Юнги такой же взлохмаченный, румяный, как после бани, с безумными глазами смотрит в полнейшем неверии на омегу перед собой. — Хосок, он тебе угрожал! Он потенциально опасен, здесь нужна помощь полиции. — Если его заберут, как я потом выбью из него алименты? Юнги саркастично разводит руки в стороны: — Не поверишь, но здесь тоже поможет полиция. Подашь в суд на алименты. Не обязательно все решать кулаками. — Хени, тебе напомнить, в каком состоянии мы с ним переспали? Мин не сразу улавливает, что к чему. Плевать, как именно был зачат ребенок. Прямо сейчас этого ни в чем невиновного эмбриона и его неразумного папашу грозятся четвертовать. При всем уважении к феминизму Юнги не собирается разбираться с обезумевшим альфой один на один. А потом доходит. Наркотики. Юнги обреченно опирается руками на спинку стула. Сложно сказать, насколько ситуация серьезная. Если Сухо достаточно умен, он не будет сдавать Хосока, потому что тем самым автоматически закопает себя. Однако учитывая его последние действия и нынешнее поведение, альфа тупой и импульсивный, как индюк. Не стоит рассчитывать на его благоразумие. — Хени, ты не переживай, — жалостливо подбадривает Хосок сзади. — Езжай на работу, а я здесь сам разберусь. Он только на словах весь из себя такой опасный, на самом деле никогда не осмелится на что-то серьезное, я ж его знаю. У меня к тому же есть на него компромат. Он у меня уже на прицеле! Юнги хрипло мрачно смеется. Хочется чисто в поучительных целях оставить Хосока одного и пусть на собственном опыте убеждается, что не всегда твоя смекалка выигрывает перед физической силой. Не всегда «да я его как облупленного знаю» в реальности оказывается таковым. Никто никого до конца никогда не знает, тем более, когда человек в гневе. — Не неси чушь. Куда я сейчас поеду. Но Хосок беременный и до смешного дурной. Что-то есть в этом комплекте, что не позволяет Юнги бросить омегу, он физически от него с места не может сдвинуться. — Как куда? На работу, конечно! А Хосок все еще дурной, до смерти упертый и оптимистичный. Настолько, что даже возразить не дает. Подходит сзади и, как ребенка малого, подхватывает подмышками и отрывает от пола. Юнги от шока цепенеет, невольно позволяя себя нести в направлении спальни — видимо, с посылом, чтобы переодевался и поезжал на работу. Мин приходит в себя, когда слышит кряхтение над ухом такой силы, будто Хосок уже сейчас рожает. Юнги взбрыкивает, стараясь не задеть чужой живот, и яростно разрывает замок рук у себя на груди. Хосок аж отшатывается, когда видит злющее лицо развернувшегося омеги. — Во-первых, ты больше никогда меня не поднимаешь беременным! Ты, блять… — у Юнги от злости слов не находится, — беременный! Не хватало нам еще грыжи на третьем месяце! Я уже понял, что у тебя проблемы с гиперактивностью и контролем эмоций, но помни, ради кого мы все это делаем, — тычет пальцем на живот. — И во-вторых! — Юнги замолкает, тяжело дыша, думая, что же во-вторых. — Ты наказан! Мин сам не понимает, почему сказал именно это, но вырвалось из самых глубин души, а значит, по делу. — Да, наказан, — твердо заключает, пока брови Хосока взлетают все выше. — С этого момента в моем доме ты слушаешься меня и только меня! Больше никаких импульсивных решений, принятых твоей беспокойной задницей! Придумаешь очередной дебош, зовешь меня, я даю тебе оплеуху, и дело с концом. Легкие окончательно сдают, вывернув наружу весь кислород. Юнги разбито падает на диван и запрокидывает голову на спинку. Он чертовски устал. Каждый день — новое дерьмо, которое все эмоции растрясает. И ладно бы дерьмо было собственным, так нет же, чужое. Хотя Хосок уже совсем не видится чужим. Чудным — да, бестолковым еще, но с недавних пор он совсем родной. Будто они всю жизнь вместе под одной крышей завтракают, спорят, перемывают бывшим кости. Омега поворачивает голову, расслабленно разглядывая присевшего рядом Хосока. Тот, опустив голову, побито смотрит на свои острые колени в желтых пижамных штанах. Снова стыдно становится. И зачем только накричал? — Извини, что вспылил. Хосок подтирает кистью нос, громко шмыгая. Не плачет, но задело. — Да нет, все по делу, хени. Я и сам понимаю, что порой херню творю, но не всегда получается что-то с собой поделать. Наверняка злится на себя. Проклинает за порывистость и эмоциональность. Юнги ежесекундно может ворчать, сколько проблем импульсивность Хосока приносит, в то же время где-то в душе признает, что есть в его безумном характере свое очарование. — И все-таки зачем, Хоба? Я понимаю, что деньги нужны, но не ставить же себя и своего ребенка под угрозу ради этого. Если тебе настолько не хватает, я могу тебе помочь. Потом вернешь. Можешь вообще не возвращать. Хосок, наконец, поднимает голову, показывая невеселую улыбку. — Спасибо, хени, но дело ведь не в деньгах. Даже если мы его прижмем, Сухо наверняка найдет способ смухлевать с доходами и будет слать сущие гроши. Я что с ними, что без них проживу. Дело в мести, хотя я назвал бы это справедливостью. Ты можешь снова ругать меня, попытаться доказать, что надо быть выше этого, но я не хочу, чтобы он вышел сухим из воды. Сколько таких же омег он накурил и выебал в соседней комнате? Скольких омег он трахнул без защиты, наврав про свою импотенцию? Да сколько таких же Сухо по Корее ходит. Пусть хоть один поймет, что у действий есть последствия. Секс — это не только весело потрахаться под травкой. Это также про риск стать родителем. Юнги соврал: нихрена не плевать ему на феминизм. Речь Хосока по новой разгоняет в крови адреналин. Он будто из спячки просыпается. Ведь и правда. Кому как не им показывать подобным выродкам их место? Кому как не им себя защищать? — Мы не только алименты, но и все дерьмо из него выбьем.

***

Четкого плана нет. Омеги договариваются, что будут держаться вместе и действовать по ситуации. На крайний случай воспользуются вызовом охраны, которая за свою зарплату защищает жильцов элитного комплекса, как личная гвардия Цезаря. Сухо приезжает ближе к вечеру. Юнги за это время успевает провести несколько рабочих конференций и слегка остудиться, хотя ни на секунду не забывает, кто именно сегодня появится на пороге. Услышав мелодичный перелив домофона, Хосок подрывается со стула и нервно поправляет кремовую рубашку. Ему хорошо в классике, выглядит «на миллион долларов», как и запрашивал. Юнги как услышал, что омега хочет встретить бывшего во всеоружии, распахнул двери гардероба и выбрал свои лучшие вещи. Встречать идет Мин. Это его квартира, его территория и его гость, которого он не позволит обижать. Пусть обидчик 190 ростом. Юнги запрокидывает голову, скептично осматривая нагло вошедшего альфу. Симпатичный, стильно одетый, вполне приятный запах. Омега может понять, почему Хосок на него когда-то клюнул, хотя у Мина совсем другой вкус. У него никогда не было сайз-кинка, как у некоторых омег. Высоченный рост и раскаченные мышцы вызывают страх и желание спрятаться, а не чувство защищенности. — Сок-а, ты не предупреждал, что здесь будет еще одна шлюха, — от липкого взгляда Юнги блевать тянет. — Богатая шлюха, — цокает Сухо, быстро прикинув стоимость квартиры и делового черного костюма на омеге. — Не тявкай, пока не разрешили, — цедит сквозь зубы Мин. — Мне хватит секунды, чтобы вызвать охрану и вышвырнуть тебя отсюда. Альфу угрозы веселят. Коротко хохотнув, он проходит вальяжно вглубь квартиры, игнорируя две пары прожигающих глаз. — Вызывай. Как будто мне охота тут с вами возиться. Малыш, ты же сам мне позвонил и пригласил на чай, — подойдя к Хосоку, Сухо грубовато хватает омегу за щеки, крепко стискивая их в больших ладонях. — И чего такой надутый, детка? Не рад меня видеть? Хосок скидывает с себя чужие руки, презрительно морщась, и решительно смотрит снизу вверх: — Я буду рад тебя увидеть за решеткой. Там ты и окажешься, если посмеешь уклониться от алиментов. Сухо задумчиво хмурится, будто искренне не понимает, о чем идет речь. — А чем докажешь, что беременный? — альфа нагло вздергивает рубашку, оголяя омежий торс до самой груди. — Живота нет, разве что бока наел. Малыш, надо лучше за собой следить. Кто на тебя посмотрит с таким весом? — насмешливо щиплет за округлившееся бедро. Звук хлесткого удара погружает всю комнату в тишину. Хосок сам от себя не ожидал пощечины. Он вообще не думал, что дойдет до рукоприкладства, с какой-либо стороны. Но Сухо ведет себя как последний отброс: на словах и на действиях. Чон будто совершенно другого человека перед собой видит. В отношениях альфа не то что оскорблений себе не позволял, даже единого упрека не посмел говорить. Был смешным, заботливым и ласковым. Он стал холодным после новостей о беременности. Напряженно застыл тогда и сказал: «Сделаешь аборт — приходи». Хосок тут же его бросил, потому что не ту он реакцию планировал услышать. Ребенка и сам не хотел, но рассчитывал хотя бы на поддержку, вовсе не финансовую. Никакой помощи омега так и не получил, но все равно не ожидал настолько низкого поведения. Тем более он не ожидал, что после заслуженной пощечины Сухо схватит его за волосы и вдавит в стену, шумно озлобленно дыша. — Детка, не распускай руки, пока я их тебе не сломал, — шипит на ухо. — Денег от меня не дождешься. Сам ноги раздвинул, и совершенно не моя проблема, кто там из тебя через полгода вылезет. Да и откуда мне знать, что ребенок мой? Ты со всеми подряд ебался. Почему бы тебе не попросить алименты у еще 300 своих ебырей? Хосоку не обидно. И не такое в свою сторону слышал. Ему только грустно — что именно на такого человека в свое время обратил внимание, что именно к такому человеку, который сейчас к стенке прижимает и грязью поливает, доверился и что-то почувствовал. А еще чуточку страшно за ребенка. Не вырастет ли его сын таким же бесчеловечным ублюдком? — Отошел от него. Голос у Юнги настолько же холодный, как и ствол оружия в руке. Хосок не сразу понимает, что происходит, а вот Сухо прижатый к собственному затылку металл чувствует. Едва ли ему страшно, все еще потешается, не веря, что двое омег, один из которых беременный, могут ему что-то сделать. Выпустив из захвата Хосока, альфа неторопливо разворачивается. На дуло смотрит с той же насмешкой, что и на разъяренного Юнги. — Чеболи и правда решают свои дела только двумя способами: деньгами или убийством. Мин улыбается почти ласково, пока целится ровно промеж густых черных бровей. — Верно. Для тебя доступен только второй вариант. Смех язвительный настолько, что у Юнги палец на курке дергается. Прямо сейчас ему кажется, что он действительно способен на убийство. — Какая серьезная крошка, — Сухо все еще не боится и решительно делает шаг вперед, вплотную прижимаясь лбом к дулу. — Я же знаю, что это просто игрушка. А даже если нет, ты не осмелишься выстрелить. Юнги за секунду выводит руку в сторону и не глядя стреляет в диван. Хосок вскрикивает от громкого звука и вжимается в стену, Сухо ошарашенно пятится. По комнате разлетаются перья из пробитой диванной подушки. Тишина после выстрела настолько абсолютная, что, кажется, можно расслышать шорох их полета. У Хосока сердце пулеметной очередью пробивает грудную клетку. Руки приклеиваются к животу, пряча плод внутри. Ему страшно так, как никогда не было. В то же время Чон не может отвести глаз от воинственного омеги перед собой. Юнги, в своем идеально сидящем костюме, с ледяным взглядом и твердо лежащим в ладони пистолетом, самим определением красоты видится. Хосок не уверен, но, возможно, сердце так сильно бьется совсем не из-за страха. Секунда на осознание. Сухо все еще не пришел в себя. Прямо сейчас, на этот кратчайший миг, они в выигрыше, и этим временем жизненно важно воспользоваться. Хосок действует интуитивно, творит первое, что приходит в голову — и подбивает правую ногу Сухо. Альфа от неожиданности теряет равновесие, что позволяет Чону усадить его на стул и вывернуть ему правую руку за спину, крепко прижимая кисть к лопаткам. Вряд ли Хосок выполняет захват правильно, он увидел этот прием в обучающем тиктоке по самообороне. Но выглядит болезненно, да и Юнги, мгновенно соориентировавшись, кладет поверх еще и свою ладонь. Вдвоем точно удержат. — А теперь позволь мне кратко обрисовать ситуацию, — удовлетворенно тянет Мин, прижимая пистолет к виску заложника. — Этот комплекс принадлежит моему дяде, все охранники, которые поголовно имеют воинские звания, работают на него. Меня они знают в лицо и глубоко уважают. Один звонок, и они без единого вопроса вынесут твое бесполезное тело из здания, вывезут в лес и закопают. Это к вопросу об убийстве. Касательно денег. Даже если в твоей жизни есть люди, которые по-настоящему тебя любят и будут отчаянно искать, им придется смириться с мыслью, что ты без вести пропал. У меня и моей семьи достаточно средств и связей, чтобы все полицейские и следователи этого города отложили твое дело в дальний ящик и никогда не проявили интереса к твоему поиску. Сухо взбрыкивает, натурально рыча. Воздух пропитывается стойкой горечью озверевшего альфы. Хосок дышит через раз, чужой феромон бьет по самому слабому месту — бурлящим гормонам и повышенной чувствительности к запахам. Только злость внутри держит в сознании и не позволяет ослабить захват. — Есть и другое развитие сюжета, — с удовольствием продолжает Юнги. — Мы сдаем тебя копам за употребление запрещенных веществ. Уверен, если прямо сейчас взять экспертизу, все очень быстро подтвердится. Три года колонии тебе обеспечены. — Хосок вместе со мной курил, — шипит Сухо. — Сдашь меня, сдашь и его. — О, это ты про тот случай, когда обманом накурил его и воспользовавшись состоянием, принудил к сексу? У нас даже есть свидетель, который подтвердит, что все было именно так. В сумме выходит уже десятка лет, дорогой. Хосок в не меньшем шоке, чем Сухо. Блеф Юнги на уровне самых опытных игроков в покер. Причем, Чон уверен, если разыграть именно эту карту, Сухо быстро посадят за склонение к потреблению наркотических средств и изнасилование. Намджун, как «свидетель», с радостью подыграет и скажет в суде все, что его попросят. — Если не нравится ни один из предложенных вариантов, остается только одно, — в самое ухо проговаривает Юнги. — Будь хорошим мальчиком и прими ответственность за все, что натворил. Не такое уж и страшное наказание: исправно платить следующие 19 лет своему ребенку. Считай это моральной компенсацией за собственное никудышное отцовство, которое ни к черту никому не сдалось. Весь последующий шантаж Хосок пропускает мимо ушей. Юнги красочно расписывает любые варианты побега и последствия каждого, четко и жестко ставя перед простым фактом: хочешь жить — плати алименты. Хосок не слышит. Он только смотрит: на пугающего в своей красоте Мин Юнги; на его обострившиеся черты лица; на его кукольные изящно очерченные губы, из которых льются смертельные угрозы. Даже прогорклый феромон напуганного Сухо отходит на второй план, сквозь него Хосок слышит ненавязчивый сладковатый запах старшего омеги. Альфу вышвыривают из квартиры спустя 10 минут. Нормально обуться ему не позволяют, поэтому кроссовки Balenciaga летят вслед за ним. Хосок на дрожащих ногах скатывается вдоль стены, усаживаясь прямо на пол. Последние события в голове не укладываются. Юнги до мельчайших деталей все продумал. Не только запугал до предсмертного состояния, но и напоследок осмотрел всю одежду альфы на предмет прослушек, а потом еще полностью стер данные с телефона, чтобы точно избавиться от всех потенциальных записей их разговора. Хосока до сих пор потряхивает от адреналина и преклонения перед чеболем, пусть Юнги яростно отрицает свою связь с правящими семьями. Как минимум отношение к делу у него чебольское, почти мафиозное. — Теперь мне точно придется тебе отсосать. Простого «спасибо» здесь не хватит. Юнги устало усмехается и без прежнего аристократизма, совсем обывательски, заваливается на пол рядом с Чоном. — Даже «спасибо» не нужно. Мне вроде как, — Мин наклоняет голову, сам не веря, что собирается сказать, — понравилось. Хосок с хитрецой щурится, пока губы тянет в самой лукавой улыбке. — Нравится, когда тебя боятся? — Нравится, когда мудаки получают по заслугам, — честный ответ в глаза. Чона хватает только на короткий понимающий кивок. Ему тоже нравится, но собственными силами проучить говнюков никогда не выходило. То ли для подобного масштаба справедливой казни необходимы соответствующие средства и возможности, то ли попросту железный внутренний стержень. Или металлический совсем не игрушечный пистолет. — Необязательно все решать кулаками, — дразняще пропевает Хосок, припоминая. — Конечно, тебе не нужны кулаки. У тебя есть пушка. Юнги растерянно смотрит на оружие в своих руках. Пальцы до сих пор крепко стискивают холодный ствол. — Это Минхека, — неясно, зачем оправдывается. — И часто вы, голубки, так проблемы решали? У Хосока претензий ни в одном слове. В нем плещутся восторг и глубочайшее уважение. Юнги, однако, все еще прийти в себя не может. Пустоту во взгляде усиливает глубокая морщинка меж нахмуренных бровей. — До этого никогда. Минхек, скорее, для статуса держал при себе пистолет. Мне он просто никогда не нужен был. Но отец частенько так дела решал. Всегда работало. Хосок резко все понимает — и омегу рядом сразу становится жаль до боли в сердце. У Юнги есть принципы, которых он твердо придерживается. Он осуждает драки и рукоприкладство, любое зверское бесчеловечное поведение, которое стирает смысл эволюции, воспитания, морали и достоинства. Однако все детство и подростковый возраст он наблюдал именно такое поведение. В критический момент пример отца перевесил все ценное, что взращивал в себе годами. — Хени, не надо корить себя, — Хосок кладет подбородок на острое плечо омеги и тесно притягивает к себе за талию. — Ты спас меня, а Сухо давно заслужил хорошей взбучки. На таких только запугивания и работают. Не все такие высокие моралисты, как ты. Юнги не отвечает, но взгляд слегка оживает. Хосок чувствует, как зажатое тело в его руках постепенно расслабляется. Он аккуратно вытягивает из холодных пальцев пистолет и откладывает себе за спину, подальше от глаз. — А еще ты был очень крутым! Я в тебя сегодня влюбился, знаешь? Флирт работает. Юнги по привычке фыркает и, повернув лицо, одаривает омегу горделивой улыбкой. — Давно пора. Носы почти прикасаются друг к другу, расстояние между губ ненамного больше. И хоть Хосок смеется и бодает Мина в висок, шутливо коря за бесстыдность и эгоизм, глубоко в себе знает: шуток никаких нет. Кажется, он и правда сегодня влюбился.