Башня дураков

11 неделя беременности. Все плохо. Хотя нет, не так. Все естественным образом плохо. У Хосока окончание первого триместра, у Юнги эструс. Как природа задумала, так и происходит, но лучше от этого не становится. Природа была и остается самой ожесточенной сукой. У Хосока проходят тошнота и сумасшедшая смена настроения, но на их место заступает чрезмерное мочеиспускание — так это звучит научным языком. На языке Хосока проблема описывается в стиле: «Я постоянно хочу ссать. И под постоянно я имею в виду каждую сучью минуту. Хоть с членом наружу ходи, чтобы далеко не бегать». В остальном Чон почти в порядке, но это с его собственных слов. Со стороны Юнги омега обеспечил себе нескончаемый стресс, понабрав кучу проектов по фрилансу. Они много спорят на этот счет. Юнги мог бы обеспечивать Хосока, хотя бы по части ухода за ребенком, о чем не устает говорить. Ему не сложно. Ему хочется, потому что Хосок за кратчайшие сроки въелся под кожу и все его состояние — уже не его беременность. Это их беременность. Юнги странно это признавать, но он как будто бы уже сейчас любит этого малыша и мечтает поскорее подержать его на руках. Но Хосоку все слова как горох об стену. Слишком гордый, чтобы принять настолько весомую финансовую помощь. Да и вообще «все омеги работают большую часть своей беременности и ничего, все у них в порядке»! Юнги неважно, как там у всех. Ему важно, только как у Хосока. Единственный аргумент, который омега не в состоянии крыть — скука и стресс от безделья. Чон привык полагаться на себя сам, работа для него — в первую очередь независимость от других людей. Юнги не хочет отбирать у него свободу. Дни протекают вполне неспешно. Каждую неделю Мин наблюдает, как у беременного рядом все сильнее меняется организм: меняется запах, его пристрастия в еде, тон голоса, когда он кладет руку на живот. Юнги чувствует глубочайшую ответственность за омегу, будто тот его родной брат, сын, племянник… Не может разобраться, кто именно — просто родной. Юнги же с легкостью принимает роль кормильца и главы семьи. Работает пуще прежнего, каждые три часа пишет с вопросом «как ты?», вечером привозит вкусняшки, наблюдая, как широко растягивается улыбка на счастливом лице. Он забывает, что и сам омега. Какая к черту разница, какой у него пол? Он способен быть сильным, быть главным, тащить на себе благополучие семьи. Пока не наступает эструс. Первый после аборта. Юнги вспоминает мучительно резко, что он такой же омега. Этот эструс не отличается от других. Боль приглушенная, пульсирующая, вполне терпимая. Легкая слабость, но на нее вообще можно не обращать внимание. Если завтра все симптомы пройдут, можно возвращаться к работе, как Юнги всегда делает. Приковывает к кровати с самого утра совершенно иное — уныние. Нестерпимая, терзающая сердце тоска, из-за которой глаза без конца влажные. Юнги был уверен, что обрадуется первому эструсу. Будет смотреть на него, как на пройденный рубеж, после которого все встало на свои места, стало привычным и правильным. В реальности Юнги вспоминает, как лежал голым в ванной, корчась от спазмов. Как впервые увидел тест и ужаснулся, а после таблетки, пугающие своей белизной и последствиями. Юнги не жаль. Знает, что, если бы прямо сейчас лежал беременным, чувствовал бы себя стократ хуже и запутаннее. И все же внутри не угасает ощущение, будто он что-то потерял. Что-то нежеланное, но успевшее врасти в самую глубь тела и сознания. Отчего-то хочется плакать. Юнги терзает изнутри губу, сдерживая слезы. Хосок на цыпочках проходит в спальню, боясь разбудить. Юнги не спит. Чон это видит, но все равно дальше порога не проходит. Стоит в своей желтой пижаме, как напуганный цыпленок, и смотрит жалобно с поджатыми губами. Мин не терпит жалости к себе, но почему-то от Хосока утешения всегда приятны. Ради его бескорыстной поддержки даже притвориться больным порой хочется, пусть Юнги сейчас ни на грамм не отыгрывает. — Я тут принес, — приподнимает руки, показывая гостинцы. В правой руке патчи для эструса, в левой расческа. Странный набор. — Мне не так больно, — Юнги слабо трясет головой. Спазмы его и правда сильно не беспокоят. — С этим вообще болеть не будет! — патчи, как в самой примитивной рекламе, победоносно взлетают в воздух. Пару секунд они смотрят друг другу в глаза. У Юнги, по-честному, нет сил спорить и что-то доказывать, поэтому быстро сдается и садится на постели, без слов приглашая присоединиться. Хосок с удивительной для его положения скоростью подлетает и, тесно присев рядом, откидывает в сторону одеяло. Юнги сам приподнимает огромную серую футболку. Снизу у него только трусы, но после всего, что между ним и Чоном произошло, стесняться нечего. Хосок осторожно приклеивает тепловой патч на низ живота и парочкой круговых движений гладит его. Наверное, официальная причина, чтобы лучше закрепить пластырь, но поглаживания по животу настолько легкие и бережные, что иначе, кроме как лаской — «чтобы не болело» — Юнги назвать не может. — А теперь расчесываться! — опустив футболку, бодро инструктирует Хосок. Мин смотрит на расческу, как на гранату со снятой чекой. — В постели нельзя расчесываться. — Кто сказал? Юнги хмурится. В его окружении все так говорят. — Это не гигиенично, — пытается зайти с другого бока. — Зато очень приятно. В доказательство своих слов Хосок тут же проводит расческой по гладким чуть растрепанным волосам и — что ж, да, Юнги удается побороть мычание, но мурашки удовольствия по всему телу сдают его с потрохами. Хосок с победоносной ухмылкой переползает к изголовью кровати и с раздвинутыми ногами садится позади омеги. Больше Юнги не смеет протестовать, сладостно прикрыв глаза. Расчесывает Хосок как профессионал. Много ума здесь не надо, конечно, но Мин знаком с плохими примерами. В подростковом возрасте его домашний воспитатель был под стать атмосфере в доме — холодный и отчужденный. Каждый день он готовил юного омегу в школу, отточенными далеко не массажными движениями расчесывал длинные волосы до пояса и собирал их в тугую строгую косу. Не было больно, но от некомфортного молчания и ледяных пальцев по шее и коже головы омега лишний раз вдохнуть боялся. Он ненавидел утренние сборы, потому в 15 лет поздно ночью решительно схватился за ножницы. Папа на следующий день слег с давлением. Каждый раз, когда Юнги со стрижкой-ежиком появлялся в его поле зрения, трагично вздыхал и отворачивался. Волосы — половина твоей красоты, так он всегда говорил. Сам омега до сих пор в свои 50 носит длинные густые волосы с гордостью. Юнги до сих пор не позволяет отрасти своим ниже плеч. Расчесывание Хосока не похоже на тот травматичный подростковый опыт. Он не пытается идеально уложить пряди, распутать крошечные узелки — просто хочет сделать приятно. У него получается. Вкупе с теплом от патча внизу живота общее состояние неумолимо перетекает с минуса в спокойный не тревожный ноль. — Как прошел твой день? — тем не менее молчания в процессе расчесывания Мин все еще не выносит. — О, я сдал проект по одному фрилансу! — И как? — Им все понравилось. Даже спросили, не думаю ли о постоянной занятости. Хосок вроде хвастаться должен, но речь его спокойная и неторопливая, почти как движения расческой. — Ты объяснил им свою ситуацию? — Ага. Сказал, что готов работать следующие месяца четыре, может, даже пять, но потом мне нужен будет декрет хотя бы полгода. Они, естественно, сразу слились. Думаю, они и фриланс мне больше давать не будут. Слишком неловко все вышло. Юнги бы сейчас не волноваться впустую и на ближайший час расслабиться под нежными руками, но несправедливость бодрит получше кофе. Как же он ненавидит всю эту нечестную систему, где омег дискриминируют по факту беременности, а порой даже по факту молодости и потенциальной возможности забеременеть. — Им же хуже. Ты замечательный специалист, Хоба, — разворачивается, чтобы убеждающе сказать в глаза. Юнги не врет, он видел работы Хосока и они не хуже тех, которые выдают сотрудники его компании. Поразительные успехи для человека, который научился дизайну на дешевых курсах, а не в университете. — Ты обязательно найдешь место, где твои профессиональные навыки будут по-настоящему ценить. — Знаю, — Чон уверенно улыбается. — Я и не расстроился, потому что сейчас у меня совсем другие приоритеты: деньги, здоровье, ребенок… ты. — Я? На удивленный вскрик Хосок звонко хохочет и крепко обнимает недоуменного омегу, сцепляя руки на талии. — Конечно, и ты, мой скептичный Черчилль, — положив подбородок на плечо, щебечет на ухо. — Мне важно счастье и твое благополучие. Иначе кто нас с Пумпой-Лумпой прокормит? — Ах, вот оно что! — Юнги шутливо оскорбляется и в знак своей глубочайшей обиды пытается расцепить руки на поясе, но те только теснее прижимают к себе, пока Хосок позади заходится громким радостным смехом. Пыхтящий комок со временем теряет равновесие, и вся их возня перетекает в горизонтальную плоскость. Хосок даже лежа умудряется жвачкой приклеиться, а как приступ хохота его отпускает, приподнимается на локте, ослепляя своей счастливой улыбкой. — Хени, я тебя даже банкротом буду любить. Ты сам по себе бесценный. Ты умный, добрый, очаровательный, самый потрясающий из всех, кого я встречал. Мне действительно очень важно, чтобы ты был счастлив, — чем больше Хосок говорит, тем глубже становится его взгляд. — Чтобы не плакал никогда, не грустил, чтобы никто не смел сделать тебе больно, — ладонь накрывает светлокожую щеку. — Чтобы тебя любили так безгранично, что не просто до Луны, а до другой галактики. Юнги лежит под Хосоком, не смея пошевелиться. Ладонь Чона продолжает нежно гладить щеку, парочку раз большой палец невзначай цепляет приоткрытые губы. То ли это Хосок, то ли отсутствие штанов, но Юнги до самых пяток покрывается мурашками. Омега очень надеется, что верно второе. Просто холод его захватил. Дело вовсе не в беременном омеге, который за минуту наговорил искренних комплиментов больше, чем Юнги слышал за всю жизнь. Дело вовсе не в том, что Хосок в последнее время поразительно красивый. Дело не в губах, на которые Юнги на краткую секунду опускает свой взгляд.

***

Поход к гинекологу занимает весь день. Совсем не из-за сложности всего мероприятия, дело-то на час времени, а из-за необъятной паники Хосока, которая своим масштабом занимает всю комнату. Юнги был уверен, что Чон свое отпаниковал. Перед самым первым приемом гинеколога Хосок всю душу из второго омеги вытряс своим мандражом и самобичеванием. Страхи в принципе у него были вполне разумными. Первые пять недель беременности он продолжал курить и не отказывал себе в алкоголе. Не нужно медицинское образование, чтобы знать, что такой образ жизни чреват для плода. Врач успокоил. Сказал, что как минимум здоровью Хосока ничего не угрожает, анализы в порядке, а состояние ребенка будет точно известно при первом скрининге. Первый скрининг сегодня. Хосок в ужасе. — А если у него нога будет пятая? — У человека их всего две. — А будет пять! Омеге приходится дать успокоительные, а сверху еще ромашковый чай. После истерики этот незамысловатый набор вырубает Чона на два часа. Юнги с жадностью принимается за работу, разгребая весь накопившийся с утра завал. Просыпается Хосок в более стабильном настроении. Его даже хватает на то, чтобы позалипать около шкафа и выбрать что-то по душе, а не первое выпавшее с полки. Юнги сначала не понимает, зачем омега заглядывает к нему в спальню в одних трусах, а как сталкивается с ним в прихожей, дар речи теряет. На Хосоке салатовые брюки и легкий кремовый джемпер, в то время как Мин одет в бежевый костюм и зеленую рубашку. Они выглядят, как парочка. На недоуменный взгляд Хосок категорично задирает нос: — Это наш первый скрининг! Мы должны сочетаться. Логики Юнги не понимает, но по таким мелочам предпочитает с Хосоком не спорить. Они и так ежедневно сталкиваются мнениями: от «что на завтрак» до «хватит так много работать». К тому же Юнги только отвозит омегу до клиники, дальше будет мотаться по работе. Если успеет разобраться с делами, домой тоже вместе поедут, но на людях они вдвоем в любом случае не покажутся. В машине Хосок окончательно расцветает и без конца хихикает, задорно косясь на омегу за рулем. Он впервые едет в Porsche, его можно понять. Чего понять нельзя, так это: — Ты трахался в ней? Слава богу, красный свет, потому что иначе хваленый Porsche можно было бы хоронить вместе с омегами в ней. — Чего?! — красного света даже хватает на то, чтобы Юнги шокированно уставился на пассажира. — Камон, такие тачки созданы для секса, — Хосок игриво ведет пальцами по черному кожаному креслу. Юнги привычно фыркает и мягко трогается, поворачивая на перекрестке. — Она слишком низкая. — Оправдания. Низкие потолки для любви не преграда. Глуповатый детский аргумент неожиданно доходит до своей цели. Внимательный взгляд Юнги устремлен на дорогу, но сам он мыслями совсем далеко. Во времена своего университета, когда только начал встречаться с Минхеком, но даже тогда в них не играла горячая молодая кровь. Секс всегда на кровати, в рамках исключения на диване, что впоследствии перенеслось на супружескую жизнь. Юнги всегда был уверен, что ему не нужны постельные эксперименты, хватает скучной классики — пока не кончил три раза той ночью перед судом. Всплывает закономерный вопрос: действительно ли он такой консерватор, или попросту единственный сексуальный партнер за всю жизнь не смог пробудить в нем истинное дикое желание? — А у тебя был секс в машине? — Конечно. В Kia Rio. Неясно, зачем Хосок уточняет марку автомобиля, но Юнги пробивает на смех. У кого-то, вон, даже в Kia секс замечательный, а некоторые свой Porsche ни разу не оприходовали. — Тебе понравилось? — Не очень удобно, но тут ведь главное желание, — честно отвечает Хосок. — Сам факт, что ты трахаешься в машине, как в каком-нибудь американском фильме, сильно возбуждает. Я еще пиздюк тогда был, лет 17, и мой первый парень купил себе тачку. Представляешь, как я перед друзьями хвастался? Да даже если бы он говновоз купил, я бы все равно трусы там снял. Хосок продолжает трещать о своем бывшем и как тот, напившись, уже через два месяца разбил свою ласточку, а Юнги натуральная грусть накрывает. У него нет таких историй из бурной молодости, потому что юность бурной вовсе не была. Скучной только, наполненной учебой и семейными вечерами. Все-таки надо как-нибудь потрахаться в машине. Просто для галочки. Все обследование у Хосока занимает 40 минут. Юнги к этому моменту заезжает к последнему клиенту. С ним надо только парочку пунктов в договоре обсудить, но с учетом дороги Мин сможет подъехать к клинике в лучшем случае через полчаса, о чем он сразу говорит Хосоку и предлагает оплатить такси. Омега отказывается и решает дождаться в кафе. Еще никогда Юнги так безалаберно не относился к работе. Клиента слушает вполуха, несколько раз переспрашивает одно и то же, отчего у альфы, наверное, сложился не самый приятный образ главы маркетингового отдела, но Юнги плевать. Хосок звучал очень грустным по телефону, а на любые расспросы отвечал тухлым: «При встрече расскажу». — И не переживай так сильно, хени. Там не то чтобы что-то серьезное. Юнги докручивает себя до мертвого плода. Потому что Хосок всегда такой, всегда слишком оптимистичный, ему и новости о смерти — «ну, ничего, справимся». Гонит омега 80 км/ч по самым оживленным улицам. Наверняка нахватал несколько штрафов, но все еще плевать. Там у Хосока, возможно, выкидыш. Юнги с резкого разворота въезжает на парковочное место и судорожно набирает Чона, в панике оглядывая предзакатную улицу. Звонок Хосок сбрасывает, но уже через несколько секунд выходит из небольшой кофейни неподалеку от медицинского центра. Он выглядит задумчивым и потрясенным. Юнги не может сказать, хороший ли это знак или ему придется проливать сегодня слезы вместе со вторым омегой. Дверь в салон открывается. Первое, что чувствует Мин — прохлада улицы и приторная сладость. Паника до сих пор не отпустила Хосока, заставляя выпустить от беспокойства феромон. Юнги стискивает руль до побеления пальцев, в горле забивается комок. Он не переживет потерю этого ребенка, не переживет разбитого сердца Хосока. Это же будет так дьявольски несправедливо. Нельзя так с омегами: когда уже готов, когда он уже любит, отбирать самое крошечное и ценное, что у него недавно появилось. Так просто нечестно! Че, напьемся? Ты же сам сказал, что это временно. Удивительно, как сильно можно ненавидеть себя в прошлом. А ведь они такими крутыми себя считали: «Посмотрите, мы беременные, и нам срать на свою беременность! Мы будем накуриваться до тошноты и напиваться, пока не сблюем». Тупорылые инфантильные придурки. И ведь Юнги старше, он должен быть мудрее, должен был остановить Хосока от тех глупых необдуманных пачек и бутылок, которыми стравливали свой организм. Сейчас остается только смотреть на понурый профиль омеги и молиться, чтобы все было не так плохо. — В общем, — Хосок прокашливается, стискивая папку с фотографиями после УЗИ, — это не Пумпа-Лумпа. Формулировка настолько пространная и абсурдная, что Юнги не то что не дышит, а даже не моргает. — А кто? Омега снова прокашливается, тянет время с такой интригой, будто собирается огорошить, что внутри него растет крокодил. — Это Пумпа и Лумпа. До Юнги не доходит. Во-первых, он до сих пор не может свыкнуться с мыслью, что кто-то в здравом уме может называть своего ребенка Пумпой-Лумпой, а во-вторых… А во-вторых уже не требуется, потому что до Юнги доходит. — Их двое?! Хосок стесненно поджимает губы. Теперь его состояние абсолютно понятно. Это не была грусть, которой Мин так испугался. Он был в замешательстве и шоке, что, в общем-то, сейчас переживает и Юнги, хотя не ему следующие полгода ломать спину из-за двоих растущих внутри себя людей. — Блять, я так и знал! — смятение Хосока быстро перетекает в стандартную истерику. — Я больше всего этого боялся! У Сухо есть брат-близнец, я не говорил? Неважно, сейчас говорю: у него есть брат-близнец. Тот, по-видимому, умнее него, потому что уже лет пять живет в Америке и мне очевидно надо было потрахаться с ним для качества потомства, но, как видишь, я силен только в количестве. Сука! — орет, надрывая глотку. — Как я их прокормлю?! Двое! Их двое, блять! Может, из меня еще семеро щенят и стадо коней вылезет для полного счастья? Хосок замолкает, только когда слышит смех. Почти беззвучный поначалу, который прогрессивно перетекает в скрипучий гогот без шанса остановиться. — Смешно тебе, хени, — хмуро стыдит Чон. Юнги пытается продышаться и взять себя в руки, но громкий, совсем неприсущий ему смех продолжает неконтролируемо лезть из него. — Прости-прости, — еле как хрипит сквозь приступ. — Это истерическое. Я… Омега падает лицом на руки, сложенные на руле, и еще добрую минуту сотрясается, пока безудержный смех не провоцирует резь в животе. Выступившие слезы слипают ресницы и слегка подмывают макияж около глаз. Юнги чувствует жар по всему телу, хлопковая рубашка прилипает к груди и спине из-за пота. — Извини, правда, — оклемавшись, сипит. — Это просто… я так перенервничал, пока ехал к тебе. Я самое страшное себе надумал, и когда ты сказал, что их двое, в смысле, дело не в болезни, не в смерти, это просто два ребенка, а не один, я… Это от радости. Я так рад, что все в порядке. Все же в порядке? Они здоровы? Хосок удивленно хлопает ресницами, неторопливо расплываясь в растроганной улыбке. Юнги редко таким можно увидеть: взбалмошным, эмоциональным, запинающимся. Он прекрасен в своем умении контролировать себя и все вокруг, но сейчас у него щеки порозовели, уложенные волосы растрепались, глаза взволнованно блестят. Хосок не может отвести глаз от естественной красоты этого омеги. — С ними все в порядке, — не скрывает благодарности в голосе. — Из того, что можно сейчас сказать, все хорошо. — А ты? Забота может довести до слез. Очень хороших слез. Хосок на грани того, чтобы собственным примером это подтвердить. — Тоже в порядке, — широченная улыбка по швам разрывает лицо. — Выписали витамины, чтобы поднять некоторые показатели, но ничего серьезного. С сердца окончательно сходит весь груз. У Юнги побочкой от недавней истерики руки трясутся, но он совершенно этого не замечает, пока накрывает своей ладонью острое колено Чона. — Тогда купим витамины и будем внимательно следить за здоровьем, — наставительно проговаривает, смотря прямо в глаза. — Это сейчас самое важное, Хосок-а. Просто оставайся здоровым. О деньгах не думай. Ты знаешь, я всегда тебе помогу. Юнги едва успевает закончить предложение, как его сносит чужое тело и вжимает в дверцу. Хосок душит своими объятиями. Они по силе у него всегда соразмерны глубине его эмоций. Стекло неприятно холодит затылок, ручка впивается в позвоночник, но Хосок в руках такой живой и горячий, что дискомфорт теряет всякое значение. — Хочешь их покажу? — Хосок смотрит счастливо снизу-вверх, поставив подбородок на грудь. — Конечно. Уже через секунду Чон сидит на своем пассажирском кресле и суматошно возится с конвертом, пытаясь как можно скорее достать фотографии. Толстые листы скрининга он вручает с гордостью школьника, который показывает родителям результаты безупречно сданного экзамена. Юнги был уверен, что ему придется состраивать умное лицо и делать вид, что действительно видит «вот в этом черном пятнышке» что-то человекоподобное, но реальность оказывается совсем другой. На скрининге все видно невооруженным глазом: ручки, ножки, голова. Два малыша лежат друг над другом. Тот, что повыше, отвернулся от камеры, поэтому разглядеть выходит лишь его затылок и немного профиль. Второй же благосклонно позволил запечатлеть себя со всех сторон, на паре фотографий даже приподнял руку, будто позируя. У Мина голова кругом идет. Его взгляд несколько раз бегает от листов до живота омеги и обратно. Как они могут там поместиться? Понятно, что при скрининге изображение значительно приближается и увеличивается, но уже сейчас это два сформированных человека, почти такие же, которые прямо сейчас проходят мимо машины. Живот Хосока совсем недавно округлился, при этом под одеждой беременность до сих пор незаметна. Для Юнги происходящее не иначе чем магия. Вопреки своей жестокости природа порой и впрямь творит удивительные вещи. Хосок с улыбкой наблюдает за сменой эмоций на лице омеги. Никогда еще он не был так горд. Каких-то пять минут назад Чон паниковал и тревожился, накручивал себя из-за будущего, ведь ребенка два, а значит, расходов в два раза больше, рисков в два раза больше, сна в четыре раза меньше. Однако Юнги прав: сейчас важно только здоровье, как малышей, так и родителя. И Хосока распирает от гордости и удовольствия, видя столько восхищения в сторону своих детей. Они замечательно растут, уже сейчас самые лучшие и красивые. Омега подползает ближе к Юнги и кладет голову ему на плечо. — Они прекрасные, да? Мин рвано кивает, стискивая в пальцах листы скрининга. — Да, Хоба, они очень красивые, — с дрожью в голосе. — Хени, ты что, плачешь? — удивляется Хосок и заглядывает в лицо, но Юнги еще ниже опускает голову, прячась за волосами. — Это ничего, это… — Хени, — Хосок смеется, уверенный, что омега просто растрогался, и крепко стискивает сутулые плечи, подбадривая. Но чем больше проходит секунд, тем выраженнее и громче становится плач. Юнги так стыдно за себя. Что с ним происходит? То хохочет, то рыдает, и все это за жалкие 10 минут, которые должны быть целиком посвящены Хосоку, а не растрепанным чувствам взрослого, уже давно не беременного омеги. А в голове продолжает биться паразитическая мысль: Мой ребенок был бы таким же красивым? Подло жалеть себя сейчас. Мерзко и эгоистично думать «а что если бы», когда сам принял роковое решение, дважды принял, двумя заходами таблеток. Чего теперь мучиться и жертву строить? Юнги себя и не жалеет, за него это делает Хосок, который все же догадывается о причине слез, отбрасывает на задние сиденья фотографии скрининга и нежно прижимает к себе, пытаясь всем своим худым телом накрыть и спрятать. От теплых ласковых поглаживаний по голове и спине Юнги легче и вместе с тем стократно хуже. Ему хочется, чтобы его избили, изнасиловали, в лицо плюнули, лишь бы перекрыть эту терзающую пустоту внутри. Плач перетекает в надрывный вой. Хосок бормочет что-то успокаивающее, любовно трепетное, целует в макушку и висок, больше всего мечтая забрать хоть частичку боли разрушенного омеги.