Башня дураков

«Тебе нужно к психотерапевту». Хосок талдычит об этом следующие два дня бесперебойно, пока Юнги морщит нос, вздыхает и пускается в длительный научный анализ состояния своего организма. Он всю ночь после скрининга думал и пришел к простому выводу — гормоны. Эструс всегда немного шалит с настроением омеги. Накинем сверху таблетки для аборта, которые атомной бомбой разрушают весь гормональный фон, и все встает на свои места. Очень логично и просто. — Хени, ты против психотерапии? — Конечно, нет. Я прекрасно понимаю, что психотерапия — важное направление медицины, которое наравне с хирургией спасает жизни. Но я также понимаю, что в моем случае помогут, скорее, гинеколог и эндокринолог, чем психоаналитик. Говорит он так, будто действительно собирается пойти ко всем обозначенным врачам, но — вот незадача — пойти он не может. Все еще есть риск доноса о некоем очень богатом омеге, который нелегально сделал себе аборт. Поэтому Юнги не делает ничего. Все так же работает, как крестьянская лошадь, и радует себя несколькими бокалами вина вечером. Каждый день. Хосок впервые чувствует себя в тысячу раз умнее и мудрее своего «взрослого независимого хени». Раздражает его не только безалаберность Мина, но и собственное бессилие. Сколько ни говори, сколько ни смотри косо, Юнги все равно будет делать по-своему, пока менталка не сотворит с ним что-то пострашнее нервного срыва. В субботу ЗАГС сообщает, что процедура расторжения брака завершена. Хосок узнает об этом ближе к 12 дня, когда заходит, только что проснувшись, на кухню и видит заставленный едой стол. Некоторые блюда он единожды ел в своей жизни, про остальные только слышал. На лице у Юнги, сидящего за столом, ни грамма прежнего плохо скрываемого уныния — только легкий макияж и та самая джокондовская улыбка богачей, еле заметная, но крайне самоуверенная. — И когда мы съезжаем из квартиры? — незатейливо уточняет Хосок, крадя из хрустальной миски парочку крупных зеленых виноградин. Юнги деликатно вскидывает бровь, без слов прося пояснений. Выглядит омега в своем черном шелковом халате так разнеженно, что очевидно, у него попросту нет желания лишний раз говорить. По-честному, Хосоку хочется спросить, а не курнул ли его хени с утреца что покрепче, чтобы вознестись так успешно к Всевышнему и звездам. Либо Мин добавил в свой кофе парочку ложек виски, что больше похоже на правду. — Хочешь сказать, что не заложил хату, чтобы все это купить?! — с набитыми щеками дурачится Чон, смахивая пару капель с губ. Виноград чертовски вкусный и сочный. — Да хотя бы это сашими! Оно долларов 200 стоит. Юнги все еще не заинтересован продолжать этот бессмысленный напускной диалог о своем состоянии, но ему и возмущаться сегодня лень, поэтому только уточняет: — 500. И это не самое дорогое на этом столе. Новая закинутая виноградина лопается во рту Чона, так же как и все представления омеги о банковском счете Мин Юнги. Хосок знал, что он богат, но не настолько же! — А что? Вместо ответа — кивок в сторону золотой жестяной баночки. Хосок щурится в попытках разглядеть надпись. Красивым курсивом на крышке выведено: «Икра белуги-альбиноса». Блять. А он, дурак, о холопской черной мечтал. Выражение лица у Хосока любопытнейшее: что-то среднее между шоком и гедонистическим предвкушением. Даже подобие потекшей слюны присутствует, правда это всего лишь виноградный сок, который в очередной раз не поместился у Чона во рту. Юнги пару секунд потешается с этой мимики: «хочется, да спросить неловко» — и все же подталкивает золотую банку ближе к краю. Хосок молниеносно хватается за чайную ложку и садится напротив. — Я сильно потратился, но у меня сегодня праздник, так что могу себе позволить. Хосок заинтересованно поднимает глаза, пока нос практически в самую икру засунул, жадно дыша. — Теперь я официально разведен. Информация Чону явно нравится. Омега растекается двусмысленной улыбкой и отставляет в сторону столь ценную для него баночку, чтобы опереться локтями о стол и проникновенно произнести: — Не так подаешь информацию, хени. Теперь ты официально свободный омега, — подмигивает, — и я могу предлагать тебе отсос без угрызений совести. Мин хмыкает: — Она и до этого тебя не грызла. — Конечно, — почти гордое. — Потому что надо не грызть, а сосать. Юнги по привычке закатывает глаза и отворачивается к окну. Дело уже давно не в морали, которую Юнги потерял примерно там же, где и литр крови при аборте. Ему банально не хватает умственных способностей, чтобы отвечать на столь грязный пошлый юмор. Хотя, казалось бы, глава маркетингового отдела крупнейшего рекламного агентства. — Но я поздравляю тебя, хени! — Хосок салютует ложкой с икрой, прежде чем с наслаждением запихнуть ее в рот. — Ты эталон феминизма и омежьей эмансипации. Самый сильный омега из всех, кого я знаю, без шуток. Только не стоит ради своего уголовника пить с утра. Весь флер томного спокойствия и королевской невозмутимости за секунду слетает с Юнги. Язык колет в желании соврать. С другой стороны, почему он вообще обязан оправдываться? — Сегодня суббота, а у меня праздник, — твердо заявляет и поднимается, подхватывая со стола кружку с допитым кофе, как какую-то улику. Хотя это она и есть, просто сейчас уже бесполезна. Хосоку даже не потребовался его любопытный нос, чтобы все понять. — И вечером ты наверняка планируешь продолжить пировать, только с большим масштабом, — прилетает в спину. Кружка с громким звоном приземляется в раковину. Юнги опирается о столешницу, глубоко надрывно дыша. То, в чем его подозревает Хосок, позорно. Алкоголизм — болезнь бедняков и падших людей. Неважно, что собственный отец не представляет свое утро без кофе с коньяком. Можно также сделать упущение на родного папу, у которого любой ужин сопровождается несколькими фужерами вина. Юнги логичным образом собрал в себе привычки родителей. Вот и все. Простые традиции. — Не начинай, Хосок, — развернувшись, просит. — Хотя бы не сегодня. В глазах Юнги мелькает знакомая глубоко зарытая тоска. Хосока радует это. Значит, не настолько его хени погрузился в самообман, чтобы напрочь закупорить крайне важные чувства. Вместе с тем жалко становится старшего омегу неимоверно. Ум и глупость, мужество и страх сплетаются внутри него чрезвычайно паршиво. — Хорошо, — условие «не сегодня» Хосок принимает вполне легко. День и правда знаменательный. — Тогда ты тут пока празднуй, а я после завтрака сяду за работу. Мне неебически прибыльный проект подкинули. Вечером к тебе присоединюсь. На последних словах омега пихает в себя еще одну щедрую горсть икры, поднимается и разворачивается в сторону ванной, чтобы почистить зубы и нажраться от пуза без утреннего привкуса во рту. — Вообще-то, я хотел предложить тебе пройтись по магазинам, — несмотря на осадок после разговора Юнги все еще мечтает о старом-добром шоппинге, после которого отвалится спина. — Куплю тебе что-нибудь красивое. Маршрут Хосок перестраивает мгновенно. Резво развернувшись на пятках, он опирается ладонью о стену и тянет сытую довольную улыбку. — За отлиз любой каприз, хени? Удивительно, но даже после такого Юнги не собирается забирать свое предложение назад. — Я думал, ты только по отсосам. — Обижаешь, — хвастливо фыркает Чон. — Я очень талантливый и функциональный мальчик. Рекомендую как-нибудь испытать на собственном опыте. Завтрак по итогу занимает два часа, потому что сначала Хосок сметает половину стола за 20 минут, а затем, с трудом дыша, ползет до дивана, чтобы с предсмертным хрипом улечься лицом к телевизору. Еще никогда Чон не выглядел настолько беременным. Округлившийся живот, увеличившийся раза в два после завтрака, выглядывает из-под пижамы, под поясницей подушка для комфорта, в руке открытая пачка чипсов, которую омега только изредка нюхает — конкретно в рот больше ничего не лезет. Юнги на время сиесты решает поспать. Хосок все равно, обожравшись, ленится даже языком пошевелить. На кровать Юнги практически падает и засыпает, как только голова касается подушки. ЗАГС разбудил его в 8 утра, чтобы сообщить о завершении развода. Новость за секунду взорвала количество серотонина в организме. Юнги не то что спать, даже лежать больше не мог. Часа полтора омега провел в ванной, прихорашиваясь с туповатой улыбкой на лице, дальше порывисто заказал продукты на две тысячи долларов, после сделал себе кофе с виски и сидел на кухне все с той же бестолковой улыбкой в ожидании Хосока. После полудня недосып настойчиво о себе напомнил. Так еще и этот разговор на кухне с нескрываемым намеком на развивающийся алкоголизм. Юнги вмиг все силы и бодрость потерял. Стало стыдно из-за своего поведения, спонтанности, радости, этих дорогих продуктов на столе. Будто он вообще не имеет права радоваться в такой форме и по таким случаям. «Не стоит ради своего уголовника пить с утра». Может, ему и правда нужен психотерапевт. Дневной сон едва ли помогает. Юнги будит Хосок, который сильно перепугался из-за спящего омеги. Мин не кричал и не плакал — просто беспокойно метался. На вопрос, что такого страшного снилось, Юнги честно жмет плечами. Он не помнит, но учитывая тяжесть пробуждения и осадочную тревогу после сна, явно ничего хорошего. Организацию по сборам с живой ретивостью берет на себя Хосок. Видя меланхоличность своего хени, за него собирает ему сумку, изредка уточняя, что еще нужно положить. Затем он идет еще дальше — взяв Юнги за руку, ведет его в гардеробную, где с критичностью самого высокооплачиваемого дизайнера подбирает аутфит. Настроение у него на total black, поэтому Юнги даже из принципа не сопротивляется. В результате на Мине зауженные джинсы и водолазка с высоким горлом. От комментария Хосока «блять, первый и последний раз так одеваешься, ты слишком горяч» настроение резко взлетает вверх. На Чоне, к слову, карго-джинсы и бомбер с серебристыми заклепками. Выглядит он на уровень своего же комплимента — слишком горяч, что довольно странно думать в сторону беременного человека, но есть что есть. Перед самым выходом Хосок резко притягивает к себе Юнги и кладет локоть тому на плечо, позируя перед зеркалом в пол. Вообще Юнги не большой любитель делать селфи, если только для дедушки, который регулярно просит у внука парочку фотографий, чтобы хоть вспомнить, как он выглядит. Но сейчас грех не сфотографироваться. Два красивых омеги тесно стоят друг к другу в дорогой квартире, в не менее дорогих люксовых шмотках. Они выглядят как пара или те самые дерзноватые бэстис, которые с виду должны буллить всю школу, а по сути держатся ото всех особняком, самим своим существованием заставляя о себе шептаться. Юнги нравятся оба варианта. В торговом центре Хосок первым делом предлагает выбрать одежду для Юнги, потому что сам он не решил, что хочет. Мин не видит в этом плане никаких проблем ровно до того момента, пока они не переступают порог магазина. Первое время Хосок пытается прилежно молчать, но около примерочных не выдерживает и вываливает все накопившееся возмущение: «почему опять так скучно?», «ты же сам хотел сменить гардероб!», «возьми хоть что-то веселое». Юнги любовно прижимает к груди четыре выбранных костюма и думает, что единственное веселое, что подходит его настроению, это клоунский нос. Во-первых, костюмы ему идут, он выглядит в них солидно и эффектно, что имеет большое значение в бизнес-среде. Во-вторых, он большую часть времени проводит на работе, а там в сланцах и трениках не походишь. И в-третьих, очень даже у него все весело! Один пиджак покрыт стразами по кромке, второй костюм светло-серого цвета, третий в красивом медовом оттенке, последний классический черный, но их никогда мало не бывает. Хосок не согласен. Он по виду натурально оскорблен и все же в новый спор не пускается, ограничившись осуждающим взглядом. Этот взгляд преследует Юнги следующие пять магазинов. Игнорировать их удается с трудом, и то напоследок омега предлагает Хосоку самому что-то для него подобрать. Нежно-розовая рубашка, белые джинсы и плетеный разноцветный кардиган в теплых тонах — примерно то, чего следовало ожидать. Что удивляет и в некотором роде смущает — черные удлиненные шорты из брючной ткани и колготки в крупную сетку. — У тебя очень красивые коленки, хени, — Хосок профессиональным взглядом осматривает закрытые ноги омеги. — Раз в сто лет их стоит показывать миру. — Но не таким развратом же! — Тебя в монастыре что ли воспитали?! Сейчас все так ходят. Скажи спасибо, что юбку тебе не притащил, — при слове «юбка» Юнги покрывается красными пятнами стыда, заставляя Хосока закатить глаза. — Хени, я не буду тебя заставлять, если не хочешь, но уже сейчас говорю: ты будешь выглядеть охуенно в этих шортах и колготках. Да, сексуально. Но тебе 27 лет. Ты свободный омега. Что плохого, чтобы слегка раскрепоститься и показать красоту своего тела? Речь вдохновляющая. Она трогает Юнги настолько, чтобы все-таки купить чертовы шорты с колготками, но с мыслью «когда-нибудь никогда». Вряд ли в его жизни состоится событие, куда он сможет без зазрений совести явиться в этом блядском луке. — Ты решил, что хочешь? Пакеты оттягивают руки. Юнги бы уже сейчас поехал домой, но он пообещал что-то купить Хосоку и не выйдет из торгового центра, пока не сдержит свое слово. — Хочу есть, — раздается ноющий ответ. Вздохнув, Юнги ведет омегу в Старбакс. С сэндвичем в одной руке и тыквенным чаем в другой Хосок выглядит в тысячу раз счастливее, чем 10 минут назад. Себе Мин берет американо со льдом. — Ну, так что? — Да из шмоток мне ничего не надо, — с громким чавком размышляет Хосок. — Я очень избирателен в одежде. Выбираю только то, что мне реально нужно и что точно будет сочетаться с большей частью моего гардероба. Пока все есть. Юнги искренне удивляется такому подходу. До настоящего момента Хосок не казался ему настолько осознанным в покупках. — Это сейчас. Через несколько месяцев ты не влезешь ни в одну свою вещь. Чон отхлебывает из стакана и фыркает: — Хени, ты видел мое барахло? У меня такой оверсайз, что я могу в нем и тройню выносить. Крыть нечем. Некоторые вещи омеги размером с палатку, в них поместятся два беременных Хосока. И все же подарить что-то хочется. Юнги не раз благодарил Чона за его помощь и поддержку, но слов недостаточно. Возможно, это еще один пример издержек семейных традиций, которые Юнги с пеленок выносил — говорить «спасибо» материально, а не вербально. — Хорошо, ты не хочешь одежду. Но, может, есть что-то, о чем ты всегда мечтал? Обувь, аксессуары, какой-то новый опыт? — Вообще, — Хосок застенчиво откладывает наполовину съеденный сэндвич, — я всегда мечтал о длинных волосах. Я даже фильтр в ТикТоке пробовал, и мне точно идет, но с этим делом такая параша: самостоятельно отращивать очень долго. Так еще всегда наступает момент, когда волосы той уродской длины, которая тебе совсем не идет или ее неудобно укладывать, и тут остается либо выждать, либо отстричь все нахрен. Мне никогда не хватало терпения, поэтому я тупо срезал все патлы и продолжал мечтать о длине до лопаток. Никакой конкретной просьбы Юнги не услышал, поэтому приходится додумывать. — Так ты хочешь… наращивание? — Ну типа, — Хосок неловко жмет плечами. — Но это достаточно дорогая процедура, так что… — Да на деньги плевать, — трясет головой Мин. — Здесь есть хороший салон. Моя компания семь лет назад разрабатывала для него рекламную стратегию, и я могу ручаться за качество. Вопрос в другом: высидишь ли ты четыре часа? Об этом Хосок явно не думал. У омеги в ужасе распахиваются глаза. — Четыре часа?! — Примерно столько. Это кропотливая работа. — Да у меня спина отвалится! — возмущается Хосок и рассерженно складывает на груди руки. У него была мечта! Он был уверен, что сумел поймать ее за хвост. Юнги нечем помочь. Он с радостью выложит любые деньги на хотелки Хосока, но все легкодоступное он не хочет, а на все сложное у него не хватит терпения и беременной выдержки. Возможно, им просто стоит ограничиться ситуативными желаниями в роде икры белуги. — Слушай, но ведь не обязательно наращивать, — от новой идеи у Хосока заговорщически загораются глаза. — Купи мне парики. — Парики?! — Ага, — омеге явно кажется это блестящей задумкой. — Мне не надо будет нигде сидеть четыре часа, так еще я смогу менять внешность под настроение! Это идеально, хени! Хосок так счастлив только от мысли, что Юнги не остается ничего другого, кроме как принять его желание, хоть оно и звучит крайне сомнительно. В салоне париков они проводят целый час. Чон меряет все, на что падает взгляд. Поразительным образом ему идет практически все: от классического блонда до инопланетно зеленого пикси. Выбирает он по итогу три варианта: короткий ярко-красный, чуть удлиненный каштановый и пепельный блонд до лопаток, как и мечтал. Выходит из салона Хосок в последнем. Юнги не может перестать думать, что омега в этом образе похож на сказочного эльфа. Он удивительно красив.

***

Скромный праздничный ужин превращается в карнавал. Конечно же, из-за Хосока. Юнги планировал поужинать, часик поболтать и разойтись по спальням. Он с 8 утра на ногах, а дневной сон будто сработал в обратную сторону и выжал еще больше сил. Вернувшись домой, омега первым делом направляется на кухню, где под фужер вина принимается за готовку. Он успевает замариновать свинину, нарезать овощи, уложить закуски в аккуратные пиалы и выпить два бокала красного полусухого, когда за спиной материализуется Хосок и — прикусывает его ухо. Омега не знает, чему больше возмущаться: что Чон легко и нагло простимулировал его эрогенную зону или что он его, блять, укусил! Высказаться ему, естественно, не дают и уже через секунду тащат в гостиную, где уже разложены наряды для предстоящего празднества. При виде собственноручно купленных шорт и колготок Юнги бледнеет. — Хени, я ж тебя знаю, ты никогда не найдешь повода, чтобы решиться надеть это. Сегодня у тебя праздник, сам говорил. Так к тому же смотреть на тебя буду только я, некого стыдиться! — Звучит так, будто ты просто хочешь поглазеть на мои голые ноги, — смущенно бурчит Мин. — Как догадался? — самым счастливым голосом. Два фужера вина бьют в голову ровно в эту секунду. Вся затея неожиданно кажется крайне заманчивой, а в словах Хосока находится более чем разумное зерно. Сегодня хочется быть открытым и развязным, хочется вылезти из своего кокона в виде строгих костюмов и показать не то чтобы глубинную часть себя, но хотя бы кожу. Отражение в зеркале пугает. Юнги не уверен, в хорошем смысле или плохом. На него кто-то другой смотрит. У омеги в зеркале регулярный секс, он с наслаждением ловит на себе заинтересованные взгляды, он не стыдится в себе ничего — давно все комплексы проработал — и смотрит на жизнь не иначе как на парк аттракционов. Это в отражении. Реальный Юнги с легким дискомфортом тянет ткань шортов вниз, пытаясь прикрыть хотя бы миллиметр бедер. Нелепая попытка с учетом черного кроптопа, который до середины ребер открывает живот. Весь образ смотрится отлично. Колготки оказываются на завышенной талии, поэтому на несколько сантиметров выглядывают из-под шорт. Но больше всего внимания привлекают, конечно, худые ноги с выпирающими коленками, тесно обмотанные крупной сеткой. — Я похож на шлюху. — В любом омеге должна сидеть небольшая шлюха, — раздается из-за спины. — Шлюха, которая знает себе цену. Как и днем, Хосок становится по правую сторону и по-хозяйски укладывает локоть на плечо второго омеги. Чон тоже прихорошился. На нем ядовито зеленая полупрозрачная водолазка, которая настолько укороченная, что буквально ему под грудь, и длинная черная юбка на завышенной талии. При этом Хосок так и не снял свой длинный пепельный парик, который после укладки и расчесывания выглядит, как натуральный. — И почему я не удивлен, что в твоем гардеробе есть юбка? — ироничное, хотя глубоко в себе Юнги чрезвычайно впечатлен. — На самом деле под ней защитные шорты, но никакой порядочности они не добавляют, — Хосок смеется и выводит в сторону голую ногу, демонстрируя разрез до тазовых косточек. Что ж, нет, теперь Юнги по-настоящему впечатлен. Поразительно, что под конец третьего месяца, вынашивая чертову двойню, Хосоку удается сохранить роскошную стройную фигуру. Возможно, ему не повезло с семьей, но с генами точно. — У тебя тоже очень красивые ноги. Хосок удивленно моргает. Юнги довольно скуп на комплименты, хвалит, только когда искренне хочет, когда восхищение из него само собой вырывается. Оттого комплимент ногам настолько ценный и смущающий. Значит, он и впрямь находит их привлекательными. Хосок прижимается лбом к виску Мина, пряча покрасневшие щеки. Через час про стыд забывают оба. После плотного ужина в виде свинины в кисло-сладком соусе, десятка закусок и бутылки вина омеги заваливаются на диван и двумя слипнувшимися бревнышками чешут языками. Хосок по понятным причинам не пил, но пьяное дыхание Юнги так сильно пропитывает воздух, что даже беременного трезвенника заражает. В псевдо-пьяном состоянии Чон намеревается примерить на Юнги свой парик, чтобы посмотреть, как его хени будет выглядеть с длинным блондом, но внезапно встречает сильное сопротивление. Здесь-то Мин и рассказывает, как в свое время отстриг 30 сантиметров длины. — Все мои родственники-омеги поголовно ходят с длинными волосами. Это что-то вроде нашей марки, элитарной особенности, которая проводит черту между нами и плебеями. Моя стрижка стала маленьким бунтом. Это единственное, что я мог себе позволить в 15 лет. Возможно, это покажется чем-то слишком глупым и простым, но мои короткие волосы до сих пор знаменуют самый масштабный протест в моей жизни. Хосок, лежащий у Мина на плече, слегка приподнимается и смотрит так глубоко, будто все переживания и волнения насквозь видит. — Ты молодец, хени. И я знаю, что это было для тебя совсем не просто. Юнги благодарно улыбается. Чон никогда не ленится похвалить, ему любого пустяка достаточно, чтобы гордо посмотреть на человека, крепко обнять и с ног до головы осыпать всеми комплиментами, которые знает. Юнги всякий раз цепенеет от этого. Ему всегда казалось, что нельзя хвалить за мелочи — только за по-настоящему впечатляющие результаты. Хосок своей ежедневной крошечной похвалой доказывает обратное. — И тебе очень хорошо с твоей нынешней длиной, — продолжает задаривать своим теплом Чон. — Уверен, ты выглядел фантастически с волосами до жопы, но твоему миленькому лицу подойдет любая стрижка. Приятно, но в этот раз мимо. Юнги саркастично фыркает и неуклюже тянется за телефоном на кофейном столике. Поиск занимает от силы пять секунд. Нужная фотография лежит в запароленной папке, которая была создана исключительно для этого снимка. Еще никому Юнги ее не показывал, не считая, конечно, собственных одноклассников, у которых она приклеена в общий выпускной альбом. — Так я выглядел после того, как постригся, — трагично сообщает Мин и разворачивает экран в сторону Хосока. На молниеносный хохот Юнги реагирует со смирением опытного буддиста. Он бы и сам позабавился с этой нелепости на голове, если бы она не принадлежала ему. Сейчас же, спустя 12 лет, Мин способен принять практически любую реакцию, даже такую, как у Хосока, когда омега переходит с крикливого гогота на беззвучный смех и надоедливой змеей извивается под боком. — Ты похож на лишайного ежа, — хрюкнув, сипит Хосок, — который попал под газонокосилку. Как ты вообще сумел такое сотворить? — Я стригся ночью в темной ванной, причем очень быстро, чтобы меня не заметили, — с румянцем на щеках защищается Юнги. Хосок с дрожью выдыхает и смахивает выступившие слезы. Спонтанные смешки продолжают по инерции из него вырываться, но омега хотя бы может теперь дышать и разумно мыслить. — Подожди, ты в школьной форме? — приглядевшись, восклицает Хосок. — Ага, — безнадежный кивок. — Я как-то позабыл, что через три дня у меня должна была быть фотосессия для выпускного альбома средней школы. В глазах Хосока проблескивает сожаление, что выглядит довольно странно на фоне его поджатых губ, которыми он пытается остановить новый приступ смеха. При этом омега продолжает любовно рассматривать фотографию, как старый снимок своего покойного дедушки. Противоречивость его эмоций смущает в первую очередь Юнги. Тут либо смеяться, либо сопереживать, либо умиляться — Хосок выбрал весь спектр. — Нет, ладно, стрижка говно, не буду врать, — Чон переходит на ученый тон. — Возможно, если бы не залысины, все смотрелось бы не так плохо, но есть что есть. Проебался, да. Но, хени, ты все еще красивый. Уродство оно на то и уродство, что все портит, но в твоем случае тебя спасает лицо. Даже с этим обоссанным ежом на голове видно, что ты пиздат. Юнги лениво моргает, за секунду проживая весь диапазон человеческих эмоций. Ощущение, что его облили говном из ведра и сразу после этого нежно потрепали по щечке, назвав самым милым мальчиком. Сумятица внутри выходит наружу литым безэмоциональным спокойствием. — Спасибо, — вежливо проговаривает, после чего осторожно вытягивает из пальцев Чона телефон и кладет его обратно на столик, красноречиво заканчивая разговор. — Хени, ты реально крутой! — впрочем, Хосок не собирается замолкать. — Нужно много мужества, чтобы пойти против собственной семьи, и твердо стоять на своем, даже когда результат вышел откровенно поганым. Я и не подозревал, что ты был таким бэд-боем бунтарем! Юнги смазано улыбается, вспоминая то безумное время своих 15 лет. Он гордился собой и гордится до сих пор. Плевать на хреновую стрижку и испорченную фотографию в альбоме. Он смог отстоять свои границы. — На самом деле та стрижка была единственным нарушением семейного закона. В остальном я был послушным омегой с накрахмаленным воротничком. — Да ладно! — Хосок от неверия поднимается, садясь с поджатыми ногами. — Хочешь сказать, ты не пробовал курить, не нажирался в подъезде дешевым пивом, не сосался со стремным полудурком, чтобы доказать себе, что крутой и взрослый? Юнги забавляется с того, как наивно Чон слил всю свою подростковую биографию. — Только курил, — качает головой. — Тайком крал у отца сигареты лет с 17. — А альфы? — коварная ухмылка веселит Мина еще больше. Хосок пытается покопаться в грязном белье у человека, у которого надушено все, вплоть до трусов. Он снова отрицательно мотает головой: — Я впервые поцеловался с Минхеком. Девственности тоже лишился с ним. Хосока глючит. В глазах горит кричащее Error 404, а рот распахивается, как бесполезная сквозящая форточка. — Я был уверен, что ты супер опытный би! Мин оторопело дергается и на эмоциях приподнимается на локтях: — Чего?! — От тебя веет би-энергетикой, хени, ты не можешь с этим поспорить, — многозначительно хмыкает. — Да и целовал меня в клубе ты с большим знанием дела. На каждое новое слово глаза Юнги все больше начинают походить на идеальную окружность. — Я просто хорошо целуюсь! — Лапал ты меня тоже неплохо, — многозначительно вскинутая бровь. Ложь! Юнги мало что помнит, но он точно не мог никого лапать. Ни один алкоголь не способен довести его до такого состояния. — Хватит выдумывать! — О, хени, — сладко пропевает Хосок, с изяществом кошки опуская голову на чужое плечо и пристраиваясь под боком. — Зачем мне выдумывать? Я жопу три дня не мыл, чтобы сохранить воспоминания о твоих руках на ней. Улыбка у Хосока слишком коварная и бессовестная. Парадокс в том, что с такой миной Чон может как говорить чистую правду, так и нагло ссать в уши своей разыгравшейся фантазией. В этот раз Юнги предпочитает выбрать второе. У него и так менталка шалит, не хватало еще мучений по поводу своей ориентации. — То есть у тебя был опыт с омегами до меня? Мин четко понимает, что нужно сменить тему, но вот формулировку он, возможно, выбирает не самую удачную, потому что карие глаза напротив загораются еще большим озорством: — О, Юнни, ну не ревнуй, — дразняще тянет. Юнги цокает так громко, что десну себе отбивает. У него есть четкое подозрение, что Хосок тайком выпил баллон чистого спирта и теперь вообще не мыслит, что говорит. И это без учета сладкого «Юнни», на которое Хосок по возрасту не имеет права. Хотя уж лучше так, чем «ебаный Черчилль». — Мне просто интересно. Юнги не консерватор по своим личным убеждениям, он никогда не воспринимал однополые пары как нечто постыдное или мерзкое. Он относится с толерантным равнодушием ко всему, что его не касается. Другой вопрос, что воспитали его именно что консервативно. Оттого не было и мысли, чтобы задуматься о собственной ориентации, изучить свою сексуальность, пососаться лет в 16 со стремным полудурком на худой конец. Спустя два года брака, который принес разрушительный развод и полное неудовлетворение своей романтической и постельной жизнью, интерес в Юнги просыпается. Такой по-детски наивный и застенчивый, как если в 6 лет спросить у родителей «а откуда берутся дети?». — Да конечно были, — как нечто очевидное отвечает Хосок. Блестящие от алкоголя глаза Юнги широко распахиваются и вспыхивают нескрываемым любопытством — точно хочет продолжения и деталей. Вздохнув, Хосок разворачивается на спину и сгибает ногу в колене для более удобной мыслительной позы. Это единственное, что на пару процентов отвлекает внимание Юнги от предстоящей увлекательной истории, потому что сгибает он именно ногу с разрезом. — Не жди чего-то душещипательного и дорамного, окей? Единственный раз, когда я что-то чувствовал к омеге, был в школе. И то это, скорее, был сильный краш. Я очень залипал на своего учителя по алгебре и геометрии. Юнги хмурится в своей излюбленной подозрительной манере: — Надеюсь, это была односторонняя влюбленность? — Да Господи, конечно! — усмехается Чон, поражаясь, что в паре простых предложений омега сумел разглядеть педофилию. — Но я уверен, он даже сейчас не обратил бы на меня внимания. Типа, он был очень крутым. Такой дрыщеватый, но из разряда «я проткну своей костью тебе горло». Молодые учителя всегда привлекают внимание, но Квон Джиен был совершенно на ином уровне. Он смешно, иногда жестковато шутил, мог заткнуть любого задиру в классе, довольно сурово разъяснял нам, какая жопа нас ждет в будущем. В то же время Квон-ним был справедливым и поддерживающим. Никогда не отказывал в разговоре после уроков, чтобы, знаешь, перетереть за жизнь, обсудить психологические травмы. Я, естественно, частенько этим пользовался, — Хосок выразительно ведет бровью. — Еще одевался он классно, по всем трендам. И лицо у него было таким… не альфьим, но черты очень резкие и острые. В одни дни его хотелось взять на руки и повести под венец, в другие — упасть перед ним на колени и жестко отсосать. Не тех подробностей Юнги ожидал. В общем-то, что просил, то и получил, но как-то весь их разговор внезапно начинает раздражать. Преимущественно раздражает Квон Джиен, который был настолько космически крут, что Хосок до сих пор вспоминает о нем с придыханием. — И как скоро твое желание ему отсосать ушло? — еще одна ошибка в формулировке, которую вполне можно оправдать выпитой бутылкой вина, вот только глубоко в себе Юнги искренне считает, что должен быть единственным адресатом шуток Хосока про отсос. — Как из школы выпустился, — простодушно жмет плечами Чон. — Он перестал мельтешить перед глазами и чувства быстро прошли. Хотя я все еще считаю его секси. — А дальше? Юнги в душе не знает, почему продолжает этот досаждающий его диалог. Неприятного ревностного жжения в груди с каждым словом все больше. Вместе с тем этот огонь внутри разжигает все больший интерес. — С другими омегами? Там уже совсем просто, стандартная история. Каждый раз, когда очередной долбоеб разбивает мне сердце, я злюсь на весь альфий род и думаю: «Да ебитесь вы все конем. Теперь я буду встречаться только с омегами». Несколько пьяных поцелуев, секса на одну ночь и меня находит очередной рэдфлажный хмырь, с которого я против своего желания теку. И так по кругу. То есть омеги для меня — тихая гавань, где я набираюсь сил и зализываю раны. К великому сожалению, из всех бывших партнеров-омег ни один не вызывал во мне чего-то большего, кроме сиюминутной симпатии и короткого желания. Хотя многие из них были лучше моих бывших-альф вместе взятых. Такая вот ущербная бисексуальная несправедливость. — В чем? Хосок поворачивает лицо, вопросительно вскидывая бровь. — Ты сказал, что они были лучше твоих альф, — Юнги приходится прокашляться, чтобы убрать неожиданную хрипоту в голосе. — В чем лучше? — Да во всем. В разговорах, поведении, отношении ко мне, — Хосок призадумывается на пару секунд, вспоминая прошлые интрижки, и внезапно хмыкает. — В сексе. Если хоть один из партнеров достаточно опытен, то секс между омегами длится часа полтора, чаще больше. — Сколько?! Секс в тачке. Секс под травой. Многочасовой секс с омегами. Миново «сколько» даже не про длительность омежьих постельных ласк, а, скорее, про: «Сколько я, блять, упустил в своей жизни?!». Более важный вопрос — все ли люди могут похвастаться таким богатством сексуальных приключений или Хосок один такой решительный и социально-ориентированный? — Хени, ну ты сам подумай, — голос Хосока понижается до мурчащих соблазнительных ноток. — Свободных отверстий в два раза больше, как бы ужасно это ни звучало, и вы оба с радостью пользуетесь всеми без тупых стереотипов. А во-вторых… Юнги, честно говоря, и первого хватило. Худший способ сказать «мы меняемся». Но у Хосока на «во-вторых» большие планы и эту причину он, к ужасу Мина, хочет не рассказать, а показать. Когда омега перекидывает через него правую голую ногу и садится на бедра, Юнги каменеет. Пошлость позы закручивает пьяные мысли в крепкий жгут и отправляет их в центрифугу, разнося до безумных скоростей. Юнги перестает думать в принципе. Вся мыслительная работа сводится к передаче поражающей картинки из глаз прямо в мозг. Хосок сидит на бедрах, как на троне. Пепельные волосы красивыми волнами обрамляют лицо, покатые плечи в полупрозрачном лонгсливе игриво приподняты, правая нога, согнутая в колене, до самого бедра оголена. Юнги вдыхает воздух с такой редкой частотой, будто он отравлен. Хотя самыми отравляющими и гипнотическими свойствами здесь обладает явно Чон Хосок, который за секунду переменил атмосферу в комнате с юмористично-смешливой на соблазнительно-томную. — А во-вторых, хени, — сладко растягивает слоги Чон, — как бы наше общество ни стремилось выставить альф как секс-машин, самая богатая сексуальная фантазия и желание целиком изучить свое и чужое тело именно у омег. У нас больше выдержка, мы легче возбуждаемся, мы способны кончить несколько раз за короткое время. Настолько раскрепостить твое тело, пробудить все тайные желания, найти каждую скрытую точку, которая до сквирта тебя доведет, способен только такой же омега. Комната плывет и вертится. Даже черты лица Хосока мутнеют, отражаясь в кристаллике глаз нечеткой ребристой картинкой. Единственным по-настоящему реальным остается лишь медовый завлекающий голос, в котором секса больше, чем у Юнги за всю жизнь было. Омега не просто слышит — он чувствует все то, о чем Хосок говорит. Низ живота приятно сводит, дыхание прерывистыми выдыхами вырывается из губ, температура повышается, и Юнги не знает, чего хочет больше: скинуть омегу со своих бедер, чтобы поскорее прийти в себя, или попросить не останавливаться, чтобы заполучить продолжение. Хосок, однако, право выбора не оставляет. Он находит холодные ладони Юнги, переплетает пальцы и мягко, дразняще медленно ведет их вверх вдоль подрагивающего тела, не разрывая зрительный контакт. — Поэтому порой и полутора часов не хватает, хени, — на грани шепота воркует. — Вы играетесь, долго нежно целуетесь, изучаете друг друга руками, губами, языком. Чаще всего впервые вы кончаете из-за ласк, так и не прикоснувшись к главному. А затем вы начинаете бороться, кататься по постели, пытаясь оседлать и довести до настоящего оргазма первым. Секс не всегда нежный, как многие представляют. Он может быть грубым и жестким, если потребуется. Тебе достаточно попросить партнера-омегу, и поверь, тебя трахнут жестче и отшлепают сильнее, чем любой знакомый тебе альфа. Последнее Хосок выдыхает в лицо, крепко держа ладони Юнги над его головой. У Мина скованы руки, тело придавлено чужим, грудь едва поднять получается из-за недостатка кислорода и лежащего на ней Хосока, и тем не менее выбираться из этой клетки нет ни крупицы желания. Юнги бы постыдился — и своего усилившегося запаха, и дыхания рваного, и жара внизу живота, который совсем скоро выльется откровенной эрекцией, вот только Хосок выглядит не лучше. Омега без конца облизывает губы, будто желая напиться, остервенело бегает взглядом по лицу под собой, ерзает слабо, но в отчаянной нужде. И запах его, кисло-сладкий, возбужденный, Юнги тоже чувствует. Как чувствует неистовое желание, какое еще ни разу в жизни не испытывал. — Поцелуемся, детка? Хосок спрашивает с легкой усмешкой. В этом несерьезном звучании слышится страх и продуманный план: если встретит отказ, с легкостью сведет все к шутке. Юнги не смешно. У него тело печет, как в животную течку. Руки над головой потряхивают в желании вырваться из захвата и вплести пальцы в сказочно серебристые волосы. Юнги не переживет эту «шутку», потому, ни секунду не думая, вытягивает шею и первым накрывает горячие губы. Как в прошлый раз. Воспоминания яркими кадрами всплывают в голове. Игривое и очень громкое «поцелуемся, детка?» в попытках перекричать музыку в клубе. Головокружение и безумная прыть, до сих пор несвойственная, которая подтолкнула Юнги поцеловать первым. Как в прошлый раз. О, теперь Юнги вспоминает. Пока сталкивается своим языком с чужим, пока ловит губами надрывные вдохи и аккомпанирует им своими полустонами, чувствует, как совершенно не может контролировать собственные руки. Хосок явно не соврал: Юнги лапал его. И если 15 минут назад Мин гордо противился таким обвинениям, сейчас он не противится ничему и с наслаждением опускает руку на голое бедро Чона. Омега над ним вздрагивает, выдыхает прерывисто и с агрессивным усердием врывается языком в чужой рот, практически сталкиваясь зубами. Может ли поцелуй быть лучше секса? В голове Юнги красными буквами мигает гигантское «Да», пока где-то далеко, совсем на подкорке, тихий голос с сожалением шепчет, что, кажется, он, Мин Юнги, семь лет своей жизни отдал совершенно не тому человеку. Не нужен был ему никакой Ли Минхек. Возможно, никакой другой альфа ему не предназначен. Ему нужен омега, Чон Хосок, которого хочется целовать жадно до скончания всех вселенных, которому хочется отдаться, а после вжать уже его в диванные подушки и довести четкими грубоватыми толчками до оргазма. Досада щекотливо грызет внутри. Однако ее с головой покрывает сводящее с ума возбуждение. Юнги ползет рукой выше, где заканчивается разрез юбки, и встречает преграду в виде защитных шорт. Они видятся незначительным раздражающим пустяком. Без каких-либо угрызений совести омега заводит ладонь под ткань и грубовато сжимает гладкую ягодицу всей пятерней. Хосока подбрасывает как от электрошока. Крупно сдавленно выдохнув, он в порывистой мести прикусывает линию челюсти и тут же покрывает пульсирующее от легкой боли место смазанными крошечными поцелуями. Юнги нещадно ведет. Задний проход уже давно увлажнился смазкой, член дразняще стимулируется бедрами Хосока, и всего так много, все это так несравнимо хорошо, что Мин может заплакать от счастья. Сейчас он готов на все: отсосать, вылизать, перевернуться на живот и дать себя трахнуть. Лишь бы чистейшее удовольствие никогда не заканчивалось. Юнги ловит губы Хосока и лишь успевает мазнуть по ним языком, когда Чон, через раз дыша, приподнимается. — Я обманул тебя, хени, — печальный тон совсем не сочетается с хриплым возбужденным голосом. — Квон Джиен — не единственный омега, к которому я что-то почувствовал. Честно признаться, к этому второму омеге я чувствую нечто гораздо большее.