Башня дураков

Худшее пробуждение столетия. Вовсе не из-за похмелья, запаха перегара или лютой головной боли. Юнги чувствует все одновременно, но последствия вчерашней бутылки вина, выпитой в одного, отходят на второй план, как только омега спросонья берет трезвонящий телефон и прикладывает его к уху. — Котенок, я уже третий раз звоню. Где ты? Все в порядке? Взволнованный голос папы слышится воплем прапорщика, который командует на утреннюю зарядку. Юнги садится на кровати, пожалуй, слишком резко — до головокружения и стреляющей боли в затылке. Лишь многолетний опыт позволяет ему отрапортовать перед родителем вполне бодро и ни капли не подозрительно. — Извини, я спал. — В 12 дня?! — громкое возмущение нещадно бьет по ушам, заставляя сморщиться. — Ты заболел? Температуру проверял? — Нет, я, — омега трет переносицу в попытках собрать мысли в одно осмысленное предложение, — засиделся вчера просто. Не переживай. Собственные слова окончательно выдергивают ото сна. Юнги будто килограмм льда кидают за шиворот, и каждый ледяной кубик — яркое, до тахикардии смущающее воспоминание. Не Юнги вчера засиделся, а Хосок — на его бедрах. И папе определенно стоит переживать, потому что его драгоценный котенок возбуждающе глубоко и бессовестно долго целовался с таким же, как и он, омегой. «К этому второму омеге я чувствую нечто гораздо большее». А еще ему вчера признались. Странновато немного, но сердце сейчас стучит так же полоумно, как и прошлой ночью. —… приготовил твой любимый пирог. Посидим вместе пообедаем, хотя для тебя, скорее, позавтракаем. У меня есть для тебя важная новость. — Подожди, что? Старший омега на другом конце громко цокает. — Где ты витаешь, Юнги? — строго пришпоривает. — Я говорю, что еду к тебе. Приготовил пирог. Нам надо поговорить. Никогда «надо поговорить» ничем хорошим не заканчивается, особенно от родителя, который без предупреждения заявляется к тебе домой в воскресенье. Юнги уже сейчас спускает ноги с кровати и нервно поправляет спутанные волосы, будто папа может через динамик увидеть его непростительный бардак на голове. — Через сколько ты будешь? — спорить бесполезно. Лучшее, что омега может сделать в данной ситуации — узнать больше деталей. — Через 20 минут. Времени в обрез. Времени по факту вообще нет, потому что у Юнги порой и за день не получается подготовить себя и квартиру в надлежащий вид перед приездом папы. Тем не менее омега продолжает сидеть на кровати и думать совсем не о том, о чем должен. Он думает о том, каким идиотом вчера был. — Мы еще будем целоваться? — пьяный мозг откровенно дерьмово переработал информацию и в ответ выдал тупейшую пошлость, пусть и вполне искреннюю. Хосок, который секунду назад наступил страху на горло и признался в самой сильной влюбленности за всю жизнь, ошалело заморгал, с запинкой пытаясь подобрать слова. — Я… ну, мы можем, но… хени, ты понял, что я сказал? — Ты чувствуешь ко мне что-то большее, — чуть заплетающимся языком послушно повторил. В тепло-карих глазах поселилась уязвленная обида. Нахмурив брови, Хосок аккуратно слез с бедер и сел у Мина в ногах, решительно смотря из-под бровей. — Да, я влюблен в тебя. Возможно, не стоило этого говорить, когда ты выпил. Может, мне вообще не стоило признаваться, но мы только что целовались, и я просто уже не могу держать это в себе. Беременным нельзя волноваться, знаешь. Так что лучше ты сейчас мне откажешь, и я уеду домой, чем буду следующие полгода мучиться и гадать. Скопленное счастье в груди стало неторопливо вытекать наружу, сменяясь холодом и страхом. Юнги не хочет, чтобы Хосок мучился. Гораздо больше он не хочет, чтобы он куда-то уезжал и называл домом что-то помимо его квартиры. Им же так хорошо вместе. Завтрак вместе с Хосоком всегда вкуснее. Тупые шоу гораздо веселее, когда они смотрят их вдвоем. Диван в сотню раз удобнее и привлекательнее кажется, когда они на нем, позабыв собственное имя, целуются. О каком отказе может идти речь? — Не надо никуда ехать, — Мин натурально взмолился, когда поднялся вслед за омегой и схватил его за руку. — Не надо, ты… ты никуда не поедешь! Хосок почти испуган, когда на него обрушился пьяный паникующий лепет. Мутноватые глаза Юнги были совсем больными, как у животного в бешенстве. Руки у него тряслись, пока он цеплялся ими за кисти, бедра, плечи онемевшего от шока омеги и продолжал неразборчиво бормотать мешанину из просьб, мольбы и приказов. —…там темно и холодно, куда ты поедешь?! Тебе не на что жить! Твои дети… — Хени, все, остановись, — Хосок крепко обхватил дрожащие плечи ладонями и отрезвляюще посмотрел в испуганные глаза. — Я никуда не поеду, окей? Все в порядке, я просто выбрал неправильный тайминг. Сейчас мы тебя положим спать и утром поговорим, хорошо? В воздухе вместо необходимого кислорода угарный газ, который на каждом вдохе и выдохе душил, заставлял глаза слезиться, а сознание теряться и мутнеть. Юнги не сразу понял, что ему говорят. А как смысл слов дошел, на доли процентов успокоился, чего все еще было чертовски мало, чтобы трезво мыслить. — Только не уходи, ладно? — ломающимся голосом просипел. — Мы со всем разберемся, все будет хорошо. Я тебе все что угодно куплю, только не надо никуда уходить. Лицо Хосока виделось нечетким и даже так Юнги смог разглядеть, как омега раздраженно закатил глаза. — Купи мне валерьянки, бро. Тебе, кстати, тоже не помешает. Все, пойдем. Не тратя больше слов, Чон сразу подхватил Юнги подмышками и, как ребенка малого, заставил встать на ноги. Повел в сторону гостиной, напротив, как умирающего старика, который ни подтереться, ни поесть не может без помощи. Уже в кровати Мин до боли вцепился в ладонь Хосока и требовательно потянул на себя, заставляя лечь рядом. Юнги беззвучно орет, четко вспоминая каждую деталь вчерашней ночи. Самый позорный эпизод всей его жизни! Даже стрижка в 15 лет не сравнится с тем постыдным зрелищем, которое он закатил. После обрезки волос хоть гордиться чем-то можно было. А здесь что? Разнуделся, расклеился, заставил укладывать себя спать, при том не дав ни единого ответа Хосоку на его признание. Омега не может найти объяснение, почему так повел себя. Помнит только, что после слов «уйду» страшно стало как в детстве, когда папа в наказание за плохое поведение грозился уйти из семьи и родить себе нового, послушного ребенка. Накрывший стыд пришпоривается сверху душащей волной вины. Хосок был чрезвычайно уязвим в тот момент, и все, чем Юнги ему отплатил — слезливой истерикой и необходимостью позаботиться о себе. Мин оборачивается, удрученно рассматривая смятую постель на второй половине кровати. Хосок действительно лег с ним. Ушел, вероятно, утром, а может, вообще сразу, как только Юнги заснул. Как ему теперь в глаза Чону смотреть? Какова вероятность, что его в принципе сейчас нет в квартире и он, так и не получив ответ на свои чувства, уехал к себе домой? Омега проверяет время на телефоне и подскакивает. До приезда папы осталось 14 минут. Споткнувшись о собственную ногу, Юнги бросается к двери, вылетает из спальни — и тут же застывает на месте. Хосок сидит на диване, поджав под себя ноги, в своей любимой цыплячьей пижаме и тихонько что-то читает в телефоне. Услышав шум, омега вскидывает голову, невольно сталкиваясь с чужим взволнованным взглядом. Улыбка на лице Хосока появляется лишь на секунду. Затем омега дергается, поднимается, делает порывистый шаг вперед, но, испугавшись собственных мыслей, на два шага отступает. Так и остается зажато стоять, втянув голову в плечи и накрыв ладонями выступающий живот. Последний жест Юнги физически больно видеть. Неужели он настолько облажался, что Хосок теперь ему не доверяет и подсознательно защищает от него своих детей? Меньше 14 минут до приезда папы. Как бы Юнги ни хотел прояснить все здесь и сейчас, скорое появление беспокойного опекающего родителя — гораздо более весомая проблема. Стоит заметить, для них обоих. Собравшись с духом, Юнги вытягивает правую руку и нацеливает указательный палец в грудь Чона. — Мы поговорим, — сердечно обещает, хотя из-за зашкаливающей тревоги звучит с угрозой. — Я все помню, и мы все обсудим, но чуть позже. Сейчас сюда приедет мой папа, и это… — рука падает, беспомощно обвисая вдоль тела, — это пиздец. Хосок шокировано вытягивает лицо, неясно, чему удивляясь больше: жесткому мату, к которому его хени прибегает лишь в крайних случаях, или скорому знакомству с родителем человека, в которого влюблен. Чон только кивнуть успевает, как Юнги уже срывается с места и несется в сторону ванной, чтобы привести себя в приемлемый вид. Около порога поворачивает голову и, скептично оценив омегу перед собой, быстро проговаривает: — И переоденься. Пожалуйста. Во что-нибудь, — кисть крутится в воздухе, обрисовывая абстрактное «что-нибудь», — скучное и незаметное. Какую-нибудь рубашку. Можешь взять из моего. Хосок растерянно опускает взгляд на свою пижаму, не очень понимая, чем может не угодить такой посредственный предмет гардероба. Юнги некогда объяснять. Он молится про себя, чтобы Хосок забыл на время про все свои вопросы и молча последовал указаниям. В данных обстоятельствах послушание пойдет ему же во благо. Спустя 10 минут Юнги накрашен, причесан, переодет в домашний шелковый костюм песочного цвета. Вся грязная посуда спрятана в посудомоечную машину, пыль на видных местах убрана, диванные подушки лежат симметрично вдоль всей спинки. Хосок почти не разочаровывает. Из своей спальни выходит в широких черных брюках и гигантской серой рубашке, которая по ощущениям снята не с вешалки в сегменте оверсайз, а с очень широкого альфьего плеча. Несмотря на это Чон выглядит замечательно. Он тоже немного привел себя в порядок, подкрасив глаза и уложив волосы. Вот только Мин все равно ловит себя на мысли, что папа наверняка обратит внимание на масс-маркет. Лучше бы Хосок покопался в его гардеробе, но времени переодеваться уже нет. От звонка в домофон сердце в самой глотке стучит. Пропустив папу через контрольный пункт, Юнги подлетает к Хосоку и за плечи сажает его на диван. Тот до сих пор ни единого слова не сказал. Обескураженной совой смотрит снизу вверх, по привычке укрыв живот ладонями. На секунду в Мине вспыхивает желание спрятать его, но папа все равно будет проверять каждую комнату. Уж лучше сразу увидит нового человека, чем случайно найдет затаившегося в шкафу беременного омегу. Мелодичный перелив звонка. Юнги вытирает о штанины взмокшие ладони и с натянутой улыбкой открывает дверь. Его встречает идентичная натянутая улыбка, которая не сходит с лица родителя последние лет 20. Это не единственное сходство. Юнги унаследовал от папы 80 процентов внешности. Старший омега разве что ниже на несколько сантиметров, да черты лица имеет неестественно симметричные, что во многом последствие многочисленных косметических процедур. В свои 48 Мина Ёльги часто принимают за старшего брата собственного о-сына. Волосы омеги заплетены в толстую черную косу. Прямая осанка и природная элегантность идеально подчеркиваются брючным твидовым костюмом Chanel в молочном оттенке. На руках у него — шелковые перчатки под цвет. Ёльги даже дома не позволяет увидеть свои кисти и пальцы «голыми». Когда-то Юнги мечтал хоть на половину приблизиться к этому ошеломляющему изяществу, которое омега источает так же тонко и незамысловато, как свой цветочный феромон, смешанный с дорогим парфюмом. Но в отличие от внешности, характер Юнги по большей части унаследовал от отца, который вырос в бандитской среде и вместе со своей шестеркой в 90-е прикарманил свои первые миллионы. — Привет, котенок, — сладко тянет омега и коротко целует сына в обе щеки. — Пекановый пирог, — демонстративно поднимает крафтовый пакет. — Спасибо, пап, — почти искренне отзывается Юнги и уважительно кланяется на 45 градусов, принимая гостинец. Ёльги аккуратно снимает лоферы, что не мешает ему одновременно оценивать прихожую на чистоту и опрятность. Глаза на доли секунды щурятся при виде не до конца задвинутой стеклянной дверцы шкафа, но это не такая весомая оплошность, чтобы отчитать за нее. — Ты ведь еще не завтракал? — спрашивает и, дождавшись кивка, бросает: — Сделай тогда и мне кофе. Поправив черную сумочку через плечо, омега неторопливо проходит в гостиную. Юнги успевает за секунду задвинуть дверцу проклятого шкафа и мельком глянуть в зеркало, проверяя порядок на голове, но этого жалкого времени хватает, чтобы упустить ключевой момент знакомства Хосока с папой. В гостиной немая сцена. Хосок истуканом стоит в центре комнаты, пока Ёльги, опешив, прожигает его подозрительным взглядом. — Добрый день! — Чон неловко сгибается на 90 градусов, приклеивая прямые руки к корпусу. Время тянется пережеванной жвачкой, как в злополучном слоумо самого низкобюджетного трейлера. — Здравствуй, — ровным, пронизанным легким скепсисом, голосом приветствует омега спустя минуту. — Кто ты? Прошуршав пакетом, Юнги бросается к застывшему Хосоку и кладет ему ладонь на поясницу, подсказывая, наконец, разогнуться. Сложно представить, насколько некомфортно Чону находиться в данной позе в его положении. — Пап, это мой друг, — живость и радость в Юнги настолько же искренние, как у клоуна на десятом детском празднике за день. — Он сегодня ночевал у меня. Вот кто по-настоящему умеет скрывать свои мысли, так это Мин Ёльги. Омега на древнегреческую статую походит своим безмолвием и безэмоциональностью. Однако Юнги уже давно научился распознавать чувства своего папы — по ауре. Совершенно не научно и не рационально, но Мин физически ощущает гнетущее напряжение в будто бы почерневшем воздухе. Ёльги недоволен новым знакомством. — Я его впервые вижу, — с укоризной смотрит на сына. — Это новый друг, — Юнги крепче обхватывает талию Хосока в попытке успокоить окаменевшего омегу. — Новый друг, который у тебя уже ночует? — в изящно вздернутой брови много межсловесных намеков: ему нельзя доверять; впустил незнакомого человека в дом; почему я о нем впервые слышу? — Это очень хороший новый друг, — настаивает Юнги. Потенциальный вопрос «где познакомились?» уже сейчас пугает. Юнги не придумал ответ. Более того, он не придумал ответ, который однозначно удовлетворит папу. Омега и так уже осмотрел Хосока с ног до головы и пришел как минимум к одному плачевному выводу: Чон не из их круга. К счастью, Ёльги решает отложить этот разговор. В последний раз недоверчиво взглянув на сына, он переводит взгляд на побелевшего от паники Хосока. — Как тебя зовут, дорогой? — накидывает на губы вежливую улыбку. — Чон Хосок, — тихо блеет омега. — Сколько лет? — 25. Ёльги коротко кивает. Юнги стискивает зубы, прекрасно понимая, что этой жалкой информации хватит, чтобы узнать о Хосоке все, вплоть до имени того пацана, с которым он трахнулся в 17 лет на задних сиденьях Kia Rio. Им стоило лучше подготовиться. — Хосок-щи, могу я тебя попросить ненадолго занять другую комнату? — Пап! — Малыш, — голос холодеет на пару градусов, — наш разговор не для посторонних ушей. К тому же, раз у тебя гости, я не займу много времени. Юнги с тяжестью выдерживает режущий взгляд родителя и послушно кивает. Возможно, так будет даже лучше. Если посыплются новые вопросы о появлении Хосока в его жизни, Юнги сможет в одиночку что-то придумать. В обстоятельствах очной ставки воображать на ходу крайне затруднительно. — Посидишь в комнате? — мягко спрашивает Юнги, будто у Хосока есть выбор. — Да, конечно, — кивает болванчиком Чон. — Никаких проблем! Омега повторно кланяется Ёльги и сбегает в гостевую спальню, тишайше закрывая за собой дверь. Минус одна проблема. На кухне застывает тишина. В доме Минов всегда были такие порядки: не общаться за приготовлением пищи — только в процессе трапезы. Объяснить почему так же непросто, как найти ответ на вопрос, зачем скрещивать пальцы, когда черная кошка перешла дорогу. Такие суеверные привычки. Только когда Юнги разливает кофе по чашкам и ставит их на стол, Ёльги вновь заговаривает: — Ты побледнел и похудел. Юнги садится напротив родителя и подхватывает чашку, пряча за ней половину лица. От среднестатистических родителей эта фраза прозвучала бы надуманным беспокойством. Но Ёльги в своих наблюдениях всегда предельно точен. Про вес он либо не говорит ничего, что означает, что все в порядке, либо указывает на парочку лишних килограмм, которые ожидает к следующей встрече не увидеть. Ёльги впервые обращает внимание на излишнюю худобу своего о-сына — значит, и правда скинул, причем значительно. Про цвет лица аналогичная история. — Заработался, — безмятежно отмахивается Юнги и отламывает вилкой довольно внушительный кусок пирога, тут же отправляя в рот. Вряд ли эта показательная тактика умерит волнения Ёльги, но по крайней мере он убедится, что его ребенок пытается питаться. — Котенок, — с сочувствием дует губы омега, — я понимаю, что отец негативно среагировал на твой длительный отпуск, но тебе не стоит так беспечно относиться к своему здоровью. Альфы могут позволить себе думать только о работе, мы — нет. Тебе еще детей рожать. Пекановый пирог камнем застревает в глотке. Юнги приходится стремительно развернуться и согнуться, чтобы не оплевать папу ошметками еды, которую он кулаком по груди из себя выбивает. Звуки из Мина лезут совсем не дворянские. Хосок наверняка в соседней комнате палец на вызове скорой уже держит, слыша душераздирающие хрипы. Выбирается из-под стола Юнги с красным лицом и мокрыми от выступивших слез щеками. По крайней мере его теперь нельзя обвинить в бледности. — Я что-то не то сказал? — недоумевает Ёльги, изящно вскинув брови. Юнги хватается за чашку и несколькими глотками ее приканчивает, прежде чем со смешком просипеть: — Да нет. Просто от кого мне рожать? Бывший муж-преступник — рабочий вариант на самом деле и даже уже опробованный, но Ёльги знать об этом необязательно. — Про это мы позже поговорим, — деланно уведомляет омега, после чего аккуратно отпивает из чашки. — Только не говори, что пришел свести меня с кем-то! — Юнги с пол-оборота заводится только от мысли об очереди из выхолощенных женихов. — Малыш, что за глупости, — морщится Ёльги, чем вопреки своему тону крайне радует Юнги. — Конечно, ты выйдешь рано или поздно замуж, но надеюсь, в этот раз тебе хватит опыта и ума самостоятельно подобрать более достойную кандидатуру. К тому же перед этим тебе нужно подчистить репутацию. У Юнги белый шум в ушах уже после «более достойной кандидатуры». Язык так и колет напомнить, что родители готовы были отсосать Минхеку при первой встрече и особенно после встречи с его семьей. А уж сколько на свадьбе было самых искренних тостов по поводу великолепной пары и уникальной возможности объединить бизнес и утроить состояние представителей Ли и Мин, не сосчитать. Теперь, конечно же, виноват Юнги. Хотя гораздо больше сейчас волнует последнее заявление. — Подчистить репутацию? Ёльги сухо кивает, мигом переходя на наставительно-деловой тон. — Конечно. Думаю, ты помнишь, как много людей считало тебя аффилированным лицом. — О, я-то помню, — с напускным весельем тянет. — Меня считали не только причастным ко всему происходящему дерьму, — Ёльги корчится на грубом слове, — но и натурально гнобили в сети, желая как минимум тюрьмы, максимум — смерти. Сейчас, после того как всех ублюдков посадили, обо мне естественным образом забыли. Так что я не понимаю, почему ты снова поднимаешь эту тему. — Потому что общество никогда не забывает, — железно рубит Ёльги. — Как только ты получишь больше влияния, займешь высокую должность, заново выйдешь замуж, о тебе вспомнят и вскроют все твое прошлое. Люди продолжат судачить и никогда не устанут подозревать тебя. — И что ты от меня хочешь?! — Дать интервью, — омега удивительно легко возвращается к спокойному миролюбивому тону, предоставив, как ему кажется, самое логичное и эффективное решение проблемы. — Что? Ёльги невозмутимо делает глоток, прежде чем поднять на своего о-сы́ усталый заботливый взгляд. — Это единственный шанс все исправить, котенок. Здесь нет ничего страшного. Мы дадим тебе прописанный скрипт. Тебе только надо рассказать, как все происходило с твоей стороны, убедить людей в своей невиновности и попросить прощения. Я уже обо всем договорился. Репортер будет из Korea Times, мы ему уже заплатили. Вопросы заранее согласованы, итоговый вариант интервью мы тоже вычитаем. Не о чем волноваться. Юнги чувствует, как внутри растет истерический шар, который еще немного — и лопнет звонким крикливым смехом, снесет здание своей силой и оставит погребенным под его стенами все царящее здесь безумие. — Извиниться за что?! Что мой муж мудаком оказался? — Что доставил беспокойство, — как маленькому, разъясняет. — Это стандартная процедура, малыш. Ты прекрасно об этом знаешь. Да, все знают. И все просят прощения: спаленный с сигаретой айдол, снятый с должности политик, которого сфотографировали в постели с малолеткой. Насколько бы абсурдной или чудовищной ни была провинность, все в первую очередь извиняются за доставленные неудобства. Вот только Юнги все равно не в состоянии сообразить, каким образом его неудачный выбор мужа испортил жизнь миллиона простых корейцев. — Я не хочу. — Тебе придется. — Да срать мне на мою репутацию! — Во-первых, — Ёльги повышает голос, до той самой тональности, когда «сидеть и молчать», — следи за языком. И во-вторых, это требование совета директоров. Шар внутри все-таки дает течь — саркастичным смешком. Юнги мысленно аплодирует себе, что не разразился настоящим хохотом. — И что же, отец не может усмирить и заткнуть собственный совет директоров? — Не может, — досадливо сморщив нос, отрезает Ёльги. — После скандала наши акции упали в цене. Пришлось сделать некоторые перестановки в компании. Теперь слово твоего отца не последнее. Юнги растерянно хмурится. В голове всплывают обрывки заголовков, которые, кажется, примерно об этом и говорили, но за апатией и собственными проблемами омега не уделил им внимания. Теперь совершенно ясно, что интервью — не каприз родителей. Это распоряжение сверху, на которое даже они не могут повлиять. — Что будет, если я откажусь? Ёльги впервые за все это время смотрит на Юнги с искренней родительской жалостью и заботой. — Высок риск увольнения. На одной чаше весов гордость. На другой — вполне любимая работа, которой отдал восемь лет жизни. Сотрудники могут сколько угодно шептаться и осуждать за кумовство. Юнги знает, что его место не досталось ему просто так. В 19 лет отец устроил его на должность помощника одного из менеджеров с испытательным сроком в три месяца. Никто бы не закрыл глаза, если бы он провалился. Выгнали бы взашей, как любого практиканта-студента. Юнги показал свой уровень и почти 10 лет пахал, игнорируя сон и отдых, чтобы по итогу сесть в кресло главы отдела. Еще десятка лет, может, чуть больше, и отец мог бы рассматривать его кандидатуру на должность совладельца и генерального директора. Карьерный путь омеги был ему приписан обязанностью, а не теплой родительской подачкой. За годы работы Юнги доказал, что достоин всего, что имеет. Но достоин он еще большего — банальной человеческой справедливости и честности по отношению к самому себе. Юнги не за что просить прощения, тем более у людей, которые с грязью смешивали его в интернете, спрятавшись за анонимными комментариями. Нахуй это общество. Нахуй эту работу. Так хочет крикнуть Юнги, в первую очередь своему папе, который верит, что, унизив собственного ребенка, невиданным образом убережет его от всех проблем. Желанные слова, как и всегда, проглатываются. Юнги закрывает за папой дверь, не забыв поклониться и поблагодарить за пирог, и обещает подумать. Глупая условность. В личные сообщения уже отправлены дата и время интервью. Хочется отправить самого себя — куда-нибудь в Сибирь, на неизведанные острова посреди Тихого океана, на Северный полюс, хоть в вакуумный пустой космос. Лишь бы не корчить лицо перед камерой, выдавливая из себя извинения. Лишь бы не проживать эту нарисованную за него жизнь, где на белом листе — клаустрофобный квадрат, а он внутри него бегает из угла в угол. А, может, просто уволиться? Мысль прекрасным крошечным светлячком пролетает в темном сознании. Взять и уйти самому, сохранив гордость и веру в собственную правду. Больше никто не сможет ему указывать. Он найдет новую работу, заново вскарабкается по карьерной лестнице, потратит еще восемь лет, да, но на этот раз со счастливым концом. Общество никогда не забывает. А найдет ли? Есть ли в Корее хоть одна крупная прибыльная компания, которая плюет на слухи и возьмет на работу омегу с прекрасным резюме, но отвратным подозрительным прошлым? Звучит, как утопия. Юнги слишком хорошо знает подноготную собственной страны и лучше любых карьерных консультантов способен спрогнозировать свои ничтожные перспективы. Омега может себе позволить не работать как минимум пару лет. Накоплений хватит для той же прекрасной безбедной жизни. А дальше? Куда ему идти потом без поддержки родителей, которую он точно потеряет с увольнением? В груди селится беспомощный страх. Юнги даже не собственного будущего боится, ему страшно за Хосока и двух малышей, которые останутся на попечении двух безработных омег. Юнги пообещал и себе, и Хосоку, что все будет в порядке. Что на него всегда можно положиться и дети не будут ни в чем ограничены. Они вырастут одетыми, обутыми, накормленными и абсолютно счастливыми, не зная вкуса бедности и одиночества. Перешагнуть через гордость и вытолкнуть из губ извинения, которые ни один кореец в их стране не заслужил, кажется меньшей из зол. Будет, как все: прогнутым под систему, оплеванным и осужденным собственным обществом, но с работой, стабильным достатком и пустотой в груди. Такой же, как все. Хосок выходит из спальни почти на цыпочках. Лицо у него изрезано тоской и сожалением. Точно подслушивал. Юнги и рад этому — не придется пересказывать. Гораздо больше он рад просто видеть Хосока. Они снова только вдвоем, и внезапно все проблемы отходят на второй план. Будь возможность, Юнги бы забаррикадировал квартиру, отрезав ее от всего мира, и чтобы так навсегда, до конца жизни. Только вдвоем. — Хени, — жалобно тянет Хосок, подходя ближе. Поджатые губы подрагивают, предвещая массу бессмысленных утешающих слов. Юнги не хочет их слышать. Он вообще не хочет разговаривать, он мечтает вернуть вчерашний вечер и зациклить его в вечности. Он хочет… импульсивная мысль пробивает сознание, вызывая румянец на щеках. Юнги не из спонтанных, но прямо сейчас думает — к черту. Он хочет поцеловать Хосока, какая разница: правильно это или нет. Поднявшись, омега за один шаг сокращает расстояние и прежде, чем какие-либо слова успевают вырваться из Чона, мягко прижимается к его обкусанным губам в целомудренном нежном поцелуе. — Это мой ответ на вчерашнее, — оторвавшись, с робкой улыбкой признается. Хосок комично хлопает ресницами, напрочь забывая все, что собирался сказать. — Я… хени, ты, — омега трясет головой в попытках прийти в чувства и кое-как возвращается в реальность. — Подожди, я хотел тебя пожалеть и поддержать! Просто люби меня, хочет сказать Юнги. Как только ты умеешь — дурачливо и искренне, прося взамен только глупые цветные парики. — Можешь поддержать, — а у Юнги с губ улыбка не сходит. У него внутри так сейчас тепло и спокойно, что о его горячее гулко стучащее сердце можно руки греть в холодную зиму. — Жалеть не надо. — Как не надо, — Хосок, до сих пор в стадии отрицания, старательно делает вид, что никакого поцелуя пять секунд назад не было. — Всем надо, хени! Какого, блять, хуя ты должен просить прощения за- Юнги обрывает возмущения повторным поцелуем, накрывая губами открытый для громкого мата рот, отчего с прежней целомудренностью уже на первой секунде приходится попрощаться. Юнги натыкается на язык Хосока и, по-честному видит в этом лишь преимущества, поэтому сразу мягко ласкает его своим, пока правой ладонью притягивает к себе ближе за шею. Хосок трепетно жмурится, застывая в объятиях. У него в голове тысячи фейерверков взрываются, исключительно розово-красными цветами, формируя гигантское слащавое сердечко. Сорвано выдохнув, омега наклоняет голову и, наконец, отвечает, попеременно обхватывая горячие губы своими. Юнги через силу отрывается, на этот раз на сущий миллиметр, прижимаясь кончиками губ к порозовевшей щеке. — Давай просто продолжим вчерашний вечер, хорошо? — жарко шепчет. — На всю жизнь.