Башня дураков

Еще никогда от жизни не было так тошно. Так страшно. Так мучительно нехорошо. Когда Юнги ближе к ночи признается Хосоку, что думает о смерти, Чон бледнеет от ужаса. Мин пытается объяснить, что это не суицидальные мысли. Это мысль, что тебе настолько хреново, а жизнь настолько тошнотворна и страшна, что лучше сдохнуть, или впасть в кому, или лишиться всякой способности мыслить и ощущать, лишь бы больше так не мучиться. Хосок рядом. Он объясняет, что это нормально — испытывать после панической атаки повышенную тревогу и страх ее повторения. Юнги спрашивает, откуда он все это знает. Хосок признается, что в свое время от панических атак страдал Намджун. Омега не только изучил весь материал о том, как помочь человеку в данном состоянии, но и постоянно таскал в сумке выписанные альфе препараты, потому что Ким их без конца забывал. — Поэтому все будет хорошо, хени, — щебечет, пока нежно гладит лежащего омегу по голове. — Это временное состояние. Скоро все станет, как прежде. Здесь кроется главная проблема — Юнги не хочет, как прежде. Он не хочет на это гребаное интервью. Он не хочет на цыпочках ходить перед папой и выслуживать перед советом директоров. Он хочет, как сейчас: лежать вместе с Хосоком, чувствовать его тонкие пальцы в своих волосах и принимать ласковые поцелуи в плечо и щеки. Он хочет не чувствовать эту чудовищную тревогу перед всем миром и чтобы кто-то разом решил все его проблемы. Хосок не способен решить все, но с парочкой разобраться может. Например, перенести интервью. Он пишет журналисту сразу, как Юнги более-менее приходит в чувства. Пишет от лица самого Мина, конечно. Выдумывает сказку про внепланово нагрянувший эструс, который не дает подняться с постели. Журналист реагирует с пониманием, признается, что и у самого цикл болезненный. Сообщить новость папе оказывается задачей в десятки раз сложнее. Ёльги после своего сообщения звонит несколько раз и истерично настрачивает в личку: где ты? что ты? почему молчишь? Первые секунды Юнги уверен, что сможет усмирить родителя, но как только представляет предстоящий разговор, а главное, злость и раздражение старшего омеги, что все планы рухнули, снова чувствует тахикардию и зачатки новой панической атаки. Хосок заверяет, что все разрешит, укладывает в кровать и выходит из спальни на долгие полчаса. Возвращается, когда Юнги на грани нервного срыва. Хосок первым делом бросается к омеге и долго успокаивает почти беззвучным шепотом, таким же теплым, как его дыхание на щеках и шее. — Я разобрался, хени, — лежит рядом и гладит по волосам. — Не переживай. — Он точно сюда не едет? — Юнги хочет верить Хосоку, но своего папу слишком хорошо знает. — Разве он не звонил? — Звонил, конечно, — спокойно подтверждает Чон. — Но я не брал трубку. Сказал, что я, ну, в смысле, ты на толчке и на реактивной тяге отправляешься в космос. У тебя бывает диарея при эструсе? Юнги впадает в такой глубочайший ступор, что на пару минут даже перестает чувствовать пожирающую мозг тревогу. — Никогда. — Ну, теперь есть, — беспечно хмыкает Хосок. — В красках расписал свекру, в каком буквальном говне ты сейчас варишься. Он че-то пытался мне предъявить за базар, что омеги так не выражаются, но по крайней мере поверил. Даже приезжать не будет. Губы сами собой выталкивают нервный смешок. То есть все это время Юнги мог соврать о несварении, чтобы избавиться от общества родителя? Так, блин, просто?! — И он не разозлился? — все еще не верит. — Он был недоволен, конечно, но что в данной ситуации сделаешь? — Хосок жмет плечами с самым ученым видом. — Наплел ему, что все это из-за стресса. Перенервничал, еще эструс ударил, вот желудок и не выдержал. Дежурный случай. Даже представление о том, насколько беспомощно поражен и шокирован сейчас папа, делает Юнги капельку счастливее. Они никогда с ним такие вопросы не обсуждали. Ясно, что Хосок и впрямь описал максимально правдоподобную ситуацию, каждый хоть раз подобное проходил, но тема дефекации, так же как и секса, всегда была под запретом. Только сейчас Юнги понимает, что обосраться — в прямом смысле этого слова — совсем не стыдно. Стыдно делать вид, что в туалет ты ходишь, только чтобы помыть руки. Хосок отсрочил интервью на шесть дней. Юнги желает, чтобы на шесть лет. Сутки после панической атаки он не вылазит из постели. Чон слегка помогает отвлечься: много шутит, любимые тиктоки показывает, заказывает вредную еду — но тревога продолжает смотреть из-за угла пугающими желтыми глазами. Юнги чувствует на себе ее взгляд каждую секунду, трясется от страха лишь при мысли, что атака может повториться. Но от себя не сбежать. От этой мысли лишь тошнее. Ночью он тихо плачет. Хосок, слава богу, не просыпается. Иначе пришлось бы уже его успокаивать, внушать, что все в порядке, слезы — это так, побочка и стресс, нет у него никаких страшных мыслей, которые не дают заснуть. Юнги не хочет, чтобы Хосок знал, как он себя ненавидит. Ненавидит за слабость, за то, что так по-глупому не выдержал, сломался на середине пути. Что за бред, вообще? Паническая атака. Из-за такой мелочи рухнуть и вмиг потерять способность руководить собой и собственной жизнью. Юнги ненавидит свою жизнь. Он мечтает умереть и родиться заново. Можно вообще не рождаться. Чтобы больше никогда не слышать про совет директоров и его шантаж; чтобы больше не работать за троих, а в ответ получать: «недостаточно»; чтобы не извиняться публично за чужие ошибки. Чтобы не вспоминать кровь на полу. Наутро Хосок догадывается обо всем сам. Ничего не говорит, не спрашивает, но невольно сдает свое беспокойство печальным взглядом и в жалости поджатыми губами. Юнги понимает, что он тоже сам себя сдал — припухшими глазами, слипшимися в треугольники ресницами, но разговаривать не хочет. Наутро внезапно он просто не хочет жить. — Хени, не ругайся, пожалуйста, и выслушай меня. Днем Хосок садится на кровать и, взяв за руку, смотрит очень пронзительно, с мольбой. Юнги усмехается. У него нет сил ругаться. — В 7 вечера сюда приедет психотерапевт. Я обо всем договорился. Он может с тобой поговорить 10 минут, чтобы только выписать препараты от тревоги, а может хоть всю ночь просидеть и дать тебе выговориться. Как тебе будет комфортнее, но, пожалуйста, позволь ему тебе помочь. Юнги не нужно позволять. Он хочет, чтобы ему помогли. Очень жаль, что раньше к словам Хосока не прислушался. Не довел бы тогда себя до такой точки. Сама новость, что скоро придет врач и все исправит, помогает подняться и впервые за два дня поесть на кухне, а не в кровати. Беспокоит лишь личность психотерапевта. Юнги ли не знать, как легко доктора предают врачебную тайну за круглую сумму. Но оказывается, Хосок и здесь все предусмотрел. Пак Чимин. Старый приятель Чонгука, о-сын друзей его родителей. — Я с ним однажды пил в общей компании. Он замечательный! То, что некий Пак Чимин отличный собутыльник, совершенно не значит, что он может похвастаться такими же блистательными врачебными навыками. Подозрительность Юнги превышает даже неугомонную тревогу, которая не прекращает пульсировать в голове со вчерашнего утра. Полчаса в интернете, и Мин приходит к выводу, что, к сожалению или к счастью, придраться не к чему. Образование прекрасное, отзывы точно такие же, стаж низковат — Чимину всего 31 год, но про себя Юнги признает, что это плюс. Молодой омега вряд ли станет осуждать за аборт. По крайней мере, вероятность ниже, чем в случае специалиста старшего поколения. — Хени, Намджун-и и Чонгук-и ручаются за него. Они за столько лет общения ни разу не слышали от него слива историй своих пациентов. Он честный хороший человек. Юнги не остается ничего другого, кроме как довериться Хосоку и его друзьям. После обеда, из которого он запихивает в себя только половину, силы снова покидают. Он отписывается папе, с три короба наврав, отвечает Сокджину по самым горящим рабочим вопросам, за полчаса виртуального общения иссыхает окончательно и, выпив четыре таблетки успокоительного, заваливается спать. Хосок будит его за 10 минут до прихода Чимина. Юнги лениво удивляется, что умудрился отключиться на пять часов. Он планировал встать заранее, прибраться в квартире, привести себя в порядок. Реальных сил хватает лишь на то, чтобы накинуть шелковый халат поверх голой груди и зачесать пятерней волосы. Ему впервые срать, как он выглядит. Пусть Пак Чимин с порога поймет, с каким унылым материалом ему придется работать. — Хосок-и, так ты тоже тут! — Хени, привет! Да, извини, забыл тебе сказать. Я тут живу. Юнги выходит на голоса в прихожей. Его поражают две вещи. Сначала голос Чимина — высокий и очень мелодичный. Просто слушая его, подспудно исцеляешься. А дальше и сам внешний вид врача. Чимину не дашь больше 25. Лицо нежное и привлекательное, дорогой блонд уложен назад, открывая лоб, бежевый костюм идеально сидит на стройной подтянутой фигуре. Юнги пока ничего не может сказать о профессионализме Пака, но с первого же взгляда этот омега вызывает доверие просто как человек. — Юнги-щи, — Чимин кланяется с теплой вежливой улыбкой, заприметив молчаливого омегу в проходе. — Здравствуйте, — Юнги стыдно за свой скрипучий обессиленный голос. — Спасибо, что пришли. — Приложу все усилия, чтобы вам помочь. Они проходят в кабинет. Хосок наливает омегам по стакану воды и быстро скрывается за дверью, напоследок бросив Юнги короткую поддерживающую улыбку. Юнги молчит, собирается с духом, вытирая ледяные потные ладони о нежную ткань домашних брюк. Чимин сидит напротив, уперевшись локтями о стол. Выжидает очень уютно, не давяще. Однако даже так Юнги продавливается — собственными эмоциями, которые так давно трескались внутри от напряжения и в тесноте сидели запертыми очень глубоко. Юнги планировал кратко описать симптомы, без подробностей, получить заветный рецепт и распрощаться. А потом Чимин говорит: — Давайте начнем сначала, Юнги-щи. Если вы не против. И Юнги прорывает. Он взахлеб описывает весь прошедший год. Начиная с Минхека, которому доверял и брачную клятву дал очень искреннюю, и заканчивая папой, который потребовал ради собственной безопасности просить прощения за вещи, в которых никогда не был повинен. Он рассказывает об аборте и как этот нерожденный младенец до сих пор иногда преследует в кошмарах. Он позволяет себе любящую, с потрохами его сдающую улыбку при упоминании Хосока и горькие слезы на фразе: «Я устал». Он устал от всего, от каждой мелочи своей проплаченной золотой жизни. Юнги устал так, что не уверен, хочет ли он жить. Они беседуют три часа. Юнги кажется, что говорит только он, и только под конец сессии осознает, что это был совсем не монолог. Все это время Чимин подбивал продолжать своими мягкими наводящими вопросами. Когда Пак выписывает таблетки, детально расписывая правила приема и возможные побочные действия, Юнги приходит к еще одному озарению: ему уже сейчас легче, просто от разговора. В прихожей Чимин напоследок тепло жмет руку и просит писать в любое время, если потребуется помощь. Они договариваются встретиться снова через три дня. Хосок уходит вместе с Чимином, чтобы сразу купить лекарства. — Я кабанчиком туда и обратно, хени, — взволнованно тараторит Чон. — Если станет страшно одному, сразу пиши, хорошо? Юнги смазанно улыбается и вместо ответа коротко целует омегу в уголок губ. Он не такой слабак, чтобы не продержаться 15 минут в одиночестве. Чимин с умилением косится на парочку, позабыв о всяком врачебном этикете. С пациентами, подобными Юнги, всегда трудно. Они на каждом приеме могут заверять, что все в порядке, им лучше, самое страшное позади — а затем одним утром сбросятся с крыши. Благодаря поддержке Хосока, Чимин чувствует, Юнги может избежать такой судьбы. Закрыв за омегами дверь, Мин идет на балкон. Сигареты прихватывает, про куртку забывает, но возвращаться за ней лень. Да и промозглый ветер прекрасно выгоняет из головы ненужные мысли. Зябко ежась, Юнги с четвертой попытки поджигает сигарету и похолодевшими губами затягивается. Как он дошел до этого? — Вы знаете популярную шутку? — Чимин загадочно улыбнулся, услышав вопрос. — Весь день на работе бардак, все валится из рук, кофе еще утром пролился на белые джинсы, нелюбимые родственники сообщили, что скоро приедут. Вы держитесь, но ровно до того момента, пока рукав кофты не цепляется за дверную ручку. И все. Начинаете рыдать и крушить все, что под руку попадется, — Юнги кивнул. Хосок показывал какой-то похожий скетч. — Именно так психика и работает. У нее существует предел. Вы прошли через ужасные события за последний год, Юнги-щи. Это сказывалось на вашем настроении и самочувствии, но вы привыкли игнорировать все сигналы. Привыкли быть сильным. Сообщение от папы стало той самой мелочью, которая заставила плотину окончательно прорваться. — Она чинится? — Юнги нервно сглотнул, почему-то очень опасаясь такого простого слова: психика. — Плотина. — Последствия могут преследовать до конца жизни, — не стал лукавить Чимин. — Но плотина продолжит функционировать при должном ремонте. Таблетки вам помогут, значительно. Однако вы должны понимать, что их недостаточно. Вам придется очень многое переосмыслить и по возможности изменить в своей жизни. Психотерапия — это работа, Юнги всегда знал. Наверное, именно поэтому до последнего прикидывался здоровым и не решался на ключевой шаг. Офис, дом, родители — вот и вся его жизнь. Теперь мысль о каждом пункте вызывает склизкую дрожь. Менять и переосмысливать придется всю жизнь. Очень страшно. На плечи опускается теплый полушубок. — Балда, — злобное из-за спины. Юнги позволяет проскользнуть на губах крошечной улыбке, прежде чем потушить сигарету и решительно развернуться. — Я говорил тебе не подходить, когда я курю, — отвечает той же агрессивной заботой. — А я говорил не выходить на балкон раздетым! Юнги хмурится, анализируя контрудар. — Не говорил. — Конечно, не говорил! Это очевидно. На Хосоке гигантская зеленая шапка. Вкупе с надутым лицом и сердитым взглядом омега похож на безобидную, но очень воинственную лягушку. Смысла сопротивляться тискающим потребностям Юнги не видит и накрывает холодными руками худые щеки, с наслаждением их сжимая. Губы Хосока формируют идеальный бантик, который омега мигом чмокает. Цепляясь за последние крупицы серьезности, Чон возмущенно мычит и сурово сцепляет на переносице брови. — Спасибо. Юнги благодарит за все сразу: за Чимина, за ночные объятия, за поддержку с первого дня знакомства. Юнги благодарит даже заранее, потому что в ближайшем будущем с ним явно будет совсем не легко, а Хосок, омега знает наверняка, будет каждый день рядом и бескорыстно помогать вопреки своей беременности, которая нещадно вытягивает силы. Хосок слышит лишь одно слово, но понимает заложенную в него тысячу. Швыркнув носом, он жалобно проскуливает и цепляется за плечи в накинутой шубе, обнимает не только ладонями, но всем телом. — Дурак ты, хени, — тянет на высокой ноте. — Не стыдно беременного на слезы разводить? — Извини, оборвыш, — счастливо улыбается Юнги, обнимая за талию. Округлившийся живот Хосока упирается в торс совсем интимно и по-родному. — Мне нужно было тебе это сказать. Хосок прыскает. Юнги давно его так не называл. Оборвыш — это всегда для мягкого упрека или раззадоривания. В данном случае мотивация во втором, и цель достигается успешно. Хосок довольно быстро берет себя в руки. Подтирает текущий из-за холода и эмоций нос и слегка отклоняется, чтобы видеть лицо напротив. Ладонь с плеч не убирает — так теплее и комфортнее. — Как ты? Мне кажется, Чимин тебе подошел. — Трудно пока однозначно сказать, — как бы уютно сейчас ни было в объятиях Хосока, Юнги собирается оставаться объективным до конца, — но мне определенно стало лучше. Посмотрим, как я отреагирую на таблетки. Возможно, что-то придется менять. Терапия тоже долгой будет. Мы многое обсудили с Чимином, на что-то он мне уже сейчас глаза раскрыл, но это только начало. Хосок интенсивно кивает, как будто чем больше кивков, тем сильнее докажет, что: понял, принял, сердечно сопереживаю. — Что обсудили? — спрашивает слегка застенчиво, ведя пальцем по черному меху. — Можешь не отвечать, если это секрет. — У меня от тебя никаких секретов, оборвыш, — горестно вздыхает Мин, потому что чистая правда: скрывать от Хосока нечего, да и не очень хочется, — хоть свои любимые позы могу рассказать. — Давай! — Чон соглашается слишком бессовестно быстро. Так же быстро он передумывает: — Хотя нет, не надо, я и так знаю, что миссионерская. — С чего бы?! — Юнги возмущается ровно секунду, по истечении который понимает, что догадка самая что ни на есть верная и крыть нечем. Признавать такое позорное поражение, впрочем, обидно, поэтому Мин усиленно перебирает все сексы своей жизни под ехидное хихиканье Хосока. — Сидя в позе наездника мне тоже понравилось. «Сидя в позе наездника» было всего дважды. В первую брачную ночь и последнюю ночь с Минхеком в принципе. Но Юнги не врет, оба раза принесли ему удовольствие, пусть находиться в этой позе на протяжении всего процесса спина не позволяла. Хосок возбужденно окает, принимая новую информацию с нескрываемым энтузиазмом. — Окей, я запомнил! Но с наездником придется хотя бы годик повременить, — печальный взгляд красноречиво опускается на выпирающий живот. — Из скачек в ближайшей перспективе могу предложить только батут. Юнги хрипло смеется, влюбляясь в Хосока с каждым его абсурдным словом все сильнее. — Скачки необязательно должны быть проведены на тебе. Юнги прекрасно осознает, что сейчас сказал и предложил. Естественно, они будут меняться. Чон не раз намекал, что ему нравятся обе позиции, а Юнги не раз думал, что не прочь попробовать все, что его несносный омега готов затеять. — Трахнешь беременного омегу, хени? — с похабной ухмылкой шепчет Хосок, всем телом вжимаясь в одеревеневшего Мина. А вот об этом Юнги не думал. И это звучит, черт возьми, ужасно. Абсолютно, блять, чудовищно! — Давай, пожалуйста, сменим тему. На скомканную вежливую просьбу Хосок реагирует классически: радостным хохотом. Еще бы, не ему трахать беременного омегу и сражаться с муками совести. — Если мы переводим тему, то возвращаемся к предыдущей. Но если ты не хочешь отвечать, мы можем выпить твои колеса и лечь спать. Юнги нравится, как во всех их проблемах всегда звучит «мы». Будь это внеплановая беременность у Хосока или тревожное расстройство с зачатками депрессии у Юнги — всегда «у нас». Они по-настоящему вместе, речь не только про романтические отношения. Щеки все еще горят из-за смущающего разговора, но Юнги быстро переключается на незаконченную тему. Он хочет поделиться всем. — Я только всю свою историю успел рассказать, а под конец Чимин-ним немного объяснил, почему все так вышло. Вернее, я и так понимал, как до такого докатился, но например, не думал, что мои странные истерики, по типу внезапного смеха или плача, были предвестниками чего-то большего. Он сказал, что это стандартная реакция психики на раздражитель. Хосок, позабыв о всяком смехе, с грустью опускает глаза. — То есть тогда в машине?.. — Да. Хосок слишком громко думает. Юнги не может понять, о чем, но заранее, по закостеневшим конечностям и обострившимся чертам лица догадывается, что о чем-то не очень хорошем. — Получается, я тоже твой раздражитель? Этого Юнги и боялся. Хосок слишком умный, чтобы не сложить два плюс два. — Твоя беременность, — мягко поправляет, что совсем не сберегает от чудовищности смысла его слов. Хосок кивает. Коротко, через силу. — Это логично, — опускает лицо еще ниже, пока пальцами бессильно цепляется за ворох меха на чужих плечах. — Я могу съехать, хени. Хоть завтра. Конечно, тебя будет триггерить моя беременность после всего, что случилось. Твое выздоровление сейчас важнее всего. Не переживай. Этого Юнги боялся еще больше — бесполезной жертвенности и глупых решений. — Хоба, — зовет ласково, но настойчиво, обхватывая лицо ладонями, чтобы сказать прямо в глаза: — меня триггерит сейчас все: от звонков до воздуха. Единственное, что дарит мне хоть какое-то спокойствие — это ты. Неважно, в каком состоянии, хоть беременным, хоть с десятью детьми, ты мне нужен. Хосок нервно облизывает губы, пытаясь сглотнуть тяжелый вязкий ком слюны. — Но как же?.. — Я научусь с этим справляться и правильно реагировать на твое состояние, — клянется Мин в первую очередь самому себе. — Первым делом буду прорабатывать именно эту тему. Пожалуйста, не чувствуй себя виноватым за свою беременность. Я очень хочу разделить ее вместе с тобой. Решать проблемы по здоровью, которых, надеюсь, не будет. Радоваться росту малышей. Если тебя не будет рядом, мне будет в тысячу раз хуже. Поэтому, пожалуйста, — тяжелые слова клинья забивают в глотку. Юнги от чистого сердца говорит, но правда эта мучительная и страшная: вот так он, Мин Юнги, в 27 лет понимает, что не справится в одиночку. Без Чон Хосока не справится, — пожалуйста, Хосок-а, не уходи. Если, конечно, сам хочешь остаться. Все же он доводит беременного до слез. Стыдно должно быть, но, когда Хосок кидается в руки, а своими оплетает шею, размазывая по ней сопли и ноющее «дурак ты!», Юнги чувствует наркотическое опьянение, бродящее по венам. Ему только предстоит выпить транквилизаторы и антидепрессанты, но уже сейчас он ощущает желанный покой.

***

Юнги просыпается с удивительно светлой головой. Примерно так он просыпался все свои 27 лет жизни, но последние два дня стерли весь позитивный опыт. Юнги помнит лишь тревогу, тахикардию, свои ледяные потные ладони и страх перед реальностью. Транквилизаторы успешно глушат последствия панической атаки и тревожное расстройство в принципе. Состояние неидеально, но его вполне можно отнести в категорию «сносно». Жить можно. Справа раздается копошение и слабое мычание. Хосок, нахмурив брови, еще десяток секунд возится под одеялом, переворачивается на другой бок и, наконец, затихает. Внезапный плюс беременности — яркие сновидения. Не все сталкиваются с такой побочкой, но Хосок практически каждое утро первым делом прибегает к Юнги, чтобы с безумным взглядом сказать: «Бля, мне такое приснилось!». А дальше от космоса до «я был хомяком, меня держали в тесной клетке и заставляли срать в опилки». Юнги на каждую увлекательную историю впечатлительно кивает и мысленно синхронизирует ночные бухтения омеги с настоящей одиссеей, которую он в тот момент на самом деле видел. Хосок — беспокойный сосед по кровати. Однако между трудностями с засыпанием и чудовищными ночными кошмарами Юнги уверенно выбирает первое. Уж лучше он поворочается лишние полчаса из-за чужого бормотания, чем будет просыпаться в холодном поту из-за мертвых младенцев. Кошмары и вместе с Хосоком посещают, но гораздо реже. Проверив телефон, Юнги с удивлением обнаруживает, что на часах всего 7 утра. Омега бодрый, тревога колышется на границе сознания, практически не беспокоя, Хосок все еще спит — план формируется в голове сам собой. Юнги с бесшумностью кошки слазит с постели и на цыпочках заходит в гардеробную, где так же беззвучно берет джинсы и джемпер. На выходе из спальни прикрывает дверь, напоследок взглянув на умиротворенное лицо Хосока — спит самым крепким беременным сном. Сборы занимают 10 минут. Юнги даже макияж не наносит. Умывается, чистит зубы, выпивает стакан воды вместе с транквилизатором и, одевшись, покидает квартиру. Пока ждет на улице такси с легкой дрожью в пальцах курит. Насильно зарытая тревога снова показывает свой уродливый нос. После пережитого все вдруг кажется другим — незнакомым и опасным. Мусорка, парковка, двое прохожих, пролетевший в небе самолет. Юнги чувствует себя открытой мишенью, самой высокой точкой посреди поля в грозу. Молния в любой момент может показаться и обязательно ударит именно по нему. Ноги потряхивают в желании сорваться и забежать обратно в дом. Юнги слаб и уязвим. Черт знает, сколько еще это состояние продержится, но оно только доказывает, что план верный. Юнги делает все правильно. На все дело уходит час времени. Несмотря на весь энтузиазм омега каждую минуту думает, что не справится. Подкосится в коленях, рухнет на асфальт и жалко разрыдается на глазах у прохожих. Юнги страшно в такси, страшно на подходе к зданию, страшно здороваться с охраной и, даже возвращаясь домой, все еще, сука, страшно. Из лифта Мин фактически бежит, чтобы как можно скорее ввести пин-код на замке, распахнуть родную дверь и захлопнуть ее, отрезая себя от всего мира. В эту секунду Юнги понимает, что и правда болен. Не то чтобы он ставил под сомнение профессионализм Пак Чимина и поставленный им диагноз, но до сегодняшнего дня омега был уверен, что все не так серьезно. Что ж, до сегодняшнего дня он просто не выходил из квартиры. Теперь и диагноз, и серьезность собственного состояния абсолютно очевидны. Юнги больше не собирается это оспаривать. Так же, как и выходить за порог в ближайшее время. — Где ты был? Заспанный взволнованный голос застает врасплох. Юнги резко разгибается, так и не сняв до конца ботинки, и застывает в прихожей провинившимся ребенком. Надеялся, что Хосок не проснется к его приходу. Скрывать нечего, он в любом случае обо всем расскажет, но Хосок проснулся один, а Юнги рядом нет. Его Юнги, который с недавних пор его омега, а со вчерашнего дня сидит на антидепрессантах, исчез с утра пораньше, ничего не сказав и не оставив никакой записки. На телефон не отвечает, потому что телефон в квартире — а вот Юнги нет. Весь ужас, с которым Хосок столкнулся, Юнги за секунду представляет. Доказательство видит прямо перед собой — в расширенных зрачках и паникующем взгляде. — Хосок-а, — начинает как можно мягче, на шаг приближаясь. — Где ты был?! — уже на повышенных тонах, что заставляет Мина предусмотрительно остановиться. — В офисе. Я- — Что? Есть нечто жуткое в том, как быстро паника в глазах Хосока сменяется нескрываемым разочарованием. Омега больше не кричит. Продолжает тихо и вкрадчиво, неестественно для себя холодно. — Ты свихнулся? Мне напомнить, в каком состоянии ты был буквально вчера? — Хосок… — Мне напомнить твой диагноз и что именно, блять, работа довела тебя до психотерапевта?! Почему ты продолжаешь так срать на свое здоровье?! У тебя не получится сделать вид, что ничего не бы- — Хосок! — Юнги приходится прикрикнуть, чтобы остановить поток обвинений. — Я ездил в офис, чтобы подать заявление на увольнение. Тишина звучит почти комично. Хосок так и застывает с открытым ртом, анализируя услышанное. Юнги уже сейчас скромно улыбается, понимая, что буря миновала. Хосок еще несколько секунд пребывает в режиме прогрузки, а после, как в мультфильмах для дошкольников, озаряется осознанием. Его лицо на глазах разглаживается от всех мимических морщин и загорается чистейшей эйфорией. — Хени, — тянет высоким, пьяным от привалившей радости голосом. — Господи, это лучшая новость за все дни. Почему ты раньше не сказал, что хочешь уволиться? — Это было спонтанное решение, — почти честно отвечает Юнги. Об увольнении омега думал еще вчера. Но мысль была мечтательной, мол, было бы здорово свалить к херам из компании и ни от кого больше не зависеть. С утра отрезвленный благодаря таблеткам мозг прожевал эту фантазию еще раз и не нашел в ней ничего утопичного. Юнги действительно может уволиться, послать к черту совет директоров и как минимум год заниматься своим ментальным здоровьем. Идеально подошло и время. Вся верхушка приходит на работу ближе к 10. Юнги смог прошмыгнуть в офис практически незамеченным, оставить свое заявление на столе гендиректора, который увидит его лишь через два часа, и спокойно вернуться домой. Ему будут звонить. Его будут искать. Но все эти проблемы Юнги будет решать дистанционно, в комфортных для себя условиях. — Я могу пройти? — со смешком спрашивает. — Да-да, прости, — Хосок мигом краснеет, дергается из одного угла в другой и, пару раз запутавшись в ногах, прижимается по итогу к стенке, чтобы гостеприимно освободить проход в гостиную. — Прости, хени, что я так отреагировал, — бубнит несчастно. — Я так испугался за тебя, как-то само накрыло. — Я знаю, — мягко и нежно. Стоит ли говорить, что подобные беременные истерики Хосока на фоне искреннего беспокойства — самое трогательное, что Юнги наблюдал в своей жизни? На диване Юнги практически залазит на Чона. Была б возможность, вообще сел бы на колени, но в ближайшие полгода такие манипуляции чреваты минимум отвалом поясницы, максимум — выкидышем, поэтому Мин ограничивается крепкими объятиями. Голову кладет на плечо, которое за последний месяц перестало быть таким острым, а нос утыкает куда-то в шею, чтобы совсем по-наркомански вдохнуть сладко-кислый успокаивающий феромон. Стресс и таблетки превращают Юнги в подтопленное масло. Никогда он еще не был таким тактильным и пассивным. Хосок изменениям только рад — собственная тактильность получила своего заслуженного соулмейта. — Значит, тебе теперь никто не будет ебать мозги? — радостно суммирует Чон все новости. — Только ты, — не отказывает себе в легкой шпильке Юнги, на что тут же получает поучительный щепок за бок. — Ай! Да ладно, я шучу. На самом деле, — вымученно вздыхает, — как минимум недели две с меня не слезут. Да, я уволился, работать больше не собираюсь, но мне придется выплатить неустойку за резкий уход. По договору я должен сообщить о намерении уволиться за три месяца. Так еще родители, — Юнги морщится, представляя припадок папы и громогласный ор отца, — им первым делом сообщат. Сначала они попытаются дозвониться, а так как телефон я выключу, точно приедут сюда. — Оу. Жалобное междометие — самое приличное, что можно в данной ситуации сказать. Юнги не отпустят так легко. Возможно, и заявление до самого последнего момента не будут подписывать в надежде, что получится уговорить или побольнее надавить. — Поэтому еще пять минут лежим, а потом быстро собираем вещи и уезжаем. Юнги искренне жаль, что вынуждает Хосока на четвертом месяце беременности возиться с вещами и менять место проживания, но выбора не остается. — Мы съебываем? — впрочем, жажда приключений в Хосоке явно больше его растущего живота. — Да, надо на время залечь на дно, — усмехается Юнги и распутывается из кольца рук, морально готовясь к предстоящим сборам. Уезжать из квартиры, своей зоны комфорта — крайне тяжелое решение. — Я попробую найти какой-нибудь приличный отель подальше от центра. Затем снимем квартиру, а, может, и дом где-нибудь за городом. — А че париться? Поехали ко мне. Юнги заторможенно моргает, в последнюю очередь ожидая подобного предложения. Идея откровенно рискованная. — Когда родители не найдут меня здесь, они первым делом поедут к тебе, — озвучивает самый очевидный аргумент. — Откуда они знают, где я живу? — Ты там прописан. — Нет, я прописан вообще в Кванджу. Хосок с легкостью разбивает всю защиту, при этом говорит таким тоном, будто переезд к нему — дело уже решенное. Просто Юнги об этом не знает. Худшее во всем то, что «будто» не требуется. Хосок реально уже все решил. — Милый, ну ты сам подумай, — ласково, как ребенка, вразумляет. — Единственный способ им узнать, где я живу, это проверить по камерам. Последний раз я появлялся в своей квартире больше месяца назад. Как ты понимаешь, дрочильня та еще. Даже если они рискнут проверить все мои передвижения, им потребуется несколько дней минимум. Съебаться нам нужно уже через полтора часа. Лучшего варианта, кроме моей хаты, ты за это время не найдешь. Юнги не замечает, как надувается и невразумительно пыхтит что-то на гордо-задетом. Хосок, черт возьми, прав. И не то чтобы Юнги тяжело признать его правоту, просто идея эта и правда самая логичная, а значит, способна прийти в голову не только ему. Сливать родителям по такой глупости адрес проживания Хосока — последнее, что Юнги хочется. — Мы можем остаться у меня на день-два, — уже гораздо мягче продавливает Хосок, накрывая холодную ладонь своей. — За это время подберем лучшее место для пряток. Юнги, на секунду задумавшись, кивает. В голове проскальзывает мысль, что Хосок за не самый долгий срок знакомства нахватался от него самых страшных навыков в дебатах — найти компромисс, чтобы по итогу все равно сделать все по-своему.