Башня дураков

Квартира Хосока крошечная. Всего одна комната, если не считать санузел. Расположена на цокольном этаже, из-за чего в помещении холодно, влажно и пахнет плесенью. Квартиру Хосока можно было бы назвать миленькой. Какой-никакой ремонт есть, мебель вполне себе новая, стены покрашены в приятный, пусть и не трендовый, персиковый цвет. Ее можно было бы назвать по-своему уютной. Всякие мелочи, вроде настольной лампы в виде курицы, которая сносит светящееся яйцо, создают определенное тепло и гостеприимный, с нотками Безумного Шляпника, вайб. Квартирку Хосока определенно нельзя назвать удобной. Кухня — это буквально две переносные конфорки, да громко тарахтящий холодильник по пояс. В метре расположен небольшой стол на низких ножках, еще в метре — гигантский коричневый диван, который стоит ровно посередине комнаты. Но все еще — вроде как, с натяжкой — миленько и уютно. Юнги впадает в депрессию. — И ты здесь жил? — хрипит с поминальным ужасом. Хосок гордо хмыкает и закидывает руку на плечо — держит крепко, так легко не сбежать. — Да. А теперь здесь живешь и ты. Юнги думает, что быть связанным и украденным родителями — не худшее развитие событий. Он даже готов сам себя выкрасть и запереть в самой высокой башне прекрасного дворца, чтобы провести там долгие 10 лет в заточении и дождаться своего принца на Феррари. Принцем, конечно, будет Хосок, который за это время разбогатеет, вырастит детей, отведет их в школу, а Юнги придет на все готовенькое. В реальности из готовенького только новости о его увольнении, которые молниеносно разносятся по всей компании. Родителей оповещают в первую очередь, и они начинают обрывать телефон прежде, чем омеги успевают распаковать вещи. Юнги с траурным лицом садится на диван, закатывает рукава и решительно открывает личные сообщения, пока Хосок поджимает невидимый хвост и тихо, чтобы не потревожить, принимается за завтрак. Так проходит весь день. Хосок прибирается в квартире, закупает продукты, несколько часов работает, готовит еду. Юнги поднимается с дивана лишь единожды — чтобы сходить в туалет. Остальное время сидит в скрюченной позе и перескакивает с одного тревожного диалога на другой. Хосок пытается его покормить, но в горло ни куска не лезет. Попытки развлечь или хотя бы отвлечь тоже терпят крах. На кой черт Юнги телевизор и настолки, если у него здесь своя трагикомедия с самым сложным квестом? Папу омега по переписке уведомляет, что его решение не шутка, он действительно уходит из компании, и никакие ультиматумы его не вернут. На самый простой и короткий из всех вопросов «почему?» отвечает честное: «Я устал». Под вечер папа уже не пытается звонить и хоть в чем-то разубедить. Просто молит встретиться и спокойно поговорить. Юнги врет, что уехал из страны. Ёльги после всех внезапных решений своего о-сы́ вроде даже верит. Мин также отписывается журналисту и с сухой вежливостью сообщает, что интервью отменяется, а после кидает в черный список. Не самый достойный поступок. На протяжении всего времени журналист вел себя прилично и просто выполнял свою работу, но вопросы и уговоры еще и от него — которые точно будут — Юнги читать не собирается. Самым грустным разговор выходит с Сокджином. С альфой Мин тоже общается лишь по переписке, хотя парочку раз борется с собой, чтобы не позвонить ему и не надрать уши за истерику. Сначала Сокджин безапелляционно заявляет, что увольняется вслед за омегой. Юнги долго убеждает Кима воспользоваться моментом и не портить свою карьеру ради компанейства. Разборки Юнги с агентством — его личные проблемы, а Сокджин, который и так полгода выполнял большинство функций своего босса, с легкостью может занять вакантное местечко. Затем Ким зовет выпить, что, скорее, звучит как: «Хенним, пойдемте наебенимся! Никакая субординация больше не может нам помешать». Юнги по правде жалеет, что не может сейчас пить и быть социальным в принципе. Ему кажется, что они могли бы стать с альфой хорошими приятелями. Потому на предложение погулять в баре Мин отвечает очень честно и без деталей объясняет все обстоятельства. Сокджин после новостей о том, что бывшему боссу запрещен алкоголь по медицинским причинам, входит в новый виток истерики и выдумывает, что Юнги смертельно болен. Мин долго разжевывает, что да, болен, но не смертельно, и основная причина ухода — не в том, что он скоро двинет коней, а в требованиях компании, которые Юнги не в состоянии выполнить. Тогда Сокджин возвращается к прежней точке и говорит, что теперь точно свалит — как из принципа, так и из предосторожности. К ночи Юнги вымотан настолько, что на просьбу Хосока подняться, чтобы расстелить диван, поднимает не задницу, а до смерти измученный взгляд. Чон, как понимающий сердобольный человек, гостеприимно вытягивает руки, предлагая омеге энергосберегающую транспортировку. Манипуляция — а это была именно она — работает. Организовывать грыжу своему беременному омеге Юнги даже в депрессивном состоянии не хочет, поэтому великодушно стекает на пол. Юнги не чистит зубы. Не выпивает воды, хотя хочется. Он, уже под одеялом, с мученическими вздохами снимает с себя всю одежду и засыпает под гул старого холодильника с одной мыслью: Устал.

***

Юнги открывает глаза в третьем часу дня. Несколько минут тупит в серый потрескавшийся потолок, к которому прикреплен подвесной вентилятор, как в старых американских забегаловках. Лопасти бездвижно висят. Юнги понимает, что вентилятор, скорее всего, даже не подключен. На кой хрен он осенью? И все равно прожигает четыре крыла взглядом, будто подловить хочет, как в детстве любимые игрушки: пока смотришь — не двигаются, а как отвернешься — своей жизнью заживут. С каждой секундой вентилятор начинает все сильнее раздражать и даже пугать. Юнги кажется, что лопасти все же шевелятся. На миллиметр в минуту, чтобы посмеяться над ним. Окончательно свести с ума. Юнги чуть хмурится и выбирает на грязном потолке небольшое пятно, чтобы отслеживать по нему движение. Так просто его не проведешь. — Хени! Бросив последний настороженный взгляд на вентилятор, Юнги обращает внимание на Чона. Тот болтает без умолку: как сходил в магазин и по дороге погладил милого песика; что сегодня снился таракан, которого, вообще-то, вытравил еще полгода назад, но гад этот покоя даже во сне не дает. Хосок как бы между делом подает стакан воды и блистер транквилизаторов, пока рассуждает, что приготовить на обед. — Мне на самом деле так лень, хени, — ноет около конфорки. — Может, просто жареный рис с яйцом? Или закажем что-то. Я так давно свинину не ел. Здесь рядом есть хорошее место. У них там, правда, кимчи до отвала жопы острое, но все равно, сука, вкусное. Юнги проглатывает таблетку и цепляется взглядом за выпирающий живот под ярко-красным лонгсливом. Хосок, не отвлекаясь от своей болтовни, слегка выгибается, укладывая ладони на поясницу. Черт. А ведь Юнги обещал записать Хосока на йогу. Еще обещал, в первую очередь самому себе, предоставить ему лучшие условия для беременности. Следить, чтобы витамины пить не забывал, спину мять, к врачам возить, всякие вкусности готовить, помогать справляться с беспокойством. Все наоборот выходит. Хосок подносит ему таблетки. Именно он уже четвертый день по несколько часов проводит на кухне. Да и чешет языком Хосок ведь просто за тем, чтобы с первой же минуты пробуждения отвлечь от нехороших мыслей. Юнги невыносимо стыдно. — Прости. Болтовня обрывается на середине слова. Хосок за секунду меняется в лице, только по тону поняв, за какие вещи у него просят прощения. — Еще раз это скажешь, и я тебя ударю, — угрожает вполне серьезно. А Юнги так внезапно жаль Хосока. Беременным думает не о себе и своем здоровье, а о свихнувшемся омеге, которому и жопу уже подтирал, а скоро, видимо, придется и слюни. Носится с ним, как курица с яйцом, готовит, есть приносит, таблетки подает, врачей на дом приводит. Он совсем не заслужил такой беременности. Да и вообще жизни такой не заслужил. — Прости меня, — всхлипывает вопреки всем предупреждениям и в ту же секунду скрючивается в тихом уродливом плаче. Юнги готов к ударам, даже ждет их, потому что заслужил. Вместо этого чувствует на своих трясущихся плечах теплые руки. Хосок укладывает обратно на подушки, уже по-родному вплетает пальцы в волосы и что-то бормочет глупое и ласковое, заменяя своим шепотом гул неработающего вентилятора. Плач скоро проходит. Усталость и отрешенность остаются. Юнги тихо сопит в острые ключицы, пальцами сжимает дешевую ткань красного лонгслива, без слов прося не уходить. Хосок и не собирается. Продолжает все так же лежать рядом и нагонять своими ласковыми поглаживаниями дремоту. — Юнги-я, пожалей себя хоть раз. Транквилизатор постепенно захватывает сознание. Уже на границе сна Юнги думает, что Хосок сказал откровенную чушь.

***

В квартире Хосока они уже третий день. Планы на переезд негласно сменяются на планы хотя бы не сдохнуть. Юнги не вылазит из кровати. Большую часть времени спит, иногда плачет, иногда ест, но в основном просто спит. На телефон больше не отвечает, выключил его еще вчера. Внутри омеги страх борется с тревогой. А может, со здравым смыслом. Трудно сказать. В любом случае та странно-тревожная сторона нашептывает проверить телефон — вдруг за ними уже выехали. Да и папе было бы неплохо сообщить, что он как минимум жив. Вопреки всей гиперопеке Юнги точно знает, что папа его любит, наверняка сейчас сам не спит и не ест, пытаясь разыскать своего обезумевшего ребенка. Страх все время перевешивает. Юнги не может сказать, чего конкретно боится. Всего сразу, кажется. Слишком большого наплыва сообщений в повелительном тоне, от которых снова схватит паничку. Или полного отсутствия сообщений, как сигнала, что все поставили на нем крест. Никому он такой непослушный, а главное, депрессивный, немытый, посеревший не нужен. Почему-то он все еще нужен Хосоку. Юнги не перестает удивляться его терпению и оптимизму. Омега продолжает старательно готовить завтрак, обед и ужин. Не скрывает своей радости, когда Юнги запихивает в себя хотя бы половину. Натягивает улыбку и беспрекословно кивает, когда тот отказывается. Хосок много работает. Юнги уверен, что просто для того, чтобы отвлечься и занять время. Поговорить ему фактически не с кем, надолго выходить из дома Чон не может, потому что боится оставлять своего омегу одного, телевизор не включает, чтобы не тревожить чужой сон. Юнги ужасно стыдно. Он уже устал извиняться. К вечеру Хосок напоминает о встрече с Чимином, на что получает слабый, но твердый кивок. На удивление Юнги помнит. Однако Хосок не просто так упоминает психотерапевта — это оказывается поводом сходить в душ. Снова стыдно. Сколько Юнги уже не мылся? Два дня? Нет, уже три. Давно такого не было. Хотя, наверное, вообще никогда. Омега всегда был предельно чистоплотен. Хосок тоже внимательно следит за гигиеной и наверняка ему не очень приятно спать с человеком, который не то что в ванне столько времени не был, но даже зубы двое суток не чистил. Только уже знакомый стыд подбивает Юнги подняться. А еще мысль, что Хосок обрадуется какому-никакому прогрессу своего хени. Он прав. Хосок, как видит Юнги на ногах, на своих подпрыгивает от счастья. Хвостиком следует до ванны, там около раковины нарезает круги, объясняет, что смесители перепутаны: где горячая — там холодная, и наоборот. Болтовня слегка прибавляет бодрости. Создает внешний шум, который не позволяет чрезмерно погрузиться в мысли. Вот только как только чистка зубов заканчивается, а зубная щетка с легкой дрожью в пальцах ставится обратно в стаканчик, силы покидают. Юнги опирается руками о раковину — даже стоять сложно. Несколько секунд пытается настроиться на душ, но сама мысль утяжеляет конечности, навешивая на каждую по грузу в 10 килограммов. Юнги сдается. Бессильно садится на кафельный пол, опуская голову к самой груди. — Прости, — безжизненно хрипит. — Не могу. Хосок немного грузно опускается рядом, придерживая рукой живот. Лицо расчерчено беспокойством, хотя омега всеми силами старается не унывать, а в голос вплетает нотки наигранного жизнелюбия. — Для волос есть сухой шампунь, — вслух размышляет. — А тело можно протереть влажными салфетками. Как тебе? Вполне неплохой план: со скудным эффектом, но на один вечер, чтобы не задушить Пак Чимина своей вонью, должно хватить. Первым делом Хосок опрыскивает черные сальные волосы шампунем. Химозный запах клубники быстро заполняет скудные метры ванной и забивается в нос. Юнги чихает, Хосок с этого умилительно хихикает. Мин тоже невольно улыбается, коротко, слабо, но очень искренне. Дальше с него снимают футболку. Хосок старательно обтирает торс, грудь, бока, поднимает руки, чтобы стереть пот с подмышек. Зону паха предусмотрительно не трогает, помня прошлый опыт. Хотя мог бы с легкостью и трусы снять. Юнги сейчас в таком состоянии, что даже если бы Хосок до блеска натирал его член, и бровью не повел бы. Омега лишь изредка морщится из-за холода на влажных после салфетки местах. Покончив со всеми процедурами, Хосок напоследок треплет посвежевшие волосы, чтобы сухой шампунь окончательно подействовал, и с гордой улыбкой чмокает омегу в нос, без слов говоря: «Умница, замечательно справился!». Юнги вообще не справляется. Он даже душ не смог принять. Поддержка Хосока повисает на сердце тяжелейшей виной, которая невольно вырывается уже приевшимся: — Прости. Хосоку надоело это слышать — Юнги знает. Он готов к обещанному удару, новым угрозам, поучительным речам. Все равно продолжит извиняться, потому что ему чертовски важно выразить свое сожаление. Он не способен пока ни на что повлиять и ему искренне жаль, что Хосоку приходится так мучиться. Юнги перехватывает усталый печальный взгляд. С тяжелым вздохом Хосок выкидывает в мусорку использованные салфетки и садится перед омегой на колени. — Хени, я понимаю, что тебя раздражает твое состояние, — смотрит пронзительно, с накопленной за эти тяжелые дни горечью. — Понимаю, что ты привык быть сильным и совсем не хотел внезапно сломаться. Но и ты меня пойми: я ухаживаю за тобой, потому что ты мне дорог. Не потому, что должен. Так что вместо того, чтобы постоянно извиняться, ты можешь просто сказать: «Спасибо». Несколько секунд на осознание. — Спасибо, — пока просто эхом, пытливо изучая это неожиданное слово. Но даже когда Хосок отвечает улыбчивым и безмятежным «пожалуйста, милый», Юнги остается в своем пузыре, где тревога резко сменяется тяжелейшим мыслительным процессом. Пытается нащупать эту разницу между извинением и благодарностью. Чимин приходит через час. Хосок быстро одевается, чтобы спрятаться на ближайшее время в кафе неподалеку и не смущать во время сеанса своим присутствием. Юнги так стыдно, что своими проблемами буквально выгоняет Чона из его же квартиры. На губах собирается запретное слово, но усилием воли омега выталкивает тихое: — Спасибо. Хосок тепло улыбается и посылает воздушный поцелуй, прежде чем выйти за дверь. Это первое, о чем Юнги заговаривает, расположившись в позе лотоса за низким столом. Чимин для объяснения использует старую-добрую технику: «попробуйте поставить себя на его место». Работает. Юнги поступал бы ровно так же на месте Хосока. Он бы из кожи вон лез, лишь бы его омега как можно скорее оправился и чувствовал себя комфортно на время терапии. Его бы тоже мутило от этого жалкого «прости». Благодарность гораздо лучше, но даже она в некотором роде бессмысленна. Зачем, если это не стандартная помощь, а самая настоящая забота о любимом человеке? Теперь хочется извиниться за свои «извини». Блядский замкнутый круг. К счастью, Юнги самостоятельно понимает, что позыв этот дурной и откровенно больной. Уж свои слова Мин способен контролировать и точно больше не будет мучить Хосока жалостливыми мольбами о прощении. — За что вам еще стыдно, Юнги-щи? Пак с профессиональной ловкостью переводит тему на чувство вины. Спустя полчаса разговора Юнги в кровь сдирает кутикулу с большого пальца. Он и до этого знал, что его семья далека от образцовой. Он еще в 15 лет осознал, что родители великолепно владеют всеми видами манипуляций и добиваются своего либо ультиматумами, либо блистательной игрой на чувстве вины. Своего отца Юнги до сих пор не может за это простить. Глава семьи всегда был чрезмерно жесток в воспитании и — что особенно важно — не видит в своих методах ошибки. Он уверен, что прав, и никогда не извинится за нанесенные травмы. Папу же Юнги не может винить. — Почему? — прицельный вопрос в лоб. — Я люблю его, — очень честное, хотя Юнги уже через секунду находит логические прорехи в своем ответе. — То есть вы считаете, что людей, которых вы любите, нельзя осуждать, даже если они это заслужили? Папа не заслужил осуждения. Он во многом неправ, но только потому, что является точно такой же жертвой: как обстоятельств, так и собственной семьи, включая мужа. Он заслуживает сочувствия и понимания. — А вы сочувствия не заслуживаете? Пожалей себя хоть раз. Чимин и Хосок говорят об одном и том же. По неясной причине Юнги это раздражает. Естественно, он жалеет себя, разве не видно? Более того, он уважает и любит себя, но также объективно оценивает свое поведение со стороны. Его нынешнее состояние — не предмет гордости или сочувствия. Это предмет работы над собой, критики себя и всей своей жизни. — Давайте вернемся к началу нашего разговора, — несмотря на полное профессиональное самообладание, в глазах Чимина мелькает на секунду кричащая грусть. — Если бы Хосок оказался в вашем положении, вы бы считали уместным сострадать ему и по-человечески жалеть? Юнги задумывается о том, что, возможно, Чимин не такой уж и хороший психотерапевт. Либо сам Юнги — тупой человек с эмоциональным интеллектом заплесневелого плинтуса. Юнги готов признать, что не везде прав и где-то путается в показаниях, но и Чимин — тот еще читер. На любой аргумент заводит свое любимое «а если на вашем месте будет Хосок…», и вот, все убеждения его пациента сыплются, как песочный замок. Хосок — это другое. Юнги не может объяснить, почему. Хосок просто… во-первых, беременный! Ему позволительно впадать в любое расстройство: от депрессии до биполярного. А во-вторых, Хосок до элементарного другой — эмоциональнее, беднее, младше, импульсивнее. Честнее. Он и впрямь честнее как к себе, так и к окружающим. Мозг сам подкидывает сравнительную степень, что означает, что Юнги, видимо, не настолько честен с собой? Эта мысль — еще один глюк, который крушит всю стройную логическую цепочку. А ведь даже не Чимин ее навязал. Юнги сам до нее додумался и теперь не знает, что, блять, с этим багом делать. Юнги запутался. Он устал думать и что-либо чувствовать. К счастью, хотя бы за физическое и эмоциональное истощение теперь не стыдно. Чимин объясняет, что депрессивный эпизод — один из естественных побочных эффектов от антидепрессантов. Недельки две-три нужно перетерпеть. Юнги дожидается возвращения Хосока и со спокойной совестью заваливается обратно в кровать. Он подумает обо всем завтра. Или через заявленные недельки две-три, когда уныние и бессилие окончательно отпустят.

***

«Это папа Юнги. Где мой о-сын?» Хосок получает это сообщение в первый же день приезда в квартиру. Получает и сразу с усмешкой удаляет. Он не миграционная служба, чтобы по первому требованию кого-то сдавать. Тем более, своего омегу, который переживает депрессивный эпизод и прячется как раз от своих родителей. Ёльги своих попыток не оставляет. Хосок был уверен, что за свою недолгую, но не самую благополучную жизнь наслышался всех возможных угроз. Что ж, он сильно поспешил с выводами. С настолько качественными проклятиями и пожеланием настолько высококлассных пыток омега встречается впервые. Ёльги целиком заслуживает свое звание чеболя. Сколь богат, столь и жесток. Однако все угрозы лишь сильнее укрепляют уверенность Хосока в том, что он делает все правильно. Ни в коем случае нельзя отдавать Юнги в руки таких извергов. Вряд ли они претворят в жизнь все обещанное на собственном ребенке, но кто их знает — откуда-то же у Юнги возник веер из психологических травм. В таком режиме проходят следующие три дня: Ёльги угрожает, Хосок читает, веселится и удаляет сообщение. Юнги ни о чем не рассказывает. Ему только хуже станет. На четвертый день Хосок даже не обременяет себя прочтением. Наверняка те же громкие угрозы, которые за столько времени даже успели в некотором роде наскучить. Омега готовит обед, работает, следит за тем, чтобы Юнги принял таблетки — отвлекает себя уже привычной рутиной. К ночи любопытство доходит до пиковой точки. По оповещению Хосок успел заметить, что сообщение в этот раз отличается. Омега не верит, что угрозы прекратятся, но где-то внутри себя надеется, что господин Мин одумается и хотя бы прекратит желать ему смерти. Громкое сопение сбоку сигнализирует, что Юнги окончательно заснул. Хосок, лежа на спине, считает до ста. Глупая попытка себя усыпить — на нем даже в детстве это не работало, но так хотя бы можно отвлечь себя от мыслей о родителе своего парня. Тупейшая ситуация. Хосок реально лежит ночью и думает не о спящем рядом Юнги, а о его папе. В таком извращении Чон даже Намджуну не сможет признаться. 78. 79. К черту. Хосок дотягивается рукой до пола и снимает телефон с зарядки. Яркий экран на несколько секунд ослепляет, заставляя зажмурить заслезившиеся глаза. Сквозь резь и жжение Хосок находит нужный диалог. Чем больше он читает, тем больше желает по-настоящему ослепнуть. «Я даже почти уважаю то, что ты делаешь. Ты целиком на стороне Юнги. Как родитель, мне всегда хотелось именно таких друзей для своего ребенка. Но, знаешь, как родитель, мне также хочется знать, что мой о-сы́ счастлив, здоров и находится в безопасности. Я могу представить, какое впечатление произвел на тебя. Не буду оправдываться. В целом, это впечатление наверняка верное. Но я могу поклясться, что для меня нет ничего важнее счастья моего о-сына. Я ведь на самом деле знаю, где ты живешь. Адрес твоего дяди несложно найти. Но я ни разу не приезжал. Более того, я прячу всю информацию от мужа, чтобы он ни в коем случае не появился у вас на пороге. Я понимаю, что Юнги глубоко на нас обижен. Мне бы хотелось поговорить с ним. Я бы хотел все обсудить и извиниться, но видимо, он пока не готов. Поэтому, пожалуйста, мог бы ты хотя бы сказать, что он жив и здоров? Как он себя чувствует? Какое у него настроение? Он хорошо питается? Пожалуйста, просто парочка слов о том, как он. Ты ведь беременный, Хосок-а. Наверняка уже сейчас можешь представить волнение о своем ребенке». Чудовищная манипуляция в последнем предложении. Хосок понимает и все равно признает, что она, черт возьми, работает. Бьет по нему так же сильно, как и весь текст выше. Наверное, это неправильно, что он плачет. Совершенно несправедливо, что именно такой человек, как Мин Ёльги, выводит его на слезы. И все же Хосок правда уже сейчас может представить чудовищное беспокойство о своем ребенке. Сама мысль, что когда-нибудь, спустя много лет, его дети сильно на него за что-то обидятся и оборвут всю связь, на части изнутри рвет. Мин Ёльги — не самый хороший человек. Хосок уверен, что он желал ему смерти вполне искренне. Но Чон так же уверен, что его мольба в последнем сообщении тоже была написана от всего сердца. Хосок не знает, правильно ли поступает, когда нажимает на графу ответа, но, по-честному, он иначе попросту не может.

Вы: Хени жив. Эмоционально подавлен, но физически здоров. Ест с каждым днем все лучше

Хосок борется с желанием добавить «не пишите мне больше», но так и не решается. Убеждает себя тем, что Ёльги все равно его не послушается. В глубине же себя Чон признает, что ему до банального жаль грубить человеку, который не находит себе места из-за пропавшего о-сына. Телефон загорается новым оповещением. Мин Ёльги кажется человеком режима, который ложится спать до 11, чтобы не испортить качество кожи. Оттого так неожиданно получить его сообщение в 3 часа ночи. Особенно неожиданно получить от него нечто такое простое, как: «Спасибо» Хосока окончательно прорывает. «Спасибо» становится последней каплей в его переполненной чаше гормонов. Засыпает он только под утро, просыпается в середине дня с опухшим лицом. Юнги с улыбкой врет про аллергию.

***

С момента переезда проходит полторы недели. Юнги лучше. Наверное. Сонливость продолжает забирать практически все его жизненное время, пригвождая к кровати, но в статусе безработного это не такая уж плохая участь. Юнги учится не стыдиться своей слабости в любом ее проявлении: слезах, долгом сне, немытых волосах. И даже если стыд все же прорезает, каждый раз эта эмоция жесточайше уничтожается мудрыми речами Чимина или закатыванием глаз Хосока. Юнги ждет, когда закончится период адаптации к таблеткам, и тогда, наконец, он сможет оторвать свою задницу с постели и начать новую осознанную жизнь без депрессии, панических атак и с двумя карапузами, которые вот-вот появятся на свет. В целом же, даже сейчас Юнги чувствует себя сносно и мыслит вполне оптимистично. Нет, не так. Он мог бы так себя чувствовать и мыслить, если бы последние несколько дней не находил Хосока плачущим. Еще ни разу Хосок не попадался с поличным. Но Юнги видит его опухшее лицо наутро. Замечает покрасневшие глаза после слишком долгого нахождения в ванной. Подмечает, каким задумчивым и загруженным его омега неожиданно стал. И вот, Юнги опять стыдно. Хосок не железный. Он, черт возьми, беременный двойней, а сверху еще тянет депрессивного омегу, который самостоятельно способен разве что дышать и говорить 10 слов в день. Юнги, блять, опять стыдно. А еще ему стыдно от своего стыда, потому что и Хосок, и Чимин уже тысячу раз разговаривали с ним на эту тему. Но Юнги не в состоянии ничего с собой поделать. Тем более, когда видит вечно эмоционального и дурашливого Хосока осунувшимся и откровенно отыгрывающим себя прежнего, чтобы Юнги не переживал. Юнги переживает. Потому усилием воли заставляет себе сделать хоть что-нибудь, хоть как-то помочь Чону. В голову не приходит ничего лучше, чем заказать гору продуктов и готовой еды на дом. Как минимум пять дней Хосоку не придется корячиться около своих дряхлых конфорок и выдумывать меню на завтрак, обед и ужин. Хосок приятно удивляется такому жесту, громко чмокает в губы в благодарность — но ситуацию это не меняет. Той же ночью Юнги просыпается из-за швырканий в ванной — Хосок сморкается после очередного тайного плача. Тогда Юнги решает заказать клининг. Вот уж что точно не стоит делать беременному омеге, так это ломать поясницу, начищая полы. Мысль оказывается гениальной лишь в теории. На практике клининговая служба до блеска выдраивает скудные квадратные метры квартиры, пока Хосок все два часа прожигает спины сотрудников самым ненавистным взглядом. — Видимо, тебе лучше, раз твое чистоплюйство снова проснулось, — уже наедине бросает Чон. Юнги чувствует, что это та самая ситуация, когда он в очередной раз должен постыдиться, но, честно говоря, он впервые не понимает, за что. — Хоба, ты обиделся? Хосок гордо скрещивает на груди руки. Вместе со сложенными в позе лотоса ногами Чон походит на злой скрюченный крендель. Ни Хосок, ни уж тем более его поза совершенно не вызывают страха, и тем не менее Юнги боится — что несмотря на все попытки все равно расстроил своего беременного омегу. — Нет, мне просто грустно, — Хосок безнадежно жмет плечами. — Потому что тебе грязно. В смысле, я пытаюсь поддерживать порядок и создавать для тебя хорошие условия. Конечно, моя дыра не превратится магическим образом в пентхаус, но мне очень хочется, чтобы ты чувствовал себя комфортно в моем доме. Видимо, этого недостаточно. Поэтому мне грустно. — О, нет-нет, Хосок-а, — Юнги проскальзывает на диване, чтобы вмиг накрыть теплые сжатые ладони одной своей. — Мне достаточно! Мне более чем достаточно. В нынешнем состоянии мне вообще плевать, где жить. Даже если бы в коробке поселился, мне было бы так же нормально. Вернее, точно так же хреново, но речь про то, что я чертовски ценю то, что ты делаешь для меня. Я готов расцеловать тебе ноги за каждый суп, который ты приготовил, каждую помывку полов, каждый поход в магазин. Я замечаю все, что ты делаешь для меня, и мне очень жаль, что ты делаешь это один. Поэтому я решил тебе помочь. — Помочь? — Хосок неторопливо прогружается. — Хени, мы же обсуждали это! Мне несложно! Окей, ладно, моей спине и другим частям тела немножко сложно, но эмоционально я в порядке. Я рад о тебе заботиться! Хватит себя накручивать и выдумывать новые проблемы! У тебя их и так по горло. — Тогда почему ты плачешь?! Не такого ответа Хосок ожидал. Пару секунд он хлопает глазами, будто перепроверяя по памяти услышанное, а после нахохливается пуще бойцовского петуха, чтобы уверенно заявить: — Я не плачу! — Сейчас нет! Но ты плачешь тайком. Я все вижу, Хосок. И не надо снова выдумывать про аллергию и гормоны. Атака мигом сбрасывает с Хосока весь петушиный гонор и переводит его на уровень напуганной курицы. — Отчасти это и правда из-за гормонов, — бубнит несчастно, пока прячет глаза в пол. — Если бы я не был таким чувствительным сейчас, возможно, и не плакал бы каждый день. — Почему?! — от закручивающейся внутри паники Юнги невольно переходит на повышенный тон. — Почему ты плачешь? Что-то с детьми? Хосок молчит. Глаза продолжает прятать, губы кусает, пальцы беспокойно заламывает, и все это поведение Юнги доводит до ручки. Той самой механической в пальцах невезучего школьника, изгоя класса, который не может излить свои мысли и чувства ни одной живой душе, поэтому и долбит эту проклятую истерзанную зубами ручку по столу в нервно-истерическом тике. У Юнги, черт возьми, тревожное расстройство, а еще он в депрессивном эпизоде из-за таблеток. Прямо сейчас он катастрофизирует любую мелочь в своей жизни. А Хосок — не мелочь. Хосок с недавних пор — это половина его жизни. Если ему больно, Юнги больно вдвойне. Если у него проблемы, это в первую очередь проблемы Юнги, которые он должен решить. — Хосок, блять, пожалуйста, — Юнги не знает, что хочет сказать, но он физически не выносит этого загустевшего молчания. — Окей, хорошо! — подскакивает на ноги Хосок. — Только это будет твоей ответственностью, хени, — сурово тычет пальцем. — Я не уверен, как ты отреагируешь на эту новость. Поэтому молчал. Но сейчас я предупреждаю: информация может сделать тебе хуже. Если ты готов к возможным последствиям, то я все расскажу. После таких дисклеймеров Юнги уверен, что должен все услышать. Лучше он будет страдать из-за реальных проблем, чем от своих догадок. — Просто скажи. Хоть Хосок и снял с себя ответственность, все равно не сразу начинает. С минуту нервно топчется, не зная, куда себя деть от мыслей и опасений, и по итогу валится обратно на диван, понурый и вмиг погрустневший. — Мне пишет твой папа. Юнги понимает все сразу. Не впервой папа вмешивается в его жизнь, искренне уверенный, что прижать к стенке его друзей и запугать их до смерти — прекрасный способ уберечь о-сыночку от всех проблем. Отчасти поэтому у Юнги друзей сейчас нет. Все исчезли еще в школьные времена, когда «у моего о-сы́ ухудшились оценки из-за твоего влияния» и «мне жаль, но твоя семья недостаточно благонадежна для общения с моим ребенком». Юнги понимает все за секунду. — Ох, Хосок-а, тебе не нужно ему отвечать, — жалобно тянет, собирая на языке длиннейший монолог об искусстве угроз и манипуляций своего родителя, но Хосок тут же обрывает: — Я и не отвечал. Первое время там, в общем-то, и нечего было отвечать, кроме чего-то вроде: «кто обзывается — тот сам так называется», — кривляется омега, чем невольно вызывает у Юнги смешок. Он бы с радостью посмотрел на лицо своего папы, который на все свои оскорбления и запугивания услышал нечто подобное. — А потом господин Мин как будто отчаялся или, может, понял, что на мне его проклятья не работают, и просто начал спрашивать очень простые вещи. Причем очень искренне, вроде как у тебя дела, хорошо ли ты кушаешь. Возможно, мне не стоило ему верить. Если это еще одна продуманная психологическая атака, то она точно сработала, потому что мне стало его по-человечески жалко. Его единственный о-сы́ внезапно бросил всю прежнюю жизнь и куда-то исчез с каким-то нищим пузатым лоботрясом. На его месте я бы тоже пересрался. В общем, я немного делился с ним твоим состоянием. Без подробностей. Просто писал, что ты поел, поспал, в окно не прыгаешь, физически вроде здоров. Такие вещи. А вчера он, — Хосок поджимает губы, бесцельно осматривая комнату. Глаза у него влажные, снова расчувствовался, лишь вспоминая недавно прочитанное. — Давай ты сам посмотришь. Не хочу это пересказывать. Чужой смартфон ложится в руку с тяжестью кирпича. Юнги не уверен, что хочет читать. Не зря последнюю неделю собственный телефон выключен. В нынешнем уязвимом состоянии омеге очень важно отрезать себя от всех триггеров и провоцирующих факторов. Родители — его главный триггер последние 27 лет. «Понимаю, что ты, скорее всего, откажешься и даже не подумаешь мне помочь, и все же я не могу не спросить. Мог бы ты организовать нашу встречу с Юнги? Клянусь, его отец не узнает. Я готов приехать куда угодно в любое время на любых условиях. Мне хочется только увидеть своего ребенка и поговорить с ним. Я мечтаю все исправить и понять его. Пожалуйста. Хотя бы подумай об этом. Я готов ждать сколько угодно». На удивление слова не режут так сильно. Даже почти не хочется плакать, хотя еще неделю назад Юнги бы точно завыл умирающим зверем. Ему однозначно жаль папу, но себя теперь жаль гораздо сильнее. Один позитивный эффект от регулярных сессий с Чимином заметен уже сейчас — Юнги начинает по-настоящему ценить и беречь себя. — Так почему ты плачешь? Ответ на свой изначальный вопрос Мин в сообщении так и не увидел. Папа давит на жалость, да. Но гормональный фон Хосока не настолько раздолбан, чтобы ежедневно иссушивать себе глаза слезами из-за страданий фактически постороннего человека. — Ну, я, — Хосок в привычном жесте обнимает живот, с потрохами сдавая свою нервозность и неуверенность, — вроде как понимаю его. Я еще не родил, но представить себя на месте родителя мне уже сейчас легко. Мне просто жаль, как все у вас вышло. Тебя мне жаль, конечно, гораздо больше, и все же идеальных родителей не бывает. Я и сам не буду идеальным папой, как бы ни хотел. Поэтому любая мысль, что рано или поздно я все-таки невольно обижу чем-то своего ребенка, а он попросту исчезнет и не даст мне шанс объясниться, с ума сводит. Юнги совсем недавно в терапии, да и психологического образования у него нет, однако некоторые вещи со стороны разглядеть очень просто. Например, что Хосок проецирует свои страхи на нынешнюю ситуацию. В принципе любая тема, которая хоть как-либо касается детей или родительства, способна сейчас встревожить Чона. Юнги нечем здесь помочь, кроме как в тысячный раз уверить, что Хосок наверняка будет отличным папой. Проблема в том, что с каждым разом Хосок верит в это все меньше. — А еще, — омега неожиданно продолжает, гораздо тише и грустнее, — я вроде как немного завидую. Не в плохом смысле, это просто, — Хосок стопорится на полуслове, неприязненно морщась. Юнги обнимает его за плечи, подбадривая продолжать. — Я имею в виду мой папа ни разу не связывался со мной с прошлого разговора, а ты слышал, как он закончился. Ему насрать, как я, жив ли вообще, он даже не знает, что у него будет двое внуков, а не один. Твой папа тоже сильно перед тобой виноват, но он пытается исправить ситуацию. Пишет, что хочет понять тебя. Я не оправдываю его, ты имеешь полное право злиться, но… Тяжелый выдох завершается коротким звонким всхлипом. Хосок прижимает подбородок к самой груди в попытках спрятать перекошенное от эмоций лицо. — Ты бы хотел прочитать все эти сообщения от своего папы? — полуслышно озвучивает свою догадку Юнги. Хосок даже не отвечает, только рвано кивает, сминая в пальцах ткань домашних брюк. Никаких разъяснений он давать не собирается, и так все ясно. Юнги ласково трет сгорбленную спину, пока не понимает, что Хосок не только молчит, но будто уже и не дышит — не издает вообще ни единого звука, потому что любой вырвет наружу целый накопленный ураган. — Ох, солнце, иди сюда, — шепчет Мин и тянет омегу на себя, крепко прижимая к груди. Этого оказывается достаточно, чтобы сорвать ту последнюю заслонку, которая сдерживала всю накопленную внутри бурю. Хосок вздрагивает от рыданий. Юнги не понимает, когда успел стать таким эмпатичным. Может, это таблетки, а может, сам Хосок, который поселился в сердце с наглостью и цепкостью бездомного кота, нашедшего себе в дождливый день уютную коробку. Причина не важна. Важно то, что от слез Хосока и его дрожащего в истерике тела Юнги и сам еле как сдерживает плач. В эту самую минуту Хосок видится брошенным всеми ребенком. Брошенным в первую очередь собственными родителями. Юнги больно, что подобные дети даже в 25 лет ломаются в рыданиях. Юнги впервые радуется, что он не на их месте.