Башня дураков

— Ну, поплакал чутка, че теперь вспоминать? Ты главное сейчас о себе думай, хени. Я в полном порядке! Юнги вроде уже давно должен был привыкнуть к сменам настроения Хосока, но на следующий день все равно сидит целый час в ступоре, выслушивая заверения одного беременного, что «он-то в норме, а вчера это так, соринка в глаз попала». Но вчера было не «чутка» и не «в норме». Вчера Хосок устроил такой соленый потоп, что дядюшке Ною впору построить новый ковчег. Вчера Юнги впервые за полторы недели вышел из дома, чтобы купить в аптеке сильные, но безопасные для беременных успокоительные. А еще вчера он впервые за всю жизнь прилюдно закатил скандал, потому что без рецепта ничего действенного не продавали, а Хосок по ощущениям был на грани того, чтобы наложить на себя руки. Тогда Юнги пришлось в ночи звонить Чимину и умолять его срочно состряпать какую-нибудь бумажку, которой бы поверили фармацевты. Это все заняло еще час времени. Когда же Юнги вернулся домой с нужным препаратом, Хосок, в удовольствие нарыдавшись, уже спал сном младенца. И вот, с самого утра Чон бодрее и задорнее работающей пчелки в погожий весенний день. Ни следа вчерашней истерики, детских травм и неустанных переживаний. — Милый, я просто выплакался, — снисходит он до объяснений за обедом. — Во мне долго накапливались эти эмоции, и я, наконец, их выплеснул. Конечно, мне все еще неприятно при мыслях о своем папе. Мне все еще грустно, когда я вспоминаю сообщения господина Мина. Но это просто эмоции, которые ни на что не влияют. Я плакал, потому что мне нужно было поплакать, а не потому, что это магическим образом решит все наши проблемы. Мои отношения с папой вообще уже ничего не исправит. А вот отношения с твоим, возможно, еще можно спасти. Но это твое решение. Пожалуйста, не думай, что я повешусь на вентиляторе, если ты откажешь господину Мину во встрече. Я в любом случае тебя поддержу. «Не учитывай мои эмоции для принятия своих решений», — вот, что Юнги фактически услышал, и это, черт побери, одна из самых сложных задач за всю его жизнь. Вчера Юнги был на грани того, чтобы написать папе, а после показать переписку Хосоку и сказать: «Смотри, мы помирились, а еще я уговорил своего папу тебя усыновить. Нам, конечно, теперь придется еще сильнее скрывать наши отношения, потому что инцест осуждается гораздо хуже гомосексуализма, но ничего страшного, мы будем самыми счастливыми братьями-любовниками». Теперь же, когда плач и эмоции Хосока, оказывается, вообще не повод для размышлений, Юнги погружается в еще более устрашающую черную дыру — эмоции собственные. Он бы хотел поговорить со своим папой. Именно на этом настаивают его эмоции. В омеге тихо шелестит внутренний ребенок, который ни разу не разговаривал по душам со своим родителем, хотя часто хотел. Этот ребенок лишь слушался всего, на что его наставляли, и изредка разыгрывал бунт, вроде дурацкой стрижки в 15 лет, ничего не объясняя. Юнги никогда не объяснял, как себя чувствует или почему поступает именно так, потому что искренне его никогда не спрашивали. Было только «правильно» и «неправильно». Если поступок неправильный, надо извиниться, а не объясниться. Внезапно его готовы выслушать. Его хотят понять. Впервые в жизни, и здесь кроется все коварство сложившейся ситуации: Юнги не знает, какой реакции ждать на свое чистосердечное. Хосок сверху еще нагоняет страха и без каких-либо фильтров озвучивает все свои опасения. — Мы точно можем ему верить? Я имею в виду, вдруг это ловушка, и твой отец прекрасно знает о вашей встрече. Как только ты появишься, спрячет тебя в чемодан и увезет от меня. Юнги кажется, что этого не произойдет, но он не уверен, что в нем говорит: здравый смысл или желание верить своему папе. Если рассуждать логически, Мин Ёльги никогда не славился высоким послушанием своему мужу. Он, несомненно, отыгрывает эту роль, но за закрытыми дверьми не раз позволял себе четко стоять на своем мнении, особенно когда это касалось его ребенка. Мин Ёльги в первую очередь родитель, а не муж. С другой стороны, Мин Ёльги все еще гиперопекающий родитель. Его помешательство вокруг защиты Юнги и впрямь может привести к чудовищным последствиям. Есть ли способ обезопасить себя заранее? Хосок уверен, что да. Всего за день он продумывает десятки схем, подсмотренных не иначе как в дешевых детективных фильмах. Он начинает свой мозговой штурм с «давай спрячем под твоей одеждой прослушку, чтобы я знал, когда вызывать копов» и заканчивает «а чего париться? у нас же есть ствол». Привлекать полицию у Юнги нет ни единого желания. Стреляться с собственным папой тоже как будто не хочется — ни в тюрьму, ни в дурку омега пока не стремится. Остается последний вариант (по классике самый сложный) — перестать слушать Хосока, включить мозг и по возможности принять максимально здравое взрослое решение.

Вы: Привет

Юнги потребовалось полдня, чтобы включить телефон, проигнорировать сотни пропущенных от всех возможных лиц и написать шесть жалких букв папе. Ёльги высвечивается «в сети» уже через секунду. Мигом отвечает родным и знакомым: «привет, котенок». Больше ничего не печатает, послушно дожидаясь любых указаний, обвинений, ультиматумов и иже с ними. Даже звонить не пытается, чем Юнги невольно цепляет. Папа, наконец, принял новые правила игры. Если так и продолжится, то, возможно, вся ситуация вообще перестанет походить на кошки-мышки (хотя порой эта игра больше напоминает русскую рулетку) и переквалифицируется в теплые семейные отношения без потенциального Game over.

Вы: Для начала перестань писать Хосоку. Он на втором триместре и ужасно стрессует из-за твоих сообщений. Очень низко с твоей стороны играться на его чувствах, чтобы добраться до меня

Папа: Хорошо, я понял. Ёльги несколько раз что-то печатает и стирает, прежде чем выдать настолько прилежное согласие. Юнги уверен, что прямо сейчас старший омега на ножах борется со своим эго, но — справедливости ради — побеждает его здравый смысл и желание встретиться с о-сыном. Еще один зеленый звоночек, который подталкивает Юнги держаться своей тактики.

Вы:

Во-вторых, я готов встретиться и поговорить. Место и время выберу сам, чуть позже скину всю информацию. Я не собираюсь подстраховываться и заранее продумывать пути отступления на случай, если это ловушка. Я хочу тебе поверить. Это последний раз, когда я даю тебе шанс. Если окажется, что все это — спланированная операция, чтобы выкрасть меня домой, поверь, я найду способ сбежать снова. В крайнем случае прикончу себя. Так что тебе решать, чего ты больше хочешь: впервые в жизни выслушать меня и понять или в очередной раз сделать по-своему

— Лучше бы ты его пристрелил, — впечатленно заявляет Хосок, оценив переписку. Юнги согласен. Любому родителю будет больно прочитать от своего ребенка: «либо так, либо я вешаюсь». А для гиперопекающего родителя такие угрозы — чистейшая пытка, покруче сизифовой. Но Юнги сделал свой выбор — в пользу себя, своей менталки и будущих жизненных перспектив. 27 лет скакал под дудку папы, больше не собирается.

***

Юнги думает о многом, сидя на выглаженных простынях в цветочек. Думает о том, что этот номер, как и сам отель, наверняка папе не понравится. Это не худший выбор. Изначально омега и вовсе хотел затащить Ёльги в грязный мотель, где за стенкой будут трахаться малолетки. Вызвать тошноту. Насолить маленько, отомстить совсем по-детски сразу за все детские травмы. Папа бы морщил нос ежесекундно, но и слова против не сказал бы, потому что сейчас отыгрывает паиньку. Затем Юнги вспомнил, что в мотелях велик риск скрытых камер. Вряд ли кто-то станет сливать в сеть душераздирающий разговор двух омег, но все равно так себе. Пришлось искать вариант более безопасный и менее мстительный. Итоговое место для исповеди не так уж дурно: три звезды (если верить сайту), вполне добродушный персонал, чистое постельное белье (пусть в колхозный цветочек), вся необходимая мебель, даже одноразовые зубные щетки и несколько видов полотенец присутствуют. Однако Юнги заранее знает, что папе этот номер не понравится так же сильно, как и сам отель. Мин Ёльги ни в жизни не воспользуется одноразовой зубной щеткой. Приличный сервис для него начинается с позиции, когда в ванной комнате предложен выбор из как минимум пяти качественных профессиональных зубных щеток. Рядом обязательно должен стоять новый ирригатор, зубные пасты разных вкусов и ополаскиватели рта разных производителей. Далее в списке: уходовая косметика, маски для лица, джакузи, пол с подогревом, заранее предложенные услуги массажиста и визажиста — и это только ванная, самое простое. Юнги сминает в пальцах простынь — чистую, но слишком жесткую, чтобы ее можно было назвать хотя бы приемлемой — и безостановочно думает, что папе точно не понравится ни этот номер, ни тем более отель. А потом думает, что продолжает думать, что подумает его папа. Он все еще заботится о его мнении. Мнении даже о сучьем отеле, что уж говорить про факт аборта и терапии у психотерапевта. Пак Чимин, кстати, о встрече не знает. Юнги хотел явиться перед папой максимально сырым, каким есть: пока не проработанным, не до конца осознанным, без предварительной прокрутки всех эмоций через дуршлаг детских воспоминаний. Юнги хотел встретиться с папой без ответа на вопрос: «а почему я этого хочу?». Взрослый ребенок просто хочет встретиться с любимым родителем. Что здесь разбирать? Возможно, Юнги банально боялся ковыряться в своей самой глубокой ране и покрываться холодным потом после каждого юркого вопроса психотерапевта. Сейчас жалеет, что струсил. Потому что, хоть с вопросами, хоть без, он все равно потеет и беспомощно вытирает холодные влажные ладони об уродскую простынь в цветочек. Юнги теперь вовсе не уверен, что он хочет. Дверь бесшумно открывается. Взгляд цепляется за подол бежевого кашемирового пальто. Юнги лишь сейчас понимает, что его папе не понравится не только номер и отель, но в первую очередь внешний вид собственного о-сына. Из-за накрывшей паники омега ни на секунду не подумал принарядиться перед встречей. Не было ни сил, ни желания, ни возможности. Гардероб у них с Хосоком сейчас один на двоих. Выбор в последнюю минуту пал на старенький зеленый свитер и немного протертые на уровне коленей черные джинсы. Оборвыш простыми словами. Забавно, что Юнги превратился в того, кого из-за воспитания всю жизнь презирал. Что бы там ни было, свитер пахнет Хосоком, и знакомый феромон сейчас — единственное, что помогает перебороть страх и поднять глаза на вошедшего. Ёльги своим поведением рвет все шаблоны. Он не осматривает номер, как ожидалось, не морщит нос презрительно, не обращает внимание даже на небольшое пятнышко на ковре, которое Юнги заприметил в первую же секунду. Он смотрит только на своего о-сы́ — безотрывно, с нескрываемой болью и щемящей нежностью. О-сы́ смотрит в ответ — пока что лишь в неверии. Никогда настолько ярких эмоций у папы не видел, не считая осуждения. — Привет, малыш, — сухим трескучим голосом шелестит Ёльги. Юнги в ответ кивает, на большее пока не способен. Он-то думал, что папа первым делом бросится критиковать: от веса до тусклости волос. Вот только старший Мин выглядит не лучше. Одет, как всегда, с иголочки, но люксовые бренды не скроют синяки под глазами, усталый вид, посеревшую кожу. Прежде лоснящиеся волосы собраны не в идеальную толстую косу, а в неряшливый пучок. За полмесяца Ёльги постарел на десять лет, будто его о-сын не уволился с работы и отключил телефон, а натуральным образом умер. — Где я могу сесть? Юнги готов поклясться: его папа впервые в жизни спрашивает нечто подобное. Ни первая встреча с родителями мужа, ни официальный ужин с будущим президентом страны, ни вручение Оскара, на которое он однажды был приглашен — ни одно самое изысканное закрытое мероприятие с персональными приглашениями, прошитыми золотыми нитями, не заставляли Мин Ёльги задавать этот жалостливо-кроткий вопрос. Для Мин Ёльги всегда зарезервированы лучшие места. И только в трехзвездочном отеле на окраине города он спрашивает у родного о-сына, где может сесть: на деревянном стуле или на кровати, покрытой дешевой простыней. Он бы остался стоять, если бы сесть ему запретили. Горло надсадно дерет. Неожиданно больно видеть всегда гордого по-королевски собранного папу таким жалким и безутешным. Юнги отодвигается ближе к подушкам и хлопает по покрывалу рядом с собой. С начала встречи не прошло и минуты, а глаза уже влажные. Матрас прогибается под дополнительным весом. Голова опущена, Юнги видит перед собой лишь свои сжатые в замок ладони, а боковым зрением — папины, в кашемировых бежевых перчатках. Пальцы так же крепко неуютно стиснуты, но они меньше и тоньше. В подростковом возрасте Юнги во многом завидовал папе, и его по-омежьи нежные руки были первыми в списке. — Я не буду тянуть время, хорошо? — прокашлявшись, сипит Юнги. Взгляд все так же уперт в пол. — Расскажу все, как есть. — Ёльги молчит, но это не та пустая тишина, когда после своих слов слышится эхо, а сама по себе говорящая, вроде как: «я внимательно слушаю, продолжай». И Юнги почти без страха продолжает: — В тот день, когда было назначено интервью, я правда собирался пойти. Уже оделся, накрасился, заказывал такси. Когда ты попросил меня прислать свою фотографию перед выходом, я тоже собирался ее сделать. До сих пор не знаю, почему именно в этот момент все произошло, но как будто твоя просьба стала последней каплей. У меня случилась паническая атака. Она прошла довольно быстро, мне очень помог Хосок. Правда, если бы не он, я не знаю… — Юнги вздрагивает от морозящей мысли, что бы могло произойти, если бы рядом не было Хосока. — В общем, паничка прошла, но из меня будто выкачали все силы. Меня накрыла ужасная тревога, я не мог заставить себя встать с постели, мне было страшно ехать на интервью, выходить из дома, особенно страшно мне было контактировать с тобой. — Прерывистый выдох. В последнем откровении признаваться тоже страшно. С секунду Юнги ждет взрывной реакции, но ее не следует. Папа продолжает вдумчиво слушать, и это подбивает раскрыть еще больше секретов: — В тот день на самом деле с тобой переписывался Хосок. Именно он выдумал всю эту историю с эструсом и несварением. И именно он заставил меня пойти к психотерапевту. Хоба и до этого настаивал. У меня были странные припадки — я то истерически рыдал, то смеялся без весомой причины. Мне не казались эти симптомы чем-то критичным, поэтому я его не слушал, ну, а когда меня тупо прибило к постели, уже не было другого выхода. Диагнозы пока неточные, но предварительно у меня тревожное расстройство и посттравматический синдром. Мне выписали транквилизаторы и антидепрессанты. Таблетки спровоцировали депрессивный эпизод, но вроде как в скором времени эта побочка должна пройти. Как-то так. Уволился я на следующий день после первого сеанса. Конкретно здесь о причинах я не врал, я просто, — Юнги усмехается, пожимая плечами, — устал. Устал батрачить на отца, жить в офисе, я просто физически устал, а из-за обострившихся проблем с психикой, даже если бы хотел, не смог нормально работать. Сухо, по делу, без давления на жалость. Как и планировалось. Юнги продумал свой монолог, пока ехал в такси до отеля. Прокручивал его в голове так часто, что невольно выучил наизусть. Может, дело как раз в том, что омега не говорил от чистого сердца, а безэмоционально выдал заранее подготовленный материал, как банальный стих про осень на уроке литературы — потому что сейчас, сказав последнее слово и замолкнув, Юнги сам себе не верит. Ему от самого себя тошно. «Что ты сопли развел?». «И это все?!». «Люди пачками в хосписах лежат, половина из них дети, а ты уже две недели не можешь поднять жопу с постели из-за тревоги и панички?». Ладони потеют. Голова кружится. Сердце барабанит по ребрам, ускоряя темп. Близится новая паничка — Юнги чувствует. Как же позорно это будет выглядеть на глазах у папы. А еще очень страшно, потому что папа не поможет. Помочь может только Хосок, который очень далеко. Самонадеянно было не брать его с собой. Юнги все еще слишком слабый и жалкий, чтобы справиться самостоятельно. — Посттравматический синдром, — совсем не насмешливо тянет Ёльги. — Значит, есть серьезная травма. Ситуация с Минхеком настолько тебя подорвала? Вау, почти срывается с губ. Юнги трусовато косится в сторону родителя, пытаясь поймать любой намек на сарказм или издевку. Папа серьезен. У него брови слегка нахмурены, тем самым тоскливым «домиком», а темно-карие глаза неестественно блестят. Давно Юнги не видел своего папу на грани слез. Давно — это, кажется, никогда. — Нет, — снова прокашливается. И снова глаза в пол, — травма не связана с Минхеком. Вернее, блять, — смех сам собой вырывается, потому что, если подумать, залетел Юнги именно от бывшего мужа, то есть связь не то что фигуральная, а самая что ни на есть прямая и физическая. Внезапное озарение веселит омегу так сильно, что он даже не замечает случайно оброненного мата. — Весь судебный процесс, конечно, меня подкосил, но я вполне неплохо держался. Злился, обижался, грустил, но все-таки держался. Ударом стал день последнего заседания, потому что я понял, что у меня задержка. Довольно сильная. Сначала свалил на стресс, но на всякий случай сделал тест. Он оказался положительным. Всхлип на грани слышимости. Но Юнги слышит — и жмурится до мушек под веками. Он бы предпочел от папы качественно разыгрываемую истерику, чем этот крошечный звук чистейшей муки, которую не удалось до конца скрыть. — Я решил сделать аборт сразу, — через силу продолжает. — На месте, где продавали контрабандные таблетки, и познакомился с Хосоком. Я смог их выпить, он — нет. Тишина. Теперь точно все. Все следы накатывающей панички постепенно сходят на нет. Сейчас Юнги даже не может вспомнить, чего именно боялся. Ора? Осуждения? Пощечины с гораздо более жгучим «ты разочаровал меня»? Плевать. Только сейчас омега осознает, что самое страшное он уже пережил. Какая бы ни была реакция папы, она не напугает его сильнее, чем кровь на кафельном полу. Ни слова не говоря, Ёльги поднимается и подхватывает свою кожаную сумочку. На секунду Юнги думает, что папа вовсе не собирается хотя бы как-либо комментировать услышанную историю и молча уйдет. Однако старший омега огибает кровать и направляется к окну. Также в тишине он пододвигает деревянный стул к подоконнику, садится, со знанием дела роется в своей сумочке — и достает сигареты. Зажигалка уже лежит в пачке, что с поличным сдает опыт курения несравненного в своем изяществе и совершенного по всем стереотипам идеального омеги Мин Ёльги. Впрочем, Ёльги и близко не скрывается. Он, чуть сгорбившись, закидывает ногу на ногу и жадно затягивается. Юнги бы сказал «охуеть», будь он способен на слова. Картина его курящего папы — это что-то на абсурдистском, еще сегодня утром он был уверен, что подобное может только присниться в пьяном наркотическом сне, после бутылки чистого спирта и хорошей дозы галлюциногенных грибов. Но, очевидно, не только Юнги в этой комнате скрывал некоторые глобальные вещи. А еще, по-видимому, некоторые вещи про себя Юнги так и не удалось скрыть, потому что после пары затяжек Ёльги не глядя кидает пачку на кровать — вот так легко и деликатно приглашает присоединиться. Юнги не большой любитель премиальных Mackintosh, но берет, что дают. Да и невежливо как-то отказывать родному папе. Второго стула нет, так что Юнги, обойдя кровать, опирается бедром о подоконник и по примеру старшего омеги затягивается, разглядывая нуарные октябрьские улицы. Видел бы их двоих сейчас отец. Обоих отлупил бы. — Как давно ты куришь? — после половины сигареты интересуется Юнги с напускной ленцой. Ёльги ловит на секунду взгляд о-сына, чтобы с легкой усмешкой ответить: — 27 лет. Юнги почти давится дымом. Неспроста такой солидный срок совпадает с его возрастом. Что теперь делать? Извиниться? Да на хую Юнги вертел эти извинения. Как модно сейчас говорить, он не просил себя рожать, также как душить себя все детство и юношество так сильно, что самому табачный дым стал слаще кислорода. Справедливости ради, Ёльги будто и не с упреком это сказал. Продолжает безмятежно смотреть в окно, пока на ощупь вытягивает из пачки вторую сигарету. — Па, скажи хоть что-нибудь уже. Юнги свое докурил. Никотин ожидаемо снизил тревогу, но гнетущее молчание по новой ее закручивает. — Я скажу. Пока думаю. — И о чем ты думаешь? Ёльги требуется две затяжки, прежде чем ответить: — О том, что 27 лет прятал от тебя сигареты, чтобы не подать плохой пример. И все равно я не стал тем папой, которому родной о-сын признается в нежелательной беременности. Юнги нравится этот ответ. Без жалости, зато со шматом честности и трезвости. Ёльги очень серьезно и глубоко оценил ситуацию, а главное — свою роль в ней. — Дело не в том, что ты настолько плохой папа. Я просто не хотел, чтобы ты уговаривал меня сохранить ребенка. Ёльги хмурится. Так сильно, что даже годами наколотый ботокс не скрывает морщинку меж бровей. — Почему ты думаешь, что я против абортов? Потому что Мин Ёльги — предельно консервативный омега. Он влажная мечта любого альфы-традиционалиста, для которого суть омеги сводится к базовым свойствам: рожать, цвести, ублажать. Тему абортов Юнги никогда с папой не обсуждал, но, казалось, на лицо простейшая логическая задачка всего с одним элементарным выводом. — А ты — нет? — Я против необдуманных решений, которые приводят к несчастным недолюбленным детям, — давит Ёльги так же жестко, как свою недокуренную сигарету — о грязный подоконник. — Я не считаю, что аборт — это убийство. Я считаю, что аборт — это очень тяжелый выбор. Ты свой сделал, и это полностью твое право. Здесь нет правильного и неправильного. Какое решение ни прими, уже никогда не узнаешь, хорошо себе сделал или нет. Юнги согласен. Фактически он услышал свое же мнение. Безумие в том, что его традиционалистский папа явно не должен быть того же мнения. Иначе Юнги ни черта не знает о собственном родителе. — Па, неужели ты?.. Закончить предложение так же сложно, как и поверить в свою возможную нежелательность. «У папы было четыре аборта. И один неудачный». Юнги всей душой ненавидит фальшивую улыбку Хосока, когда он упоминает свой статус «неудачного абортыша». Он бы очень хотел для своего омеги другой жизни, а еще он бы очень хотел не оказаться на его месте. — Что? — Ёльги без преувеличений пугается. — Нет-нет, котенок, я никогда не думал об аборте. Я был беременным всего один раз, тобой, и был невероятно счастлив. — Даже несмотря на то, что я по залету? На дерзко вздернутую бровь о-сына Ёльги реагирует по-отечески снисходительной улыбкой: — Посчитал все-таки? Юнги неловко жмет плечами, краснея. Все дети рано или поздно сравнивают свою дату рождения с днем свадьбы родителей. Свести «дебет» с «кредитом» — обязательная процедура взросления. — Мы зачали тебя за два месяца до свадьбы, это правда. Но твой отец сделал мне предложение за год до этого. Мы понимали, что ребенок — это лишь вопрос времени, Хэвон просто хотел наследника поскорее. — А ты? Ёльги было всего 20, когда он вышел замуж. Не сказать, что уж совсем юный, но Юнги в свои 20 максимум мечтал получить на руки водительские права, но точно не ребенка. — А я… не был против. Пауза сказала все за себя. — Так не был против, что аж закурил после родов. — Юнги, что ты хочешь от меня услышать? — раздражение в секунду пропитывает голос. — Что я вступил в брак незрелым и глупым? Да, это так. Что мое желание завести ребенка было навязано со стороны? Отчасти. Но вышло, что вышло. Сейчас я ни о чем не жалею. Я люблю тебя, котенок. Я люблю тебя так сильно, что готов умереть за тебя. Конечно, родительство не далось мне легко. Именно поэтому я в свое время начал курить. Именно поэтому я не осуждаю тебя за аборт, потому что уж лучше ты будешь бездетным, чем поломанным или, не дай бог, мертвым. Что-то не так. Речь о нем самом, Юнги понимает, но в то же время чувствует влияние чужой истории, совсем иного опыта в каждом слове. Слишком понимающе Ёльги отреагировал на аборт собственного внука. Дело не только в его пессимистичном взгляде на процесс деторождения, но банально в дрожи рук, которую тот старательно пытается скрыть. — Пап. В тихом голосе — не менее тихая просьба. Юнги и впрямь ребенок своего родителя, взявший от него ту же холодную аристократическую красоту и такую же закрытую аристократическую натуру. Как Юнги скрывал от семьи почти все личное, так и Ёльги никогда не делился наболевшим, предпочитая носить маску безмятежной уверенности. Сегодня они откровенны, впервые за 27 лет. И впервые за 27 лет Юнги искренне хочет узнать все темное и болезненное о своем папе, потому что даже базовые факты о личной жизни он не услышал в теплом разговоре на кухне, а вычитал из многочисленных интервью своего отца. Журналисты любят преподносить историю любви Хэвона и Ёльги как диснеевскую сказку. Ли Ёльги, младший сын учителя литературы и профессора истории. В 15 лет выиграл юношеский конкурс красоты, после чего молниеносно рухнул в шоу-бизнес, к которому едва ли был готов. За два года работы Ёльги успел стать лицом нескольких косметических брендов, пройтись по подиуму на неделе моды в Париже и даже сняться героем второго плана в американском сериале. В это же время где-то в трущобах Сеула 20-летний Мин Хэвон, без роду и племени, с нуля строил свой бизнес. Ёльги он впервые увидел по телевизору, на трансляции того самого конкурса красоты. Старый телек рябил и глючил, но зернистая картинка нисколько не портила красоты юного омеги с диадемой на голове и растроганными слезами на глазах. Хэвон влюбился с первого взгляда. В тот же момент он, сидя в подвальном помещении с косарем вон в кармане, развернулся к своему другу и сказал: «Этот ангел — мой будущий супруг». Юнги читал и слышал эту историю сотни раз. В детстве восторгался ей, представлял, как и сам в будущем выиграет титул «самого красивого омеги Кореи», а где-то на другом конце страны амбициозный альфа поклянется себе его завоевать. С возрастом Юнги понимал все больше. И все больше видел в диснеевской сказке детали кровавого пера братьев Гримм. Например, что отец заинтересовался его папой, когда тому было всего 15 лет. Впоследствии Хэвон, прикрываясь статусом директора рекламного агентства, фактически сталкерил Ёльги и каждый раз отыгрывал удивление из-за случайной судьбоносной встречи. В 17 лет Ёльги согласился на отношения, а через год завершил карьеру. Журналистам он объяснил свое решение тем, что в приоритет ставит будущую семью, хотя на самом деле Хэвон попросту ненавидел публичность омеги. Своего завоеванного ангела альфа мечтал запереть в замке и выводить на люди лишь с собой под ручку. Его мечта исполнилась по всем пунктам. Спустя 27 лет Юнги все еще знает чертов минимум о родном папе, но этого достаточно, чтобы ужаснуться. Самое пугающее, что все это лежит на поверхности. Чем глубже, тем страшнее, Юнги уверен, но он тихо зовет «пап» и смотрит очень пронзительно, доверительно, желая узнать больше. Ёльги решается не сразу, пусть молниеносно прочитывает просьбу о-сына, зарытую в трех буквах. Совсем не естественно для себя, омега тупит взгляд, как двоечник у доски, и нервно теребит жемчужные бусины, вышитые на перчатке. — Только давай сразу запомним: это все в прошлом, — наконец, поднимает глаза, чтобы со всей строгостью взять слово. — Ты мой ребенок. Я люблю тебя. Это единственное, что имеет сейчас значение. Юнги кивает, хоть и не понимает, зачем озвучивать такие очевидные вещи. Любовь папы всегда была неоспорима. Порой этой любви было даже слишком много. — Я хотел ребенка, — признается с такой сердечностью, что невозможно не поверить. — Конечно, многого боялся: что не справлюсь, что у тебя будут проблемы со здоровьем. Хэвон меня постоянно поддерживал, я сутками напролет читал всю возможную литературу, чтобы подготовиться. Но, по-честному, книжки не очень помогали. Чем больше я узнавал, тем сильнее волновался. К концу срока вообще без конца паниковал. Возможно, именно стресс повлиял на беременность, тут уже не узнаешь, но роды начались раньше на полмесяца. Первые пять часов я пытался родить сам, потом врачи отправили меня на экстренное кесарево. Несмотря на всё операция прошла идеально. Я довольно быстро восстанавливался, тебя мне вернули через полторы недели. Ты был таким замечательным карапузом, пусть немного недоношенным, — Ёльги нежно улыбается, смотря в стену. Перед глазами у него не посеревшая штукатурка, а лицо новорожденного щекастика. — Такой крошечный, очаровательный, с самыми прелестными пухлыми ручками и ножками. Ты был совсем не проблемным. Почти не капризничал, больше спал, да ел. Ты быстро научился улыбаться, глаза у тебя были умными-умными. Хэвон в твой первый же месяц сказал, что растет будущий гендиректор. Ты правда был замечательным малышом, котенок. Заслуживал всей любви и заботы. Но я, — улыбка драматично вянет, пока голос скатывается в хрип, — у меня не получалось тебя полюбить. Юнги гулко сглатывает. На удивление ему не больно от услышанных слов. Все это в прошлом. Ёльги описывает период, когда Юнги не то что говорить, даже должным образом оценивать окружающий мир не мог. Гораздо важнее, что сейчас его любят и он получает всю необходимую родительскую заботу. Ведь так? — Мне было так стыдно, — опустив голову, надрывно продолжает Ёльги. — Я не мог понять, что со мной не так. Это ведь все на уровне природы должно происходить, да и ты был таким чудесным малышом, что в тебя влюблялись даже прохожие. А я, родной папаша, совсем ничего не чувствую. Мне было стыдно, поэтому, естественно, я никому не рассказывал. Первые полтора месяца притворялся, натягивал улыбку при виде тебя, говорил близким все банальные вещи, которые может говорить только что родивший омега. Но со временем становилось все тяжелее. Твой запах, твои подгузники, все твое существование выводило меня из себя. Я жалел обо всех последних годах своей жизни. Мечтал снова сниматься, гулять с друзьями, хорошо высыпаться в конце концов. Ты отобрал у меня все, что я только-только получил. Чем ближе кульминация, тем тише голос. Юнги практически не дышит, боясь не расслышать еще больше чудовищных слов. — Несколько ночей подряд тебя мучали колики. Ты впервые так много капризничал: постоянно плакал, хныкал, отказывался от молока. У меня еще тогда воспалились швы, поэтому я тоже не мог найти себе места от боли. Я пытался, правда пытался справиться, от помощи тоже не отказывался. Но на третьи сутки не выдержал. Было около 6 утра. Ты не замолкал всю ночь, я не спал вместе с тобой. Хэвон был на работе, а няня еще не успел прийти. У меня внезапно, не знаю, просто помутнел рассудок. Если раньше ты меня раздражал, то в тот момент я возненавидел тебя больше всех на свете. Мне хотелось тебя убить. Ёльги трясет от воспоминаний и с трудом сдерживаемых слез. — Я взял нож. Ты продолжал плакать. Мне просто хотелось поскорее устранить звук. Чтобы впервые за трое суток стало тихо и я смог, наконец, поспать. На секунду, клянусь, всего на секунду я представил, как вбиваю в тебя нож — но у меня едва поднялась рука. Я так испугался своих мыслей, что просто… Трясущимися пальцами Ёльги стягивает с левой руки перчатку. Кисть не поднимает, оставляет ее лежать на остром колене, но и без явной демонстрации виден белый неровный шрам, протянувшийся по диагонали ладони. — Не знаю, зачем это сделал. Я плохо помню тот момент, но, наверное, мне хотелось отрезвить себя болью. Меня нашел няня спустя час. Ты уже не плакал, просто устало хныкал, а я сидел на полу около люльки весь в крови. Он подумал, что я решил покончить собой, и сильно перепугался. Сразу позвонил Хэвону, муж вызвал всех возможных врачей и спасателей. Меня на месяц положили в психоневрологическую клинику. Оттуда перевели в американскую больницу, которая специализировалась на постродовых травмах и послеродовой депрессии. В те годы сам понимаешь, как относились к психиатрам и психологам, их называли исключительно мозгоправами и мошенниками. Но когда меня выписали, я был готов молиться всем этим врачам. Мне было абсолютно плевать на взгляды нянек, домработников, родственников, даже мужа. Они все смотрели на меня, как на потерянного для общества человека, которому нужно пройти лоботомию, лишь бы я не кинулся кого-то убивать. Мне было все равно. Я на собственном опыте понял, что такое ментальные проблемы и что с должным лечением практически любой может вернуться к счастливой жизни. — И после лечения, — Юнги неловко произносить это, но услышать подтверждение после всей истории очень важно, — ты полюбил меня? Ёльги улыбается с такой нежностью, будто снова видит перед собой беззащитного угукающего карапуза, а не взрослого о-сына. — Я сам купил билеты из Америки, чтобы поскорее увидеть тебя. Все это время Хэвон отправлял мне фотографии, где-то на третьем месяце лечения я почувствовал ту самую родительскую любовь. Мне казалось, будто внутри меня была спрятана закрытая дверь. Благодаря таблеткам она постепенно открывалась, а потом за секунду распахнулась, и меня накрыло так сильно, что я был готов переплыть все океаны, чтобы добраться до тебя. Меня несколько дней держали запертым, так как я постоянно намеревался сбежать. Ну, а как лечение закончилось и меня отпустили домой, я не мог ни на секунду отойти от тебя. Юнги не сразу чувствует влагу на щеках. Он вытирает глаза, только когда папа превращается в неразборчивую мутную массу. Омега громко шмыгает, второпях вытирает рукавом еще и текущий нос. Сам он тоже сейчас неразборчивая сопливо-мутная масса. Юнги не просто растроган — он сокрушен и раздавлен самыми противоречивыми эмоциями: от жалости до необъятной любви. При этом сказать ему нечего, разве что «спасибо». Ёльги заслуживает благодарности и восхищения за свою силу. Депрессия, тем более послеродовая, никого не щадит, и настигнуть она может любого. Сам факт, что в те темные времена, когда психотерапия была синонимом бесовщины, Ёльги не просто вовремя остановил себя от самого страшного поступка, но решился пролечиться и вылечился, требует аплодисментов, длиною в его жизнь. — Я рассказал это все не для того, чтобы тебя разжалобить, котенок, — с теплотой вытирает щеку Юнги. — Мне важно, чтобы ты понял несколько вещей. Первое: запущенное ментальное расстройство, как и любое другое заболевание, может привести к ужасным последствиям. Поэтому, пожалуйста, лечись. Не думай о нас с отцом. Не думай об увольнении. Делай все, чтобы тебе стало лучше. И второе. Дети — это труд. Конечно, это счастье, любовь, ни с чем не повторимый опыт, но также тяжелейшая работа, которая требует как физической, так и психологической отдачи. Ты потрясающий сильный омега. Уверен, если потребуется, ты сможешь поднять ребенка в одиночку. Но мне бы все же хотелось, чтобы в этот момент с тобой рядом был любимый человек, который во всем тебе поможет. Поэтому не кори себя за свое решение и не смей кому-либо себя корить. Ты сделал так, как посчитал нужным. И заведешь своего малыша ты тоже, когда посчитаешь нужным. С правильным человеком, а не зеком. Шпилька в сторону Минхека заставляет Юнги радостно хихикнуть. Да, на процентов 10 это шпилька и в его спину, потому что «выбирай себе альфачей правильно, дуреха», но Ёльги достаточно глубоко оценил всю ситуацию. Дело не в безответственности или твердой чайлдфри-позиции. Юнги сделал аборт из-за чудовищности обстоятельств и чудовищности человека, от которого он забеременел. — Спасибо, пап, — Юнги контрольно шмыгает носом и счастливо улыбается. — Думаю, рано или поздно ты все же получишь своих внуков. Мне просто хочется хотеть детей. Пока я не готов, хотя у меня уже есть Хосок, который точно мне поможет и с беременностью, и с воспитанием. Ёльги хитро прищуривается. Юнги, после внеплановых слез и полнейшей эмоциональной мясорубки, до последнего ничего не подозревает, пока не слышит: — Скажи, котенок, этот Хосок действительно просто друг? Ой. Каминг-аут не планировался. Юнги был готов раскрыть все, вплоть до поз, в которых был зачат его абортыш. Ему уже нечего стыдиться. Но Хосок… это слишком личное. Все, что между ними происходит, слишком интимно и сокровенно, чтобы попытаться обернуть это в слова. Но бежать уже некуда. Врать о статусе своего омеги Юнги тоже не собирается. — С недавних пор — он не просто друг, — заявляет очень честно, почти гордо, и в глаза смотрит со всем накопленным за годы упрямством и силой. Неважно, какой ответ последует, — сомневаться ни в Хосоке, ни в их отношениях он не позволит. Напор в словах Ёльги чувствует прекрасно, потому сразу же сдирает с лица любой намек на насмешку. — Насколько у вас все серьезно? Хороший вопрос. Простой и сложный одновременно. Сложный от того, что Юнги до сих пор до конца не может поверить в то, насколько у них все серьезно. — Настолько, что я понял, что никогда на самом деле не любил Минхека. Настолько, что хочу воспитывать его детей. Настолько, что даже порой позволяю себе мысленно называть их и своими детьми тоже. Взгляд Ёльги сложно разобрать. Там все вперемешку: шок, умиление, беспокойство, счастье. Юнги все еще плевать на вердикт. Постороннее мнение никак не изменит его чувства, но Ёльги в сотый раз за сегодня приятно удивляет. — Значит ли это, что у меня все-таки будут внуки? Сказано в шутку. Омега даже смеется, но это та самая шутка, в которой есть доля правды. В данном случае доля надежды. — Все зависит от тебя, — с легкой ухмылкой дразнится. — Хочешь няньчить внуков, налаживай отношения с папой. Я Хосока заставлять не буду. Ты сам должен завоевать его доверие, а перед этим, хорошо бы, еще извиниться за нанесенный ему моральный ущерб. — Я извинюсь, — твердо кивает Ёльги. — И сделаю все возможное, чтобы помириться. Не из-за внуков, а ради тебя, котенок.