Башня дураков

Хосок простужается на следующий день. Юнги еле как сдерживает себя от агрессивного: «А я же говорил!». Хотя это и не требуется. Хосоку хватает одного убийственного взгляда: когда Юнги утром меряет ему температуру и видит проклятые 37.8. Дай бог, этот несносный омега запомнит, что с мокрой головой не спасает даже модная бини. Юнги сильно паникует из-за простуды, но Хосок встает на ноги уже через три дня. Слегка потемпературил, немного покашлял, несколько раз чихнул, и вот, молодой и сильный омега снова принимает свои фрилансы и пьет холодный американо пять раз на дню. Вроде бы. С виду Хосок и правда в порядке, но Юнги не отпускает предчувствие, что Чону срочно нужно к врачу. Нет видимых признаков, не считая легкого похудения (что по факту уже критический симптом) — есть орущая интуиция, которая напоминает обо всех тревожных инцидентах за время беременности и подсказывает, что для половины срока их чудовищно много. Паника накрывает быстро, но вскоре бьется козырной рассудительностью — Юнги попросту записывает Хосока на прием к гинекологу. Чон в ответ ничего не говорит, только благодарно чмокает в щеку. Он и сам знает, что давно пора провериться. Он настолько давно знает, что эта навязчивая мысль уже стала второй личностью. Она без конца жужжит внутри сознания и дерется с еще одной личностью, третьей, наполненной страхом, что вот в этот раз врачи точно обнаружат нечто страшное. Двойня — это двойной риск. А Хосок всегда был магнитом для риска любой опасности и частотности. Зеркаля Хосока, Юнги тоже нервничает, паникует и молча искусывает до крови заусенцы. Так бы омеги и провели следующие два дня в напряженном ожидании приема гинеколога, как очень удачно звонит Ёльги и сообщает, что квартира свободна от слежки. Можно возвращаться в пентхаус. Паники и беспокойства как не бывало. Юнги счастлив настолько, что готов звонить Чимину и отменять свои антидепрессанты. Юнги счастлив так по-детски искренне, что самую малость обижает Хосока, потому что «с любимым и в шалаше рай, разве не так, милый?». Отчасти так. Юнги — в самом хорошем смысле — никогда не забудет этих трех недель в квартире Чона. Здесь они нянчили Вазовски; готовили вместе, сидя на полу; травили тараканов; подслушивали соседей, ругающихся сверху; смотрели на ноутбуке «Корпорацию монстров», прижавшись тесно-тесно, чтобы не свалиться с жесткого дивана. Это был хороший урок о том, что с правильным человеком и впрямь хорошо везде. Не все упирается в деньги. Но Юнги хочет вытянуть ноги в своей ванне и принять джакузи. Юнги хочет надеть любимый шелковый халат, приготовить кофе из дорогих танзанийских зерен и долго его потягивать, сидя за барной стойкой своей кухни. Юнги хочет к своему ортопедическому матрасу, ортопедической подушке и увлажнителю воздуха, который помогает сохранять кожу в идеальном напитанном состоянии круглые сутки. Юнги — домашний мальчик, привыкший к роскоши и всем удобствам. Ему не стыдно. Денег стесняются только те, у кого их нет. Поэтому в ближайшей перспективе Юнги собирается заново насыщаться своей люксовой жизнью и параллельно выстраивать личный рай со своим любимым на 27 этаже своей четырехкомнатной квартиры. Сборы начинаются сразу же. Не тратя ни секунды, Юнги проносится по каждому квадратному метру и уже через 20 минут ставит набитую дорожную сумку у двери. Еще полчаса омега тратит на то, чтобы заказать клининг и доставку продуктов. К вечеру пентхаус будет полностью воскрешен. Хосок решает перед отъездом перебрать гардероб и захватить с собой новый комплект одежды к предстоящим холодам. Юнги не понимает двух вещей: зачем перебирать старье, если можно купить новую одежду, и какого черта его недавно больной омега сидит голой жопой на холодном полу. — Ай! Удар подушкой несильный, но внезапный. Юнги указывает взглядом вниз, намекая подложить перину под самое ценное и мягкое. Вздохнув чисто для вида, Хосок с кряхтением приподнимается и усаживается на подушку. По лицу видно, что теперь ему гораздо комфортнее. — Еще раз спрашиваю, — Юнги валится рядом на пол, — почему мы не можем докупить все, что нужно? Или на крайний случай вызвать курьера, чтобы он собрал все твое шмотье и привез потом к нам? — Мин Юнги, в тебе опять проснулись масиковые инстинкты, — только и отвечает Хосок, с головой зарываясь в гору одежды. — Чего?! — Ну, знаешь, неконтролируемое желание тратить на свою детку баснословные деньги, — поигрывает бровями Чон, на секунду отрываясь от своего барахла. — Мне, конечно, приятно, и все это очень горячо, но я не вижу смысла тратить бабло там, где это не требуется. — У тебя живот размером с дыню, Хоба! Ни одна твоя вещь не рассчитана на такие объемы. — Как это не рассчитана? А где я, по-твоему, до этого прятал все спизженные дыни? Юнги не смешно. Хосок, напротив, находит свою шутку экстремально удачной и хохочет очень громко и звонко, заваливаясь на колени Мина всем телом. Юнги все еще не смешно, но он невольно смеется и гладит по волосам довольного своим скромным стендапом Хосока. Господь, как же сильно Юнги влюблен. — Солнце, я серьезно. Я понимаю, что ты против лишних трат, но ты не сможешь проходить всю беременность в старых вещах. — Дело не совсем в деньгах, милый, — задумчиво отзывается Хосок, смотря снизу вверх. — Мне не нравится идея ходить в чем-то новом. Сейчас я очень чувствителен к запахам и физическим ощущениям. Мои старые вещи — мой safe space, понимаешь? Я привык к ощущению этих вещей на теле, к их аромату. Я чувствую себя безопасно во всей старой одежде. Но ты прав, сейчас мне не все подходит. Определенно нужно закупить штанишки, чтобы резинка не давила на живот. А еще обувь. Мне кажется, у меня на размера три ноги выросли из-за отеков. Хосок приподнимает штанины, демонстрируя опухшие лодыжки. Вниз намеренно не смотрит — свою проблему омега и так видит каждый день. Она тревожит не только физически, но и эстетически. А Юнги и не замечал. Неясно, как он пропустил подобное. Он редко всматривается в ступни Чона — пожалуй, именно такой ответ будет правильным. В то же время Хосок попросту не жаловался на свои отеки до последней минуты. Он даже сейчас не жалуется, только констатирует. — Больно? Юнги не сводит глаз с этих опухших побелевших лодыжек. Еще два месяца назад он откровенно заглядывался на них, таких тонких и изящных. От прежней красоты не осталось и следа. Отеки не назвать уродством, уж Юнги точно их так не назовет, так же как растяжки, искривление позвоночника, обвислую кожу. И все же. Раньше у Хосока были чертовски привлекательные ступни. Сейчас нет. — Да нет, просто некомфортно, — с поразительным флегматизмом отзывается Чон. Юнги даже верит этому безразличию. — Мы завтра же закажем тебе море новой обуви, хорошо? — Хорошо, мась, — со смешком соглашается Хосок и целует омегу куда-то в кисть. До губ тянуться лень. Разбор гардероба занимает четыре часа. Бесполезные четыре часа, потому что в чемодане прибавляется лишь две-три вещи. Остальные Хосок лишь показывает, что-то меряет, с головой уходя в воспоминания. Так Юнги узнает, что на свой выпускной из средней школы Хосок пришел в критически коротких джинсовых шортах. Рваных, конечно же. Вопрос «как тебя родители в таком пустили» почти вырывается из губ, но Юнги вовремя вспоминает, что родители у Хосока настолько же номинальные, как права у омег в странах третьего мира. Срать всем было, как там их 15-летний о-сын вырядился в школу. Совсем неудивительно, что именно в этих шортах Хосок лишился девственности. А еще именно в них он впервые попробовал траву и дрянь пострашнее. Все это за одну ночь. Юнги грустно, пока он слушает. Хосоку весело, пока он рассказывает. Последнее, наверное, гораздо важнее. Ближе к концу модного приговора, когда модель ака Хосок сваливается где-то в углу и пьет апельсиновый сок без мякоти, Юнги уже сам копается в шмотках своего омеги. Диалоги сводятся до базового: «Это надо?» — «Не, я уже лет пять столько не вешу, чтобы такое носить», или: «А это?» — «Если зашьешь дырку, то надо». Гора одежды постепенно мельчает, энтузиазма в Юнги прибавляется, потому что чем скорее он со всем разберется, тем скорее они окажутся дома, как вдруг рука касается странной коробки. Крышка, вот, как-то сама открывается, честно, а на дне оказывается ярко-розовое силиконовое нечто. — Это что? — О, мой ушастик, — почти влюбленно пропевает Хосок, приподнимая на пару сантиметров голову. Вибратор, окей. Юнги не осуждает, разве что немного завидует и любопытствует, потому что у него самого таких никогда не было. Супружеская жизнь — та еще фригидная сука. Задавать вопросы до смешного стыдно, поэтому Юнги лишь прячет «ушастика» обратно в свой цветастый домик, откладывает в дальний угол и на автомате бубнит: — Это не надо. — Почему не надо? Претензий в голосе много. Юнги их откровенно не понимает, так же, как и мотивов. — А надо? — с искренним удивлением. — Это ты мне скажи, надо или нет, хени. Улыбка у Хосока пока что доброжелательная. Пока что. А Юнги, хоть и чует неладное, до глубины души не понимает, на что ему намекают. — А что я скажу? — голова все сильнее уходит в плечи. — Скажи: нужен нам вибратор или нет. — А нам надо? Цоканье громкое и красноречивое. Закатывание глаз предельно демонстративное. Юнги за секунду представляет, как будет успокаивать своего обиженного омегу, а через пару дней разбирать этот случай с Чимином, потому что сам, конечно же, тоже немного обидится, а еще страшно себя накрутит. К счастью, гормоны Хосока решают в этот раз не доводить до ссоры. — Хени, я спрашиваю: будем ли мы использовать в сексе игрушки или нет? Лучше бы поссорились. Лучше бы Юнги молил прощения, а после жаловался на очередное недопонимание в отношениях Чимину. Лучше бы скандал, чем вот это. Чем Хосок, его беременный омега с двумя растущими детьми внутри, который заводит прямой разговор о сексе. И дело даже не в беременности. Юнги на антидепрессантах, и с первой же принятой таблетки он думает о сексе так же часто, как о причинах невключения Плутона в список планет. Почти никогда, то есть. У него либидо на нуле. Последний раз Мину захотелось чего-то такого несколько дней назад, когда Хосок скинул с себя халат. Но в том случае сыграл, скорее, эффект неожиданности и эффект самого Чон Хосока. Остальное время Юнги пребывает в допубертатном периоде, когда детей приносят аисты, а секс — где-то там, далеко у взрослых. Длинную паузу Хосок ожидаемо принимает на свой счет. — Ты не хочешь со мной секса. И ведь он даже не спрашивает. — Солнце, нет! Я просто не хочу секса. — Оу, — причину Хосок понимает очень быстро, инструкцию к таблеткам и их побочки омеги читали вместе. — Извини, я забыл. Просто тогда… ты так смотрел на меня. Да, Юнги смотрел. Сам себя тогда удивил. Но как помутнение нашло, так и закончилось. — Потому что ты был красивым, — смущенным полушепотом. — В смысле, ты всегда красивый, но в тот момент… — Я был почти голым, — с ухмылкой подсказывает Чон. Юнги остается только кивнуть, нечего спорить. — Так, может, мне почаще раздеваться, хени? Хосок спрашивает, но в ту же секунду приподнимается и — порядком неуклюже, но очень мило — ползет до омеги, сокращая расстояние до сантиметров десяти, не больше. Юнги чувствует мягкие ладони на плечах, затем и теплое дыхание на щеке, которое заставляет прикрыть глаза, а губы дернуться в сторону чужих. Юнги за секунду вспоминает, как антидепрессанты и их побочки оказались повержены под прессом сексуальности Хосока. Руки уже ползут по талии к бедрам, тем самым округлым, которые в прошлый раз к черту снесли голову. Юнги забирает свои слова назад — он готов к большему. Так он думает, пока торса не касается упругий выпуклый живот. — Хоба, ты беременный, — натужно стонет. Стон этот должен был вырваться совсем из-за других ощущений и эмоций, но на выходе эмоции одни — смущение и разочарование. — И что?! — Хосок тоже расстроен. Хотя рук с плеч не убирает, все еще рассчитывая на большее. — Я так не могу! Я не знаю, что мне нужно сделать, чтобы забыть, что ты беременный. — Милый, не надо забывать, — Хосок бессовестно наваливается сверху, повторно переходя в наступление. — Надо делать. — Солнце, из того, что нам реально надо сделать — это сходить к гинекологу, еще раз сдать все анализы, решить проблему с твоими отеками, переехать обратно ко мне домой в конце концов. Секс — это последнее, что нам нужно сделать. Очень разумно, очень по-взрослому. Хосоку не нравится. — А когда нам еще заниматься сексом?! Сейчас нельзя, потому что я беременный. Как же так, там дети растут, как-то не по-христиански. По этой логике секса у нас не будет еще пять месяцев. Потом я рожу. И моя дырка будет такой величины, что ты сможешь в нее заглянуть и увидеть своего прадеда. Еще минимум год, пока я восстановлюсь. Итого полтора года, Мин Юнги! — В сердцах возмущается. — Полтора года без секса, причем даже первого раза у нас с тобой не было! Это не отношения, а ясельные посиделки! Юнги осознает степень трагедии. Правда, его и самого страх берет. И все же он не может спрятать просочившейся улыбки. Как он вообще может думать о сексе, когда Хосок сидит около него весь очаровательно мягкий, с круглыми розовыми щеками и надутыми губами? Аргумент про беременность играет именно с этой стороны. Юнги не отпугивает факт растущих детей внутри. 99 процентов времени он попросту не способен воспринимать Хосока как сексуальный объект, потому что видит его как самого трогательного милого человека, которого нужно обмотать пупыркой и носить ему в кровать какао с маршмеллоу. — Тебе хочется секса? Впрочем, существует тот 1 процент. Если Хосок чувствует физическую и эмоциональную потребность, почему бы и нет? Как они все убедились, достаточно нескольких определенных условий, чтобы воскресить в Юнги все пубертатное. — Ну, я, — внезапно Хосок робеет, до той самой степени, что опускает глаза и нервно ведет пальцами вдоль чужого плеча. — Мне не хочется жестко трахаться. Честно говоря, «ушастик» меня не сильно сейчас возбуждает. Просто какой-то интим? Было бы неплохо. — Интим, значит? — Да, — с запинкой. — Без проникновения. Или с проникновением. Не знаю, хочется просто какой-то интимной нежности. Юнги не справляется. Юнги все еще на 99 процентов состоит из желания укутать Хосока пупыркой. Само словосочетание «интимная нежность» вызывает в нем такой прилив этой, сука, нежности, что Юнги неконтролируемо поддается вперед и накрывает губы омеги в самом мягком целомудренном поцелуе. Хосок замирает на секунду, а после улыбается в чужие губы и отвечает, накрывая лицо Мина ладонями. Если следующие полтора года пройдут без секса, но с такими теплыми поцелуями, Юнги не видит ни единой проблемы. — Мы можем что-нибудь организовать, — оторвавшись, шепчет в кончик губ. — Устроить домашнее свидание со свечами, детским шампанским, фруктами в шоколаде. Я надену свой шелковый халат, ты — любой свой откровенный наряд. Это будет лучший интим в нашей жизни. Лица так близко, что Юнги может разглядеть крошечные золотистые вкрапления в карих глазах Хосока. Это самые красивые глаза, которые он когда-либо видел. — Конечно, любовь. Я согласен на свидание, — гундосит на грани слез. Это хорошие слезы. Юнги не о чем беспокоиться. Но как бы хорошо ни было, приходится поторопиться. Уже 8 вечера, им еще нужно поесть, помыться и вовремя лечь спать. Хосок возвращается к сбору вещей, на этот раз без интерлюдий на примерку старой шмотки и «о, я в ней от ментов убегал». Юнги же занимается самым базовым и скучным: перекрыть воду, проверить все электронные приборы, сложить все сумки в прихожей, чтобы ничего не забыть. На следующий час квартиру заполняет несвойственное молчание. Омеги работают быстро, не отвлекаясь. Наверное, именно поэтому Юнги не сразу замечает, что за спиной воцаряется уж слишком глухая тишина. Он видит неладное, только когда выходит из ванной. Неладное — это набекрень сваленный чемодан посреди комнаты, который Хосок, по-видимому, не успел дотащить до прихожей. Сам Хосок лежит рядом, свернувшись калачиком. — Солнце, ты чего? Мозг отчаянно игнорирует беду. Он просто устал и прилег, да? — Я поднял чемодан и что-то… Плохо. Только этих хрипящих слов достаточно, чтобы убедиться, что все плохо. Юнги кидается к омеге, падая перед ним на колени. — Хосок-а, где болит? — Живот. Плохо. Плохо. Плохо! — Как сильно? — Не знаю. Очень? Это может быть вариантом нормы. Беременные регулярно сталкиваются с различной степенью боли по абсолютно естественным физиологическим причинам. — «Очень» насколько? Ты можешь подняться и лечь на диван? — Нет. Отказ глухой, едва слышный, совсем обессиленный. Хосок не может подняться. Он даже голову поднять не может. — Я вызываю скорую.

***

— Я друг. Так Юнги отвечает на вопрос лечащего врача: «Кем вы приходитесь пациенту?». Он друг, который плакал в карете скорой помощи. Он друг, который на нервах выкурил пять сигарет подряд, дожидаясь вердикта врачей. Он никому не сдавшийся друг, которому никто в этой проклятой больнице не собирается говорить, что с его омегой. В ожидании скорой Хосоку становилось все хуже. Юнги места себе не находил, пока слушал тихий скулеж Чона. Он вместе с ним скулил, вместе с ним плакал и заламывал себе руки. Даже феромон Хосока ясно говорил о чем-то очень-очень плохом. Приторная отдушка черного залежавшегося банана, гниющего изнутри. У Юнги до сих пор стоит этот запах в носу. Ни сигареты, ни больничные стены не помогают его выветрить. Хотя к черту запах. Юнги в принципе здесь никто не помогает, и никто ничего не говорит. «Только родственники или отец ребенка», — безапелляционно заявляют врачи. Очень странно, что их рабочий и жизненный опыт до сих пор не показали, что родственникам и отцу ребенка может быть абсолютно срать на одного беременного омегу. Юнги бы закатил скандал. Он бы устроил драку и выбил пропуск к своему омеге грубой силой, измени это хоть что-то. Но не изменит. Максимум, чего Мин добьется, это разговора с полицией. Юнги пошел бы и на это, но находит более простой, пусть и такой же нечестный способ.

Вы: Блять, Чонгук Прошу тебя Где вы?? Мне очень нужен Намджун

Чон Чонгук: хени, что случилось?? мы в Пусане приехали к моему отцу на день рождения

Вы: Блять Блять, это очень плохо

Чон Чонгук: почему?? хени, что происходит??? я могу дать телефон хена, если это поможет

Вы: Не поможет Хосок в больнице. Мне нужен «отец ребенка» или родственник, чтобы попасть к нему и понять, насколько все серьезно

Чон Чонгук: боже… так, погоди, мы сейчас что-нибудь придумаем!! приехать мы сможем только к утру, но возможно хен найдет телефон какого-нибудь родственника Хосока Какой-нибудь родственник может сразу пойти к дьяволу. Юнги не собирается обращаться за помощью к человеку, который, скорее всего, даже не в курсе, что Хосок беременный. Плевать на родство. Все эти люди не интересовались жизнью Хосока раньше, а значит, не достойны присутствовать в такой напряженный момент. Юнги нужен человек, которому он может доверять. Который точно проявит сострадание и приложит все усилия, чтобы выяснить все о состоянии Хосока. Намджун был идеальным кандидатом. Какая-то гребанная насмешка судьбы, что именно сейчас, когда Намджун так нужен, его нет рядом. У Хосока больше нет таких близких альф, которые могли бы отыграть роль отца его детей. Но, возможно, есть у Юнги. Омега, жмурясь, молится про себя, когда набирает Сокджина. Ким в нешуточном шоке, когда слышит просьбу своего бывшего босса. Удивляет его не только контекст ситуации, но и мольба в голосе Юнги, которую альфа никогда прежде не слышал. Мин предлагает все в качестве платы: от денег до продвижения. — Хени, я уже занимаю ваше место. На большее я пока не претендую. А деньги от вас я никогда не возьму. С радостью помогу вам просто так. Слово «срочно» Сокджин понимает в самом прямом смысле. Заходит в больницу он уже через 20 минут. Юнги тут же хватает его за локоть и отводит в дальний угол, чтобы проинструктировать без лишних ушей. — Его зовут Чон Хосок. 25 лет, день рождения 18 февраля. Он на 15 неделе беременности, вынашивает двойню. На предыдущем скрининге никаких патологий не было обнаружено. По последним анализам был недостаток калия и железа. Он принимает все необходимые витамины, но повторно мы пока не проверялись. В последние дни жаловался только на боль в спине и отеки. Он скинул полтора килограмма на прошлой неделе из-за постоянной тошноты. Как только мы убрали триггерящие запахи, все прошло. Сейчас потихоньку набирает вес. Почувствовал боль полтора часа назад после того, как поднял чемодан. Боль накрыла внезапно, никаких предпосылок до этого не было. Скорую вызвали сразу же. У него была одна операция — в 9 лет удаляли гланды. Никаких хронических заболеваний и аллергий нет. Все запомнил? Сокджин состраивает лицо того самого двоечника у доски в конце четверти. Юнги повторяет все трижды, а после требует альфу все пересказать и только тогда отправляет Кима в регистратуру. Лечащий врач встречает Сокджина раздражительным «ну, наконец-то» и быстро уводит его к себе в кабинет. Их нет больше 20 минут. Юнги проходит каждый квадратный метр первого этажа в попытках унять животный страх, скопившийся глубоко в желудке. Между приступами тревоги перезванивает Намджуну, когда видит от него пять пропущенных. Ким на нервах не меньше. Голос у него дрожащий, речь сбитая, альфа по кругу переспрашивает одно и то же, видимо, надеясь, что ответ «я не знаю, что с ним» чудом изменится на «с ним все хорошо, не беспокойся». Юнги обещает написать сразу же, как появятся новости. Сам же в ожидании этих новостей беспомощно садится на скамью в общем холле, не замечая ни одну живую душу, проходящую мимо. В голове даже не вакуум, а чистилище. Мысли отсутствуют, но это отсутствие с привкусом сажи и ощущением давящей пугающей черноты. Плеча касаются чьи-то пальцы. Юнги дергано вскидывает голову, а, как видит Сокджина, резко поднимается, практически задевая лбом чужой подбородок. — Что он сказал?! Глаза у омеги бешеные, сверкающие нездоровым блеском. — Повышение тонуса матки на фоне стресса, — заученно повторяет Сокджин слова доктора. — Это состояние может грозить выкидышем, но сейчас Хосок стабилен. Врач сказал, что вы вовремя обратились за помощью. — То есть он?.. Юнги не понимает, все еще слишком мало информации. — Он в стабильном состоянии и находится под постоянным контролем врачей. Прямо сейчас ему проводят процедуры, которые должны улучшить ситуацию. Доктор Чхве дал 90 процентную гарантию, что Хосок и его малыши не пострадают. Но Хосока все равно оставили на сохранение, он проведет в стационаре около недели. Юнги судорожно кивает. Неплохо, да? Не лучший исход, но далеко не худший. 90 процентов вероятности, что уже через неделю Хосок вновь окажется дома и будет счастливо лежать на диване, а не на полу, корчась от боли. — Спасибо, Сокджин-и, — шепчет, переводя дыхание. — Спасибо большое. Спасибо, спасибо, спасибо… Неконтролируемые рыдания вырываются из груди с силой стихийного бедствия. Юнги не знает, почему он плачет: от счастья или горя. Ему и грустно, и радостно, а еще ему слишком много, слишком сложно, слишком слишком. Как так выходит, что два часа назад он целовал Хосока в губы и обещал ему сладкое домашнее свидание, а сейчас трясется от страха в больнице, отдав своего омегу под ответственность врачей? — Хенним, да что же вы… — Сокджин боязливо касается локтя омеги, не желая нарушить чужие границы, но как слышит очередной надрывный всхлип, плюет на субординацию и медвежьим захватом притягивает Юнги к себе, крепко обнимая. — С вашим Хосоком все хорошо, хенним. Врачи наблюдают его каждую секунду. Вы его не потеряете. Скоро все наладится, верите? — кивок слабый, но Юнги правда старается верить. — Давайте я отвезу вас домой. Так и происходит. Через пару минут Юнги подтирает сопли, выпивает стакан воды, принесенный Кимом, и садится к нему в машину. По пути кратко отписывается Намджуну. Сил на долгие разговоры у Юнги нет. Остаток дороги омега смотрит расфокусированным взглядом в окно. Сокджин решает сопроводить экс-босса прямо до квартиры. Альфу беспокоит не только эмоциональное состояние Юнги, но и бутылка вина в его руке, которую тот купил в 7-Eleven около дома. Это он еще не знает, что пить Мину противопоказано. Юнги, конечно, все знает и помнит, но, следуя старой мудрой присказке, решает оставить решение этой проблемы для завтрашнего Юнги. Сегодняшний Юнги собирается все забыть и уничтожить себя изнутри. Дверной электронный звонок пиликает знакомым мелодичным переливом. Омега чуть ли не с ноги открывает дверь, скидывает обувь, сбрасывает с плеч пальто и проходит внутрь. Сокджин не знает, что ему делать, но дверь открыта, что вполне можно расценить, как прямое приглашение. Раздевшись, альфа сворачивает на кухню, где видит два наполненных фужера. Значит, и впрямь пригласили. — Удобно, что завтра суббота, да? — крайне прозрачно намекает Юнги. Он сидит за барной стойкой. Фужер омеги уже наполовину выпит. — Вы хотите, чтобы я остался? — У меня есть гостевая комната. Одежда и уходовые средства тоже. Но ты можешь уехать в любой момент. Сокджин мешкается, а Юнги и не торопит. Он продолжает заливать в себя вино, параллельно разглядывая опешившего альфу. Красивый все-таки, черт. Юнги, как сейчас помнит, как брал его на работу. Внешность сыграла не последнюю роль. Он его заместитель, его представитель. На такой должности важны не только корочки, но и симпатичная мордашка, которая будет располагать к себе. Лукизм — дурное дело, но он вшит в корейскую систему, ничего не поделаешь. Юнги не вчера родился, чтобы оставаться моралистом в бизнес-среде. Теперь Ким Сокджин никакой не заместитель. Он глава маркетингового отдела Prime, ведущей рекламной компании Кореи. Повышение в должности и прибавка зарплаты пошли ему на пользу. Дорогой синий костюм, легкий макияж, идеально уложенные волосы, выкрашенные в цвет темного шоколада. Альфа смотрится отлично. Юнги искренне рад, что именно он занял его кресло. — Если введете меня в контекст, я с радостью с вами выпью, хенним, — с безупречной улыбкой торгуется Сокджин. — Ты на такой серьезной должности, а все еще любишь сплетничать, Джинни, — зеркалит улыбку Мин. — Хенним, сплетни — это двигатель эволюции, — вопреки всем ультиматумам, Сокджин уже сейчас садится напротив и подхватывает фужер за стеклянную ножку. — Именно пикантные истории заставляли нас выходить из пещеры и рассказывать всем и каждому о шокирующей измене. Так мы и развивали социальные навыки. Я же не просто сплетничаю, а снабжаю важной интересной информацией людей, которые мне нравятся. — Значит, я тебе нравлюсь? — Хенним, вы шутите? Полтора года назад я пошел работать не в Prime, а напрямую к вам. Я знал, насколько вы талантливый маркетолог, и рассчитывал многому у вас научиться. Со временем мне уже по-человечески хотелось с вами подружиться. Юнги запрокидывает голову, вливая в себе остатки вина, и стеснительно уводит взгляд. О менторстве Сокджин говорил еще на интервью. Юнги пропустил его слова мимо ушей — многие кандидаты говорят подобное, чтобы подлизаться. Время показало, что Ким в тот момент нисколько не врал. — Если хочешь подружиться, то пора перейти на ты. Глаза Сокджина на доли секунд распахиваются от смеси радости и удивления. Он быстро накидывает на себя прежнюю уверенность, говоря: — С радостью, хени. Ему неловко. Всем неловко. Они не в том возрасте, чтобы выстраивать отношения на уровне: «давай дружить?» — «давай!». Им потребуется время для чего-то большего. Впрочем, Сокджин не забыл о своем маленьком ультиматуме. — Насчет сегодняшнего вечера. Я не настаиваю. Не дурак, вижу, что тебе, хени, больно от того, что сегодня случилось, и этот Чон Хосок тебе очень важен. Но я также вижу, что тебе одиноко. Не просто так же ты пригласил меня домой. Поэтому я с радостью тебя выслушаю. Клянусь, что никому не расскажу. Я сплетник, но со своим кодексом чести. Юнги и сам не знает, зачем пригласил альфу выпить. Кажется, он и правда одинок. Не в смысле, что ему не хватает людей рядом. Ему не хватает одного конкретного человека, которому к тому же сейчас больно, плохо и страшно. Юнги до жалкого пытается заполнить дыру от его потери. — Я люблю его. Так он начинает. Рассказывает все: и про собственный аборт, и про психологическую помощь, и, конечно, про Хосока, который возник будто из воздуха, а теперь сам стал этим воздухом. Юнги все же одинок. Ему не хватает не только Хосока, но и настоящих друзей, которых не было со времен старшей школы. Сокджин слушает внимательно, как самый настоящий, на этот недолгий час, друг. Не перебивает, только подливает. А под конец и вовсе сам идет на кухню, находит вторую бутылку и без какого-либо разрешения ее открывает, чтобы подлить снова. Замолкнув, Юнги чувствует, что натурально пьян. Слова мешаются, мысли тоже, за сказанное не стыдно. Завтра, возможно, он пожалеет, что так сильно раскрылся, но сейчас ему хорошо. Такие ночные разговоры не сравнятся с психологическими сессиями. Чимин — замечательный специалист. Каждая встреча с ним снимает по небольшому грузу с сердца. Но разговоры с психологом — работа. Разговор с другом — каприз души. — Я пиздецки рад, хени, — Сокджин тоже порядком пьян. Пиджак уже давно снят, рубашка расстегнута на первые три пуговицы, галстук перекинут через плечо, слова не фильтруются. Именно та обстановка, в которой Юнги так сильно нуждался. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое дерьмо. И мне очень жаль, что большую часть времени у тебя не было никакой поддержки. Но этот твой Чон Хосок, хени… кажется, ты по-настоящему влип. В хорошем смысле. Подперев голову рукой, Юнги лениво улыбается. Да, он влип в самом лучшем смысле, пусть порой, как сейчас, ему очень плохо. — Но больше всего я рад твоему разводу с Минхеком. Этот урод никогда не был тебя достоин. — Он наделал дерьма, — безразлично ведет плечом Мин, — но мужем был хорошем. — О, да? Юнги хмурится, четко расслышав сарказм. — Да. — Хени, весь отдел знает, что он тебе изменял. Нет. Быть не может. Юнги презирает своего бывшего мужа всей душой. Он ненавидит его за обман, за жажду денег, за отвратительное бездушное преступление, которое сломало жизнь сотни людей. И все же всегда было одно «но» — прекрасная семейная жизнь. Юнги был любим. Юнги был счастлив в этих отношениях. Минхек давал своему супругу все, о чем можно мечтать. Невозможно, чтобы и эта часть жизни оказалась фикцией. — Как?.. В смысле, об этом все знают? — Ну, — Сокджин до кончиков ушей краснеет под злым пристальным взглядом, — мне в первый же день на работе об этом рассказали. Все началось с омеги из отдела продаж, который как-то попал на афтерпати после закрытия сделки. Там он увидел Минхека, который, по его словам, открыто с кем-то флиртовал. После этого поползли слухи. Дальше все больше людей видели Минхека то там, то здесь. И каждый раз он с кем-то заигрывал и довольно откровенно себя вел. Я свечку не держал, хени. Не могу сказать, была ли настоящая измена, но Минхек явно был не самым достойным мужем. Сокджин вжимает голову в плечи, боязливо дожидаясь реакции омеги. Если его сейчас погонят из квартиры ссанными тряпками, он не будет против. Альфе от всего сердца стыдно. Все полтора года стыдно было, потому что знал и молчал. Все знали, и все молчали. Только за спиной обсуждали. А Юнги все еще ни слова не говорит. Он слишком пьян, чтобы соображать быстро и конструктивно. Даже свои эмоции Юнги не может разобрать — их слишком много, они все сплелись в огромный склизкий ком. Рука тянется за бутылкой. Омега доливает остатки, расплескав по столу несколько капель, залпом осушает бокал и хрипит первое, что приходит в голову: — Да и похуй на него. Верно. Юнги пролил достаточно слез по этому человеку. Больше не собирается.