Башня дураков

Юнги решительно скинул все проблемы на себя завтрашнего. Завтра наступило. Он умирает. Поблевал он на самом деле еще вчера перед сном. Юнги поднялся со стула и мгновенно осознал, почему алкоголь несовместим с антидепрессантами. Его за секунду развезло так, будто он выпил не бутылку вина, а баллон бензина. Ноги заплелись, вестибулярный аппарат запустил центрифугу, омегу резко, без его на то желания, повело вправо. Итог — чудовищный синяк на бедре после удара о кухонный гарнитур. Сокджин быстро кинулся помогать, но он мало что мог реально сделать. Альфа разве что додумался вовремя подвести Мина к раковине, чтобы его рвало в нее, а не на пол. Спустя час выворачивания желудка наизнанку Сокджин на правах новоявленного друга и просто хорошего человека взял омегу на руки и отнес в кровать. Рядом ведро, литровый стакан воды и все таблетки, которые удалось найти. У Юнги таких вертолетов никогда в жизни не было. Комната на глазах растекалась, звуки доносились как из-под воды, парочку раз, Мин уверен, он видел галлюцинации. В середине нарколептического трипа мозг пронзила паранойя, что в вино было явно что-то подмешано. Иначе почему так плохо?! Подмешать мог только Сокджин. Прогнать альфу было страшно, вдруг еще набросится и убьет, поэтому Юнги трясся под одеялом и притворялся спящим. Каждый раз, когда Ким подходил к кровати и спрашивал о самочувствии, омега задерживал дыхание от ужаса и молчал. Проспал Юнги по итогу часа два. Наутро мучает лишь головная боль, хотя мигрень эта такой чудовищной силы, что хочется размозжить себе череп. Сокджин после попойки чувствует себя вполне бодро. Заглянув в спальню, предлагает кофе и завтрак. Юнги, собрав все силы в кулак, показывает лицо из-под одеяла и смотрит на альфу опухшими красными глазами. Ему поможет только кофе с ядом. Сокджин понимает все по одному взгляду и без лишних слов прикрывает за собой дверь. Заснуть обратно не дает все та же мигрень. Юнги требуется больше минуты, чтобы аккуратно, без резких движений, приподняться на кровати, развернуться и взять с тумбочки таблетки. Еще пять минут, чтобы скрутиться от тошноты и повиснуть головой над ведром. Эффект нулевой. Все еще тошнит, желудок стягивает спазмами, но выталкивать наружу уже давно нечего. Хосок. Мысль об омеге пробивает голову и отталкивает на второй план любую телесную боль. Юнги с максимально возможной скоростью хватает телефон и открывает переписку. Он писал Чону вчера до поздней ночи. Подробно обрисовывал проблему с допуском в больницу, а уже дома строчил жалостливые сообщения, с массой опечаток, как скучает, как сильно беспокоится и что завтра обязательно приедет. Хосок ответил всего час назад. Хосок-и: Юнги-яяяяя Ты там в порядке???? Я теперь волнуюсь о тебе больше, чем о себе ☹ У меня все кстати хорошо! Ну, лучше, чем было вчера точно Очень очень очень тебя жду! Только приезжай после 11, сейчас у меня куча анализов и процедур На часах уже 9. Полностью прийти в себя точно не получится, но время принять душ есть. Главное, по чистой случайности не утопиться — откровенно говоря, это сейчас единственное желание. В больницу Юнги приезжает уже после полудня. Омегу подвозит Сокджин, который всю дорогу бубнит, какая это безответственность и безалаберность пить во время приема серьезных таблеток. Юнги не спорит — да, он безответственный безалаберный слабак, который привык находить спасение в алкоголе. Причитания Сокджина еще полбеды. Настоящие проблемы возникнут, когда о таком жестком проколе узнает Чимин. Большую часть времени Пак самая заботливая понимающая душка, но парочку раз Юнги уже испытывал на себе его строгость. Приятного мало. Предстоящая злость Чимина по-настоящему пугает. Ким высаживает пассажира у ворот больницы. Ноги так и чешутся рвануть вперед, где Хосок один, где ему больно и страшно. Однако, пересилив себя, Юнги первым делом разворачивается, подзывает Сокджина к себе и крепко его обнимает. — Спасибо, Джинни. Не знаю, как бы я без тебя вчера справился. — Хени, да ладно тебе, — добродушно хлопает омегу по спине Ким. — Как я мог оставить в беде своего будущего супруга и папу своих детей? Юнги не в том настроении, чтобы шутить. А принимать шутки о том, что Хосок принадлежит кому-то, кроме него, настроения в принципе никогда не бывает. — Договоришься, — угрожающе шепчет, на что Сокджин быстренько убегает обратно к машине и машет на прощание рукой: — Не пропадай, хени! Пиши, как там мой Хосок. Уже через секунду альфа заводит двигатель и трогается с места. Юнги провожает BMW раздраженным взглядом, принимая свое поражение. Во-первых, за тачкой не угонится, во-вторых, на Сокджина вообще не хочется ругаться после всего, что он сделал. Альфа ведь не только примчался по первому зову и разузнал все новости, но и обвел вокруг пальца лечащего врача. Выдумал сказку, что срочно уезжает в Японию по работе и на ближайшую неделю за омегой будет присматривать его лучший друг — Мин Юнги. Ненаигранные слезы лучшего друга доктор Чхве вчера видел, так же как и слышал его нешуточные угрозы, поэтому кандидатура Юнги его вполне устроила. Пусть врач слегка и пожурил Сокджина за то, что тот бросает своего омегу в столь тяжелый момент. Именно с доктором Чхве Юнги хочет поговорить в первую очередь. Сокджин доходчиво вчера разъяснил, что происходит, но Мин представляет категорию тех самых здравомыслящих паникеров: когда любая проблема развивается в мыслительном эксперименте до глобальной катастрофы, а после аккуратно препарируется, чтобы той самой надуманной катастрофы не допустить. Юнги прочитал десяток статей на тему гипертонуса матки. Ему нужны подробные разъяснения, четкие инструкции и детальные развенчания мифов. Настрой боевой. Однако в регистратуре Юнги быстро дают отворот-поворот — доктор Чхве отработал свою ночную смену и появится в клинике только завтра. Что ж, за это время вопросов прибавится, а значит, завтрашним утром Юнги будет пытать врача в два раза дольше. Перед встречей с Хосоком больше ничего не держит. Стоя у двери палаты, Юнги слышит гул стучащего сердца в ушах. Они же еще вчера были вместе, обнимались, целовались, болтали. Откуда чувство, будто прошла вечность? Омега кладет трясущиеся пальцы на ручку и осторожно открывает дверь. Она движется как в замедленной съемке. А за дверью — яркий больничный свет и стандартная одиночная палата, с белыми стенами и чуть потрепанной мебелью в виде тумбочки, небольшого шкафа и умывальника. Кровать стоит около окна. Хосок отвлекается от настенного телевизора и поворачивает голову. Его лицо озаряется наэлектризованной несдерживаемой радостью, губы уже формируются в улыбке, глаза наполняются счастливым живым блеском — в первую секунду. В следующую омега хмурится, удивленно осматривает застывшую фигуру с головы до пят и — Юнги клянется — кривится. Не то чтобы намеренно, не то чтобы презрительно, но вполне себе так кривится, немного жалостливо, как при виде бездомного, сидящего около мусорки с собакой. — Дерьмово выгляжу, да? — Будто тебя хуем лупили по лицу всю ночь. — Метафорически… — апатично соглашается Юнги и закрывает за собой дверь. Драматичной слезливой встречи двух разделенных душ не выходит с первого же слова. Юнги только успевает пройти к больничной койке и сесть на стул, как Хосок крепко берет его за руку и обеспокоенно, с легкой строгостью спрашивает: — Что случилось? Господь, неужели Юнги настолько плохо выглядит. — Твоя госпитализация, — все так же меланхолично отзывается. — Я поплакал. Потом выпил, затем снова поплакал… — Ты пил?! Опасно. Юнги все опасался реакции Чимина, но про эмоциональность и вспыльчивость Хосока совсем забыл. Получать по жопе придется дважды. — Да, и это было ошибкой! — отчаянно восклицает. Если все такие эмоциональные и драматичные, то он тоже будет неправдоподобно жалостливым. — Я знаю, что это было ошибкой! Но что я мог сделать?! Я слабый омега, у которого еще более слабый беременный омега попал в больницу, а я ничем не могу ему помочь! У меня болело сердце, Хосок! Мне нужно было принять обезболивающее. Явно перегнул, но как минимум, сработал эффект неожиданности. Лицо Хосока комично вытягивается, и даже глазами он хлопает замедленно, с прогрузкой. — Это ты, блять, вообще сейчас говоришь? — Да, я, — скромный кивок. — Немного приукрасил, но… мне реально надо было выпить, солнце. Вот такой я слабак. Хосок снисходительно хмыкает. Честность в этот раз сыграла на руку — ругать Чон больше не собирается. — И как ощущения? — Будто меня отлупили хуем по лицу, — жмет плечами Мин. Описание очень точное. Устало посмеиваясь, Хосок пододвигается ближе к краю кровати и кладет ладонь на черные растрепанные волосы. — Мой ты слабый маленький омежка, — дразняще сюсюкает, гладя по голове. — Хочешь, рядом со мной ляжешь? Тебе капельницу поставят. — Не соблазняй меня, я же реально лягу. Юнги спал два часа. У него до сих пор вертолеты, а четыре таблетки обезболивающего то ли оказались пустышками, то ли были убиты на месте, по прибытии в раздолбанный организм. Хосок задумчиво хмурится и, недолго думая, отодвигается к окну, освобождая место. — Давай, — хлопает по простыни. — На полчасика. Никто не узнает. А если узнают, я им нос откушу. Невыносимо смотреть на кровать, на которую не можешь лечь. Или может? Медбратья в любой момент могут зайти, но у большинства сейчас обед, поэтому риск вполне стоит своих ставок. Юнги трусовато оглядывается на дверь, будто за ними и правда может кто-то подглядывать, и все же решается. Прежде чем лечь, омега плотнее укутывает Хосока, а вторую часть одеяла кладет поверх простыни. Как ни крути он в уличной одежде. Это накрахмаленное постельное белье создано только для такого же чистого Хосока в кипенно-белой больничной накрахмаленной тунике. Места мало. Юнги приходится лечь набок и прилепиться к Чону каждым сантиметром своего тела, чтобы не свалиться. Хосок подкладывает левую руку ему под шею, а правую оборачивает вокруг талии. Критически тесно, зато очень тепло и так необходимо близко. В уязвленном порыве Юнги подлезает Хосоку под голову и тычется носом в шею, под линией челюсти. Тошнотворный запах болезни и тревоги исчез. Омега вновь источает свежий сладко-кислый феромон, объединяя в себе три запаха сразу. — А теперь давай о вас, — шепчет Мин, осторожно касаясь выступающего живота. — А что о нас? — вздыхает Хосок. — Этим двум кайфушникам охуенно. Вчера устроили истерику, а как их приструнили колесами, сразу успокоились и вообще теперь не возникают. А я сам всю ночь прорыдал. Мне было так страшно, Юнни. Я думал, все, конец: для меня, для них, для нас всех. Но мне перед сном вколошматили ебейшей дозы успокоительных, и теперь я в норме. За четыре месяца знакомства Юнги развил в себя полезный навык: фильтровать весь мат и преувеличения на фоне эмоциональной речи, чтобы добраться до самой сути. В данном случае итог таков: Хосоку все еще до чертиков страшно, спасается только за счет таблеток. Из хорошего — с детьми вроде все нормально, болезненные ощущения больше не беспокоят. — Доктор Чхве сказал что-то новое? — Нет, но он ничего и не скажет. У меня есть диагноз, сейчас его лечим. Спустя неделю анализы покажут, дало ли это какой-то результат. Как же нервно, черт возьми. Самое прикольное во всей ситуации, что Хосок загремел в больницу как раз-таки из-за нервов, но из-за жуткого диагноза и госпитализации нервничает теперь еще сильнее. Тупейший замкнутый круг. — Мы справимся, солнце, — обещает Юнги, нежно поглаживая беременный живот. — Да конечно, справимся, хени. Куда мы денемся? — безмятежно отмахивается Хосок. Говорит он не из безответственности, а потому что понимает: им реально придется справиться. Иначе никак. — Кстати, а что это за отец моих детей? — А, ой. — А, ой? — веселится Чон. — Ко мне утром доктор Чхве заходит, перед тем как свалить со смены, и такой: «Ну, альфа у вас завидный, ничего не скажешь. Но ставить работу превыше своего омеги — очень нехорошее дело». И я как бы с ним согласен, но я своего женишка в глаза не видел. Даже имени не знаю. Юнги смеется, уже сейчас представляя, как раздуется эго одного Ким Сокджина, когда он узнает, что его назвали «завидным альфой». Возможно, ему и не стоит передавать эту цитату. Только последнюю ее часть, про нехорошее дело, чтобы не расслаблялся. — Это Ким Сокджин. С работы. — Подожди, — Хосок озадаченно сцепляет брови, вспоминая, где уже слышал это имя. — Это тот, который ради тебя хотел уволиться? — Ага. — Так он правда хороший! — радуется Хосок так, будто залетел и правда от кого-то достойного и завидного. — Не Намджун, но тоже сойдет. Я с радостью с ним познакомлюсь! — Не поверишь, но он тоже, — морщится Юнги, вспоминая все шутки Кима. — Он слишком одинокий трудоголик, чтобы не ухватиться за возможность создать семью с первым встречным. — Ну, тут ему придется потрудиться. — И вот, снова: хмыкает Хосок с такой гордостью и недоступностью, будто не он залетел от наркомана, а в 17 лет трахнулся в раздолбанной Kia Rio, просто потому что «ого, вау, у него есть тачка!». — Ему сначала нужно побороться с тобой, затем очень долго с пустым воздухом, потом с Намджуном, и только тогда я, возможно, на него посмотрю, и то не факт. Как ни крути, он съебался по работе, пока я тут страдаю. Юнги засыпает. Хосок все что-то балаболит на своем экстравертно-матерном, а Юнги засыпает под звук этого любимого голоса, дыша самым притягательным и комфортным феромоном из всех, которые когда-либо ощущал. Он бы так и заснул, если бы не стыд. Стыдливые мысли, прогрызающие мозг. Хосок попал в больницу из-за стресса. Не везде была вина Юнги. Все же даже обстоятельства беременности заставили Хосока серьезно пострессовать. Но будь Юнги хоть чуть сильнее… Если бы им не пришлось прятаться по всему городу от отца, если бы им не пришлось вместе проживать опыт панических атак и терапии у психотерапевта, то, возможно, Хосок не поплатился своим здоровьем. Ни в жизни Юнги не признается в своих самобичеваниях. Знает, что они глупые и надуманные. Но и выкорчевать их так просто не выйдет. Чимину предстоит очень много работы. — Хени, — тихо зовет Хосок, подцепляя губами бледную щеку. Юнги мычит, сигнализируя, что слышит. Закрытые глаза и сопение — не признак сна. — А я без трусиков. Глаза открываются. — Блять, нет, Хосок, мы не будем трахаться в больнице! — Почему?! Очень сексуальные условия. — У тебя матка пытается самоубиться! О каких сексуальных условиях идет речь?!

***

Юнги пугается одиночества, с которым ему предстоит столкнуться. Он слишком привык быть не один. Слишком привык к Хосоку рядом. К его счастью, одиночество и близко не показывает свой нос на протяжении всей недели. В первую очередь экстренно приезжают Намджун и Чонгук. Проведав Хосока, они звонят Юнги и предлагают встретиться, чтобы поплакаться всем вместе. На самом деле идея собраться целиком принадлежит Чонгуку, который отказывается разбираться с хнычущим Намджуном в одного. Альфа от горя и чувства вины совсем с ума сходит: «Я был так далеко, когда он нуждался во мне сильнее всего». Весь вечер омеги утешают и развлекают Кима в попытках хоть немного отвлечь от самокритики. По-настоящему забывает о грусти Намджун в тот момент, когда узнает о новоиспеченном отце малышей. Как бы там Сокджин не умер от икоты после такого внимания к своей персоне. Намджун узнает все: рост, возраст, семейное положение, группу крови, MBTI, опыт работы. Конечно же, он также выражает желание с ним познакомиться. Юнги искренне не понимает, по какой причине все внезапно решили подружиться с Кимом, но самое важное — Сокджин тоже совсем не против новых знакомств. Он вообще после истории с внеплановым отцовством твердо решил стать если не отцом биологическим, то хотя бы крестным. Для этого, конечно, нужно предварительно наладить крепкую связь с семьей малышей. Поэтому уже на следующий день он звонит Юнги и приглашает на ужин. — Хени, давай-давай, не отнекивайся. Я знаю, что ты там сидишь один, грустный. Обидно, но правда. Так Юнги проводит еще один вечер с Сокджином, на этот раз у него дома. Альфа сам готовит ужин, а в качестве напитка предлагает домашний безалкогольный мохито. — Так ты и правда завидный жених, Ким, — разморенно признает Юнги с набитым пузом. Его так впечатляет гостеприимство альфы, что он даже передает ему комплимент от доктора Чхве. — Ну, — Сокджин неожиданно смущается, отчего неловко трет покрасневшую шею, — я не самый дурной вариант точно. Да и в принципе я стараюсь быть очень заботливым и любящим в отношениях, но, как видишь, хени, омеги у меня нет. — Почему? — Ну, я… не знаю, просто мне сложно сделать первый шаг. Уже в отношениях, когда я хорошо узнал человека, мне легко. Я могу и свидание организовать, и сюрприз приготовить, и серьезные вещи обсудить. Но вот пригласить на первое свидание или просто заговорить… Забавно. Когда Юнги еще работал в Prime, к нему подходили десятки разных омег с вопросом: «А заместитель Ким с кем-нибудь встречается?». Юнги честно тогда не знал, поэтому советовал спросить у альфы напрямую, а лучше вообще не забивать мысли ерундой на рабочем месте. Тогда еще стали всплывать первые новости о долгострое, и Юнги от всего сердца было плевать, что там у кого творится в личной жизни. Сейчас же, когда вскрылось, что Ким и впрямь одинок, а причина лежит в его глубочайшей стеснительности, Юнги не просто интересна его личная жизнь. Ему хочется в нее влезть — пристроить Сокджина в добрые омежьи руки, в которых он будет чувствовать себя по-настоящему любимым. И ведь не зря Ким шутил про Хосока. Ему нужен именно такой типаж омеги: который сам позовет в бар, первым скажет «ты мне нравишься», не постесняется взять за руку и заявить свои права. Определенно стоит заняться вопросом сводничества, но когда-нибудь в другое время, когда у Юнги будет меньше головной боли. В середине недели звонит папа. Юнги как на духу выкладывает последние новости еще до вопроса «как дела». Омега и не подозревал, что ему так сильно нужна поддержка от кого-то старшего, кто не просто утешит, а даст дельный совет. Ёльги терпеливо выслушивает сына, уточняет несколько моментов, вроде как Хосок чувствует себя сейчас, в какой больнице лежит, кто его лечащий врач, а после отключается, пообещав перезвонить позже. Он перезванивает уже вечером с готовым планом на оставшиеся беременные месяцы. Ёльги находит лучшего, по его словам, гинеколога в городе, у которого Хосок начнет обследоваться после выписки. Мин старший также заказывает специальные подушки для беременных (одну под голову, вторую под поясницу), набор для домашней ЛФК и гору уходовых средств, вроде крема от растяжек и мази против отеков. Юнги хочет спросить, зачем это все, чего его папа добивается, но решает повременить с вопросами. Он слишком хорошо знает своего папу. Тот, как и сам Юнги, силен в поступках, но не в словах. Пусть делает свое доброе дело без пояснений. К концу недели Юнги живет предвкушением перед выпиской. Кажется, он ждет возвращения Хосока сильнее, чем сам Чон. Тот уже задружился с парочкой медбратьев и перешел на неформально-вежливый тон с доктором Чхве. В этот остаток дней, когда Юнги встретился со всеми, кем можно, он бы, возможно заревновал и затосковал, но в голову приходит потрясающая идея для сюрприза, которая занимает все свободное время и мысли. Задумка кажется гениальной, вместе с тем чертовски смущающей. Именно поэтому Юнги не рассказывает о ней никому: то ли пугаясь осуждения, то ли боясь показаться излишне сентиментальным. Однако Юнги точно знает, что Хосок будет в восторге. Мысли о его улыбке заряжают на следующие два сумасшедших дня: с утра до ночи омега носится из одного конца города в другой, обходит все подходящие магазины и нещадно ругается с рабочими, которые постоянно портачат несмотря на крупную сумму, которую им перевел щедрый омега за вполне простенькую работу. На выписку Хосока намеревается приехать полгорода. Ладно, нет, всего лишь пятеро: Ёльги, Сокджин, Чимин, Намджун с Чонгуком. Но это все равно слишком много, Юнги не хочет видеть никого. Поэтому Мин отказывает всем, настаивая на том, что Хосок будет слишком слаб, что недалеко от правды. Пусть анализы пришли в норму, организм Чона не до конца восстановился после пережитого стресса. После больницы омеги сразу поедут домой, где до самого вечера пролежат в обнимку, обжираясь всякой дряни. Последнее желание Хосока, конечно же. По-честному, Юнги до сих пор не придумал, как будет настраивать омегу на ту же безвкусную чрезвычайно полезную пищу, которую тот ел в больнице — такая диета у него еще следующие две недели. У регистратуры Юнги встречает Хосока с букетом лилий и большим плюшевым зайцем. Очень банально, чрезвычайно сентиментально — Хосок пищит от умиления и из тех же чувств целует Мина в губы на глазах всей больницы. Лицо омеги за стойкой непередаваемо. В сказку о работящем альфе-красавце и одном очень тревожном лучшем друге поверили все. Корейское общество слишком консервативно, чтобы замечать даже самые очевидные гомосексуальные сигналы. И Юнги бы смутился взглядов, прожигающих его спину. Где-то в другой, еще замужней жизни, он бы постеснялся просто целоваться на публике, даже с представителем противоположного пола. Но сейчас у него другая, гораздо более счастливая жизнь, с потрясающим беременным омегой, которого он назло всем решительно притягивает за талию и целует глубже, развязнее. Пусть, блять, все в этой клинике подавятся своим ханженским шоком и сотрут в пыль языки, когда будут обсуждать увиденный срам. Краснеет и хихикает Хосок всю дорогу. Господь, ему уже 25, через полгода он будет нянчить своих детей, а смущается устроенной сцены, как ученик средней школы, которого старшеклассник забирает с уроков на глазах всех одноклассников. Юнги не против такой реакции. Он готов пойти на все, чтобы каждый день видеть очаровательный румянец на щеках Чона. За дверями квартиры Хосок очень даже бодро снимает верхнюю одежду (для человека с пузом, который неделю провалялся в больнице с серьезным диагнозом), но разуться ему сил не хватает. К тому же он отказывается выпускать из рук зайца, а гигантский плюшевый зверь усложняет задачу раза в три. Юнги без лишних слов опускается на корточки и развязывает шнурки на ярких массивных кроссовках. Хосоку однозначно нужна новая обувь! У Юнги спина отвалится каждый раз возиться со шнурками. — Хени, ты какой-то грустный. Развлекался с другими омежками, пока меня не было? В голосе задор и флирт. — Конечно, это ведь я без конца говорю о сексе даже в самых неподходящих условиях. Сверху подозрительно тихо. Юнги поднимает голову и видит угрожающий прищур. Покончив со всеми узелками, Юнги с усмешкой поднимается, смотря в наигранно обиженные глаза. — Я просто задумчивый, солнце, — чмокает в щеку. — А задумчивый я из-за сюрприза, который тебе устроил. — Мой хитрый Черчилль что-то задумал! — Хосок мигом забывает обо всех обидах. — Представить не можешь что, оборвыш. Прежде чем повести Хосока в гостевую спальню, Юнги накрывает ему ладонями глаза. Двигаются в таком положении омеги, как разжиревшие улитки. Преград впереди нет, но даже так Мин тревожится, что омега в его руках запутается в собственных ногах и навернется. Но сюрприз есть сюрприз, да и Хосоку слишком нравится их маленькая детская игра. В спальне Юнги считает до трех. Скорее, чтобы снизить собственное волнение, чем потянуть интригу. Глубоко вдохнув, он опускает ладони и вместе с Хосоком смотрит на перемены в комнате. Юнги провел здесь безвылазно двое суток и все равно, как в первый раз, видит очаровательную люльку на двоих малышей. После родов ее, конечно, поставят ближе к кровати, но сейчас она стоит у стены, чтобы не занимать место. Люлька сделана из крепкого дорогого дерева и выкрашена в приятный молочный цвет. Внутри лежит покрывало с огромными Джеймсом Салливаном и Майком Вазовски. По всему периметру аккуратно сидят все возможные мягкие игрушки, которые удалось найти в детском магазине. Не выдержав длинной паузы, Юнги нервно обхватывает пальцами локоть левой руки и проходит к шкафу неподалеку от люльки. — Я еще тут купил, — открыв дверцу, демонстрирует развешенные разноцветные боди для грудничков. — Мы потом вместе сходим в магазин и возьмем все, что нужно. Это так, для атмосферы. Юнги, наконец, разворачивается. Он знал, что Хосок растрогается до слез, но столкнуться ему приходится с полноценным рыданием. Чон за секунду меняется в лице и на громком всхлипе бросается на грудь второго омеги. Юнги мягко обхватывает трясущиеся плечи, больше всего боясь, что такие яркие эмоции снова могут спровоцировать осложнения. — Тебе нравится, да? — Да ты, бля-ять, шу-ти-ишь?! — заикаясь от слез, гундосит Хосок. — Эт-то прекра-асно! Юнги с облегчением выдыхает и зарывается носом в пушистые волосы. Хосок пахнет, как дом; как самая желанная жизнь; как чистейшее счастье. Юнги никогда не думал, что окажется здесь: в собственной гостевой комнате, которая уже давно стала второй спальней для его партнера; что в спальне этой будет стоять люлька для двух малышей; а в своих руках он будет держать очень эмоционального чувствительного омегу, который крутанул его жизнь на 180 градусов и сделал ее в тысячу раз лучше. Юнги счастлив, что оказался здесь. — Хени, — чутка оклемавшись, Хосок поднимает голову, — я буду в ней спать, хорошо? Хотя бы сегодня. Мин мигом кивает и с улыбкой вытирает мокрые соленые щеки. Идея откровенно дурная. У Хосока и так болит спина. Не хватало еще, чтобы он в три погибели спал в люльке, которая в два раза меньше него. Но сейчас только утро. Может, к вечеру Хосок и сам откажется от своей задумки, а если нет, Юнги снова придется сражаться с чужими разбушевавшимися гормонами. Подтерев сопли и наговорив благодарностей как словами, так и поцелуями, Хосок подходит ближе к детской кроватке. У него снова наворачиваются слезы. Его умиляет все: от размеров люльки — «боже, они и правда будут такими крохотными!» до абсолютно каждой игрушки. Юнги горд собой. Юнги чувствует себя так, будто совершил самый фантастический геройский поступок, покруче Геракла или Прометея. Зря он волновался. Ему стыдно за свой стыд. — Ой. Хосок резко сгибается, прижимая ладонь к животу. Улыбка слетает так же быстро, как Юнги подлетает к скрючившемуся омеге. — Солнце, что?! Больно? Скорую? И все-таки это была плохая идея! Не стоило выводить Хосока на эмоции сразу же после восстановления. Да он ведь даже не восстановился! Любой стресс — как хороший, так и плохой — может привести к обострению состояния. — Хени, нет, все нормально. Телефон уже у Юнги в руках. Хосок в последнюю секунду перехватывает ледяные пальцы, занесенные над телефонной книгой. — Это другое. Это… Чон до странного спокоен и задумчив. Он не тратит слов, чтобы объяснить. Только крепче берется за кисть Юнги и кладет его ладонь себе на живот. Мин не сразу понимает, что происходит. Его все еще потряхивает от страха перед повторением недавних событий. А потом толчок. Слабенький, но различимый. Через несколько секунд еще один, повыше, который явно принадлежит второму малышу. — Кажется, им тоже понравился твой подарок, — Хосок растекается самой счастливой лучезарной улыбкой, которая когда-либо появлялась на его лице. Юнги теряет дар речи. Ему нужно время, чтобы отойти от паники и осознать, какое чудо прямо сейчас своей рукой чувствует. Хосок устает стоять и садится на кровать, утягивая Юнги следом. Оба молчат. Оба целиком погружены в чувства, в физическое ощущение одного из самых драгоценных и долгожданных событий. — Как это ощущается? — хрипло шепчет Юнги. — Ох… Знаешь эту хуйню про бабочек в животе из-за влюбленности? Так вот это реально бабочки в животе! И это нихрена не прикольно. Во мне будто насекомые поселились и устроили голливудскую пати. Юнги удивленно моргает, постепенно отходя от шока. — Что-то я не понял. Хочешь сказать, что вся тема с толканием малыша — романтизированная хрень? — Да пиздец! Не знаю, может, только у меня так, но ощущения так себе. С другой стороны, — Хосок задумчиво кладет ладонь поверх чужой, прислушиваясь к себе, — это странно чувствуется, да. Но я могу понять, почему омеги это романтизируют. Внутри меня растут два человека. Мой организм буквально создает новую жизнь. Разве не прекрасно, что эта маленькая жизнь напоминает о себе безобидными толчками? Прекрасно. По-честному, Юнги не может вспомнить что-то прекраснее настоящего момента.