Убежище души

      В кабинете директора, как всегда, все тикало, трещало, позвякивало, пыхтело и иногда пыхало дымом. От обилия различных серебряных и золотых приборов рябило в глазах. И если в двенадцать это приводило неизбалованного чудесами и радующегося всему, что отличалось от его унылого существования у Дурслей, Гарри в неистовый восторг, будто сошедшая со страниц детской книги обитель настоящего волшебника, — Мерлина или Гэндальфа, — сейчас блестящая пестрота вокруг ужасно раздражала. Как и звезды на подоле пурпурной мантии директора.       Гарри зажмурился, пытаясь унять головокружение и неумолимо подступающую головную боль. Сквозь фоновую какофонию он слушал, как Дамблдор дает распоряжения эльфам по поводу его вещей, и отчаянно мечтал оказаться в каком-нибудь темном тихом месте, где никто ничего от него не требовал бы. Где он мог бы развалиться на куски, сломаться, психануть, поныть в лучших традициях Плаксы Миртл о своей нелегкой судьбе и не быть за это осужденным.       — Сейчас я попрошу Северуса открыть для тебя камин, — донесся до Гарри голос директора, и он с неохотой открыл глаза. Как бы ему ни хотелось покинуть кабинет Дамблдора, он не думал, что готов прямо сейчас встретиться со Снейпом.       — Я хотел бы пройтись, директор, — выдавил Гарри.       — Ты уверен, мой мальчик? — Дамблдор с беспокойством оглядел его.       — Да, — Гарри упрямо поджал губы, вызвав этим у директора тяжелый вздох.       — Что ж, мне вызвать Северуса или ты сам найдёшь его покои?       Гарри представил, как Снейп ведёт его через весь замок, словно конвоир заключенного, в свои сырые подземелья, в новую тюрьму, в которой ему предстояло находиться не один год, будто семнадцати лет с Дурслями было недостаточно, и решительно качнул головой. Тем более, что смысл был как раз в том, чтобы оттянуть встречу со Снейпом.       — Я сам.       По крайней мере, десяток минут наедине с собой, прежде чем будет вынужден иметь дело со своим будущим… мужем и его истекающим ядом языком, Гарри заслужил.       — Ну что ж, твои вещи уже там, Хедвиг отдыхает в совятне. Ступай, обустраивайся. Я зайду за тобой и Северусом ближе к полуночи.       Гарри только кивнул, прежде чем выйти из кабинета, проигнорировав тяжелый вздох директора за спиной.       Спустившись по винтовой лестнице и выйдя в коридор, он остановился, воткнул в уши болтавшиеся на шее наушники и щелкнул «плей» на засунутом в карман джинсов портативном проигрывателе. Сегодня в зачарованном Сириусом и близнецами Уизли, чтобы работало от магии, а не магловских батарей, устройстве, стояла кассета «Королевы». Эспрессивный голос Меркьюри ввинтился в уши, в первые мгновения заставив Гарри поморщиться. Он сделал музыку потише, пока она не стала звучать комфортным фоновым шумом, помогающим отрешиться от невеселых мыслей, и не спеша двинулся в сторону подземелий.       Дело здесь было не только в упрямстве Гарри, в его нежелании видеть Снейпа и попытке отсрочить неизбежное. Проклятая слабость, неотступно преследовавшая его с момента пробуждения этим утром, становилась с каждым часом все сильнее, и оставленным Поппи Помфри зельем почти не снималась. Гарри старался не показывать этого, чтобы не слушать ничьих жалостливых причитаний или напротив — траурного молчания, будто он собирался умереть тотчас же прямо у них на глазах.       Не то чтобы его будущее замужество само по себе не было достаточным для этого поводом. Все понимали, что этот брак станет для Гарри отнюдь не куском торта. Крестный и вовсе, кажется, считал, что Снейп посадит его на цепь и будет испытывать на нем пыточные зелья или насиловать двадцать четыре на семь, едва лишь отзвучат брачные клятвы, и они останутся наедине.       Но все они: и едва знакомые Гарри орденцы, и Сириус, и его друзья, слишком сильно — пусть и по разным причинам — не желали его смерти, и потому, получив от Гарри формальное согласие на брак со Снейпом, не собирались этому препятствовать. Только смотрели виновато и жалеюще, не в силах как-либо помочь.       Эти взгляды заставляли Гарри испытывать глухое раздражение и были основной причиной, по которой он принял предложение Дамблдора отправиться в Хогвартс заранее, а не к самой церемонии, как настаивал Сириус. Несколько лишних часов в неприятной компании Снейпа были ничтожной платой за то, чтобы не чувствовать себя таким жалким, слабым и никчемным, каким он ощущал себя под перекрестьем глаз всех этих людей, которых расстроил прискорбным как для избранного героя, которому напророчили всех их спасти, фактом своей — внезапно — вполне обыкновенной смертности.       Еще хуже было то, что все они будут знать — или предполагать, что знают, — цену, которую Гарри будет вынужден заплатить за свое спасение. И хотя головой он понимал, что волшебники иначе, чем маглы, относились к связям между двумя мужчинами или двумя женщинами, — в конце концов Гарри не был ни слепым, ни глухим и провел в волшебном мире семь лет, — в памяти помимо воли всплывало презрительное «Педики!», брошенное Верноном двум целующимся парням в торговом центре, и последовавшая за этим лекция Петунии на тему «Почему мальчики, целующие других мальчиков, обязательно попадут в Ад» для него и Дадли.       Трудно было забыть и прошлое лето, когда Гарри через ночь снились кладбище и мертвый Седрик, и, очевидно, он кричал во сне, а придурок Дадли решил на эту тему при старших Дурслях пошутить: «Это что, твой бойфренд?»       К этому времени Гарри уже прочно уяснил, что в своей жизни Вернон Дурсль ненавидел больше всего три типа людей: магов, педиков и налоговых инспекторов. С тем, что ему приходится растить навязанного против воли племянника-мага, дядя за годы худо-бедно смирился. А вот мысль, что тот при этом мог оказаться еще и педиком, стала для него шокирующе новой.       — Мало нам было твоей бесовщины, так ты еще и из этих?! — проорал тогда красный от гнева Вернон, едва не сплюнув в сердцах прямо в свою тарелку с завтраком. Объяснять дяде, что он не прав, оказалось бесполезно. Гарри пожалел, что вообще предпринял попытку. Ведь знал же: если Вернон в чем-то уперся, разубедить его не смогла бы и сама королева.       Наверняка, Вернон выгнал бы его уже тогда, но, по-видимому, он подозревал, что делать это было бессмысленно. После всех этих лет, когда мальчика-героя возвращали к Дурслям вне зависимости от того, как они расстались предыдущим летом, Гарри тоже был уверен, что их попросту заставили бы взять его обратно. И Вернон не желал лишний раз связываться с «ненормальными, размахивающими своими палками, заставляя порядочных британцев терпеть неудобства».       Как бы то ни было, Гарри проклинал каждый божий день, проведенный в доме родственников после этого, вплоть до инцидента с дементорами. Потому как если раньше он был простым уродом, теперь стал уродом в квадрате. И в минуты, когда ему удавалось вынырнуть из эмоциональной мешанины раздражения, чувства вины и беспокойства, в которой Гарри медленно тонул, он со злым весельем размышлял над тем, были ли в волшебном мире налоговые инспектора. Чтобы возвести собственное уродство в глазах Дурслей в куб.       Гарри стали больше загружать работой, что было даже хорошо, так как помогало на время избавиться от мыслей о погибшем из-за него Седрике, воскресшем Волдеморте и молчании друзей. Он стал реже получать «воспитательные» оплеухи, потому что Вернон очевидно брезговал теперь к нему прикасаться. Но отсутствие физических наказаний за «плохо проделанную работу» или что там еще придумывали родственники в качестве оправдания своего ублюдочного поведения с ним с лихвой компенсировали вербальные нападки получивших новую идею, как втоптать Поттера в грязь, Дурслей. А еще всегда и везде Гарри преследовал отныне подозрительный взгляд Вернона. Особенно, если поблизости был Дадли, будто он мог на него наброситься и изнасиловать. Он. Изнасиловать Дадли. Эту гору жира и мышц с кулаками в треть его головы, два года как занимающегося в боксерской школе.       У Гарри всегда была отдельная посуда, из которой он ел и пил, будто Дурсли опасались заразиться волшебством, просто выпив из той же чашки, что и он. Теперь к этому добавилось то, что его стали сажать за угол стола, в то время как раньше он сидел рядом с Дадли. Это избавляло Гарри от тычков кузена, попыток отдавить ему ногу или украсть что-то с его тарелки, но все же неприятно цепляло обидой, несмотря на то, что ему было уже, по большему счету, плевать на мнение о нем родственников.       Тетя Петуния в противовес предыдущим годам их общения, основанного по большему счету на даче Гарри распоряжений и ругани, теперь регулярно задавала вопросы — нелепые и смущающие, — допустив почти кощунственную для собственного мировосприятия мысль, что это они, Дурсли, могли быть виноваты в гаррином предполагаемом гействе, и теперь пыталась разобраться, в чем именно заключалась их ошибка, панически боясь, что это могло произойти и с Дадли.       Вернон однажды вломился в комнату Гарри со стопкой откровенных журналов, плюхнув их на стол с такой силой, что тот заскрипел, покачнувшись на расшатанной ножке.       — Вот! Вот, что должно нравиться парню, Поттер! — проорал он, тыча жирным пальцем в обнаженную блондинку на обложке верхнего из журналов. — А не эти ваши… эти твои…       Дядя возмущенно открывал и закрывал рот, глотая воздух, будто задыхался.       — Не эта твоя мерзость! — наконец договорил Вернон, по-видимому, оставив невысказанными более красочные эпитеты, которые пришли ему в голову.       Гарри тогда едва истерически не расхохотался, когда дядя ушел, поняв, что в кои-то веки Вернон решил проявить о племяннике заботу таким вот странным образом, раз не мог от него избавиться прямо сейчас.       Все это и правда можно было бы назвать забавным, если бы больше всего на свете Гарри не хотел в то лето, чтобы Дурсли от него отстали. Они не были теми людьми, чье внимание было ему почти жизненно необходимо. И оттого, что волшебный мир продолжал молчать, навязчивое внимание родственников вкупе с еще большим его обособлением ими как урода, кого-то, кто ниже и хуже их, казалось совершенно невыносимым.       Журналы Гарри все же просмотрел. И даже использовал некоторые к собственному удовлетворению. В конце концов Гарри было семнадцать и на самом деле ему нравились девушки, а не парни. По крайней мере, он был в этом уверен тогда и оставался по сей день — насколько вообще мог быть уверен в чем-то подобном девственник с единственным неудачным опытом в построении отношений. Но Чжоу до сих пор казалась Гарри привлекательной, даже если поцелуй с ней не очень-то ему и понравился, и он совсем не понимал, что творится у нее в голове.       Гарри полагал, что это было нормально. Кому вообще мог понравиться поцелуй с плачущей девушкой? Слезы — это боль. Физическая или моральная. Они сбивали настрой и никак не ассоциировались у Гарри с удовольствием, которое в свое время описывали старшие ученики, рассказывая о поцелуях и всем прочем. А попробовать что-либо с другой девушкой он так и не успел. Сперва, когда пришли его первые неясные еще «мокрые» сны, даже не думал об этом, воспринимая противоположный пол с их разговорами и интересами, кроме, пожалуй, Гермионы, как существ с другой планеты — непонятных и порой пугающих.       А потом был побег из Азкабана «убийцы» Сириуса Блэка, якобы жаждущего его крови, дементоры, ускользнувший из рук Питер Петтигрю, Турнир трех волшебников и его имя в Кубке, травля учениками трех факультетов и как итог — возвращение Волдеморта. После двух на удивление спокойных школьных лет Гарри вновь оказался втянут в приключения, которых не желал, и в то время, как другие заводили романы, ходили на свидания, впервые пробовали «взрослые» удовольствия, ему стало вовсе не до изучения собственной сексуальности. Не снились больше Гарри и смущающие сны, после которых было так неловко смотреть в глаза соседям по комнате. В какой-то степени он был этому даже рад, хотя вполне закономерно возникали мысли о том, что с ним что-то не так.       На седьмом курсе ночи Гарри занял Волдеморт, дни и вечера — Розовая Жаба Амбридж. После видения с мистером Уизли в список неприятных личностей, претендующих на его внимание, с легкой, но раздражающе настойчивой руки Дамблдора втиснулся Снейп. У Гарри, почти не проходя, болела голова. Он не высыпался, чувствуя вечное раздражение, срывался на друзей и медленно сходил с ума, прекрасно это осознавая.       Было настоящим чудом, что Чжоу решила проявить инициативу и пригласить его в то время на свидание, иначе у Гарри не было бы даже этого скудного опыта отношений, какими бы разочаровывающими они в итоге не оказались. Потому что противоположный пол и любые близкие контакты с ним были последним, о чем Гарри думал в этот год.       Иногда измученное недосыпом и волнениями тело вспоминало, что оно принадлежит подростку, и все-таки требовало своего, но по большей части Гарри даже не представлял при этом никого конкретного. Чтобы довести себя до разрядки, ему вполне хватало смутных образов, почерпнутых из дурслевских журналов, и самого по себе физического удовольствия.       На самом деле, Гарри не так уж много понравилось в принесенной Верноном подборке. Лощенные красотки с огромными грудями и широкими бедрами, тонкими талиями, блестящей, покрытой загаром кожей без единого волоска в развязных, ничего не скрывающих позах скорее пугали, нежели вызывали желание прикоснуться к себе. Они казались ему слишком — по-кукольному — идеальными, неестественными и… скучно однотипными. Такие девушки должны были пахнуть как-то приторно-сладко, тяжело, как Лаванда Браун или Скитер, затянувшая его перед взвешиванием палочек для Турнира в подсобку с метлами. Гарри рассматривал их с неловкостью и естественным для подростка, дорвавшегося до того, что обычно запрещали, интересом, но не чувствовал при этом ни малейшего желания.       Может, Гарри и задался бы вопросом, не имелось ли в обвинениях Дурслей разумного зерна, раз это было тем, что, со слов Вернона, должно нравиться парням. Но, во-первых, он семь лет делил раздевалку и душевую с ребятами из своей квиддичной команды, десять месяцев в году спал в комнате с четырьмя другими мальчиками, купался в реке с братьями Рона, и если бы в нем были приписываемые родственниками наклонности, наверняка почувствовал бы хоть к кому-нибудь из них влечение, чего не произошло. Во-вторых, те же азиатки — черноволосые, изящные, как статуэтки, с аккуратными грудками небольшого размера — Гарри вполне себе понравились. Еще — спортсменки с подтянутыми, гибкими фигурами. Да и от постановки кадра, антуража многое зависело: Гарри скорее смущали полностью обнаженные, откровенно выставляющие себя на обозрение модели, заставляли чувствовать себя как-то неправильно, разглядывая их. Зато частично скрытые — одеждой или декорациями, — хитро, обещающе смотрящие со страниц прямо на него — вызывали интерес. Особенно, если при этом обладали какой-то отличительной чертой, выделяющей их среди всех прочих однотипных красавиц. Наверно, Гарри нужна была загадка в девушке, «изюминка», как говорила порой тетя, чтобы действительно заинтересовать. Но это ведь не было чем-то ненормальным?       Не то чтобы у Гарри были проблемы с идеей, что мужчинам могли нравиться мужчины. Может быть, когда-то в детстве, когда он еще верил словам родственников, что их преотвратное отношение к нему было оправдано и проистекало из того, что он ненормальный урод — сын безработных пьяниц, повешенный им на шею и портящий им жизнь своими странностями. И если Гарри сам был виноват в том, что к нему плохо относились, то и другие «ненормальные» тоже должны были делать что-то плохое, раз Дурсли их осуждали. Но Гарри давно уже не был доверчивым маленьким мальчиком, не считал слова и действия родственников справедливыми, а себя уродом, пусть так и не смог до конца вытравить из себя мысли о том, что он не так хорош, не так важен, как другие, время от времени портившие его жизнь.       В общем, было бы странно со стороны Гарри осуждать других «уродов», по мнению его придурошных родственников. Тем более, что некоторые из них были его однокурсниками. Так что Гарри не испытывал к геям ни неприязни, ни отвращения, как иные маглорожденные или магловоспитанные, пришедшие в мир волшебников со своими предрассудками. Но никогда и не ассоциировал себя с ними, как-то по умолчанию предполагая, что однажды в неком абстрактном будущем — если только до него доживет, — женится на любимой девушке, заведет пару-тройку детишек и, возможно, собаку. Или крупа, раз уж он теперь волшебник. И, конечно, Гарри никогда не приходила в голову дикая в своей абсурдности мысль, что ему самому придется стать «женушкой» для другого мужчины, ровесника его родителей, профессора, на чьих уроках ему предстояло сидеть еще два года. Человека, который, похоже, ненавидел сам факт его существования, но отчего-то год за годом спасал. Впрочем, ясно отчего. Герой пророчества не имел права умереть, пока был жив его враг.       В этом браке речь не шла о любви. И о детях. И собак Снейп, кажется, терпеть не мог. В нем вообще не было ничего, что было принято вкладывать в это емкое слово, кроме необходимости, по крайней мере один раз для закрепления связи заняться со Снейпом сексом.       Насколько ЭТО будет ужасно? И что, если профессор захочет повторения, несмотря на собственные слова, как и предрекал Сириус? Ведь Гарри не сможет ему отказать. Даже если попытается, это не будет иметь значения с той властью, что получит над ним Снейп, едва лишь прозвучат брачные клятвы.       Гарри замер посреди коридора, шумно выдохнув, и на мгновение зажмурился, отгоняя неприятные картинки, замелькавшие перед глазами. За своими размышлениями он успел спуститься в подземелье. Это заняло явно больше десяти минут. Два раза ему приходилось останавливаться, чтобы унять головокружение. И с каждым новым шагом все больше хотелось присесть, а еще лучше — прилечь.       Гарри всмотрелся в темноту коридора, разгоняемую зачарованным факелом в держателе, и понял, что не знает, куда ему дальше идти. Он никогда раньше не был в комнатах Снейпа. Не то чтобы у него до этого дня имелся для того весомый повод.       Подумав, Гарри вытащил один наушник из уха и позвал:       — Добби.       Домовик материализовался посреди коридора менее чем через секунду, тут же радостно подскочив, отчего его длинные уши, торчащие из-под желто-зеленой панамы, взметнулись вверх, прежде чем опасть, покачиваясь.       — Гарри Поттер! Гарри Поттер сэр в замке! Добби очень-очень рад снова видеть своего друга сэра Гарри Поттера!       Вырвиглазный ядовито-розовый свитер на эльфе вызывал головную боль даже в полумраке коридора, но Гарри нашел в себе силы вымученно улыбнуться маленькому преданному лично ему существу.       — Привет, Добби. Я тоже рад с тобой встретиться. Но… ты не знаешь, где находятся комнаты Снейпа?       — О! — Домовик поднял обе брови и воодушевлённо хлопнул в ладоши. — Добби знает, где живет сэр профессор Снейп!       — А ты можешь отвести меня к нему?       — Конечно, Добби отведет Гарри Поттера! Добби сделает для своего друга что угодно.       Домовик развернулся и засеменил по коридору.       — Только… — Гарри двинулся следом, стараясь не отстать от резвого эльфа. — Давай помедленнее, пожалуйста.       Добби остановился и обернулся, смерив Гарри более внимательным взглядом. Затем заломил брови в понимании.       — О-о! — протянул эльф сочувственно. — Гарри Поттеру сэру плохо. Гарри Поттер идет к профессору Снейпу, чтобы сэр профессор его вылечил?       — Да, Добби, — ответил Гарри. В конце концов, в каком-то смысле это было правдой. Он тяжело вздохнул, вновь подумав о том, каким образом Снейпу предстояло его «лечить». Это определенно не было чем-то, чем он готов был поделиться с домовым эльфом.       Кое что о том, как ЭТО должно было происходить между парнями, Гарри знал из случайных разговоров с однокурсниками. И, может быть, предстоящее не пугало бы его настолько сильно, если бы всю прочую информацию о «сношении педиков» Гарри не почерпнул из гневных тирад Вернона и душеспасительных монологов Петунии.       Разумом Гарри понимал, что ему не стоило особенно верить словам родственников, что они, скорее всего, сгущали краски и старались очернить отношения между людьми одного пола, как всегда делали это с волшебниками. Но с другой стороны, ожидать от процесса чего-то приятного в его случае было еще более глупо. Что бы там ни говорили парни с курса. Даже Гарри при всем своем невежестве в данном вопросе понимал, что для этого один партнер должен был заботиться о другом. А Снейп, заботящийся о Гарри Поттере, казался оксюмороном. Снейпу нравилось, когда Гарри страдал. Еще больше ему нравилось быть причиной его страданий.       Гарри вновь задался вопросом: как сильно профессор его ненавидел? Насколько далеко в действительности мог зайти в желании испортить ему жизнь?       Снейп будет иметь право сделать это множеством разных способов, но… переступит ли он через свое отвращение к Гарри как к сыну Джеймса Поттера и станет ли делать это… ТАК? Насколько близки к правде были в своих предположениях Сириус и другие пессимистично настроенные члены Ордена?       Гарри тогда на Площади Гриммо не думал, что Снейп на самом деле опустится до того, чтобы его насиловать. Не потому, что пожалеет. Потому что самому будет противно прикасаться к нему ТАК. Но теперь, шагая по подземелью к комнатам будущего… супруга, Гарри не мог не задаться вопросом: что, если он ошибся? Что, если?..       Гарри почувствовал, как сквозь усталость и, вероятно, вызванное ей эмоциональное отупение, к нему пробивается паника.       Как долго он сможет это выносить?       От испуганных мыслей Гарри отвлекло прикосновение к руке. Добби обхватил его запястье маленькими пальцами, и в следующий миг мир потемнел, а когда краски вернулись, они уже стояли перед высокой картиной с венгерской хвосторогой, гоняющей огненными залпами миниатюрного рыцаря. Заметив их, дракон перестал преследование несчастного охотника за сокровищами, тут же блаженно растянувшегося на земле, чтобы отдохнуть, сложил за спиной крылья и, вскинув голову, уставился прямо Гарри в глаза тяжелым взглядом.       Гарри медленно моргнул.       — Добби подумал, что Гарри Поттеру тяжело идти, — донесся снизу голос домовика, и Гарри оторвался от разглядывания картины, опустив взгляд на все еще держащее его за руку существо, — и решил, что перенесет Гарри Поттера, чтобы сэр профессор Снейп поскорее помог ему. Друг Добби не сердится на него?       Эльф проникновенно смотрел на Гарри своими большими, полными беспокойства глазами, и он не нашел в себе сил выразить недовольство, хотя и предпочел бы отсрочить еще немного встречу со Снейпом. Тем более, что домовик был прав — идти ему давалось все труднее.       — Я не злюсь, — ответил он, затем нахмурился. — Только… В Хогвартсе ведь нельзя аппарировать.       — О, — улыбнулся Добби. — Аппарировать нельзя, но у домовых эльфов другая магия. Эльфы могут перемещаться где угодно, если нам не запретили.       Что ж, ощущения действительно отличались. Были гораздо мягче, Гарри почти не почувствовал сдавливания, и его совсем не тошнило, как это было на уроках аппарации. Гарри кивнул и отстраненно подумал, что это следует запомнить. Когда-нибудь подобное знание могло пригодиться.       — Может Добби еще чем-то помочь своему другу? — спросил эльф, и Гарри отрицательно покачал головой.       — Нет, Добби. Спасибо, дальше я сам. Ты можешь идти.       Домовик на мгновение сжал его ладонь, очевидно выражая поддержку, и растворился в воздухе.       Разговор с Добби отвлек и помог успокоить зарождавшуюся панику, на которую у Гарри все равно не было сил.       В конце концов, если все станет совсем плохо, Гарри мог просто все… прекратить. Это стало бы предательством по отношению ко всем: к Сириусу, к Рону, Гермионе, ко всему волшебному миру, который ожидал от него победы над Темным Лордом, но он думал, что имелся предел тому, сколько мог вынести один человек. А на его долю и без Снейпа дерьма выпало более чем достаточно.       Подобные мысли уже посещали Гарри. В прошлом году, когда просыпался от очередного отвратительного видения с разламывающейся на части головой, пульсирующей болью в изрезанной проклятым пером руке и понимал, что вновь, как вчера, как позавчера, придется сдирать себя с кровати и тащиться на уроки, сделанные в лучшем случае наполовину, терпеть на себе опасливо-неприязненные взгляды учеников, что в лучшем случае считали его сумасшедшим, а в худшем — убийцей, ведь никто на самом деле не видел, как умер Седрик, Гарри задавался вопросом: действительно ли все это стоит того, чтобы терпеть? Да почему вообще он должен?       У Гарри не было суицидальных наклонностей. Ему хотелось жить, очень хотелось. Он надеялся пережить эту войну и плюнуть на могилу безносого ублюдка, убившего его родителей и оставившего на память о себе проклятый шрам, определивший на десятилетия вперед его существование. Он мечтал, что после, наконец, сможет зажить для себя и хотя бы попытается стать счастливым. Наверняка его родители хотели бы этого для него. Но иногда Гарри правда не понимал, стоит ли призрачная возможность, что это однажды произойдет, всего того дерьма, с которым он вынужден иметь дело сейчас.       До сих пор ответ на этот вопрос был положительным. Но если вдруг…       Приняв решение, Гарри внезапно успокоился. Он просто посмотрит на поведение Снейпа и — Гарри вновь поднял взгляд на венгерскую хвосторогу, раздраженно качнувшую хвостом из стороны в сторону, и усмехнулся уголками губ, — постарается следовать совету подруги.       Гермиона, наверно, была единственной, кто всерьез считал, что Снейп не станет злоупотреблять своей властью над Гарри, которую ему даст их обряд, со скептицизмом отнесясь ко всем жутким предположениям о нем.       — Я не думаю, что профессор Снейп будет тебя мучить, Гарри, — сказала подруга, когда они втроем с ней и Роном оказались в его комнате. Гарри заканчивал собирать вещи, Гермиона левитировала ему те, что были далеко, избавляя от необходимости идти за ними самостоятельно, Рон сидел, бездумно ковыряя покрывало, на его кровати и все неверяще таращился перед собой. Он никак не мог переварить, что Гарри правда выйдет за Снейпа не далее чем сегодня в полночь.       Гермиона после небольшой паузы поморщилась.       — Не больше, чем обычно, по крайней мере. Он ведь учитель и на нашей стороне.       Рон на это недоверчиво хмыкнул, вскинул брови, заставив Гермиону сердито нахмуриться.       — Вспомните, сколько раз мы его подозревали в ужасных вещах, и каждый раз оказывалось, что виноват кто-то другой, а профессор наоборот — тебя спасал. Тогда, на первом курсе с проклятой метлой, и потом, с Ремусом…       Гарри только вздохнул, закрывая крышку сундука.       — Снейпу совсем не обязательно сдавать меня Волдеморту, чтобы сделать мою жизнь невыносимой. И ты это знаешь.       Гермиона в поражении опустила плечи.       — Знаю. Но, Гарри, просто… постарайся его не провоцировать, — она вскинула на друга глаза и сурово добавила: — Ты можешь на меня обижаться за то, что я сейчас скажу, но не только Снейп виноват в ваших конфликтах. Вы оба стоите друг друга.       — Эй, разве ты не должна быть на стороне Гарри? — возмутился ее словами Рон.       Гермиона недовольно сверкнула в его сторону глазами и сложила руки на груди.       — Я на его стороне, Рональд Уизли.       — Вот сейчас вообще было не похоже, — хмыкнул Рон, вызвав этим слабую улыбку Гарри.       — Рон! — повысила голос Гермиона, отчего Гарри поморщился. Подруга это заметила и смягчила тон, вновь обращаясь к нему: — Просто постарайся найти с ним общий язык.       — Звучит не сложнее, чем подружиться с венгерской хвосторогой, — ответил Гарри со всем возможным скепсисом.       И вот теперь Гарри смотрел на одну хвосторогу, охраняющую логово второй — той, что обитала внутри, и пытался перенять убежденность подруги. В конце концов, имелась доля истины в том, что он не всегда был объективен там, где дело касалось Снейпа. Гарри… признавал это. Но зельевар, по большей части, сам был в этом виноват, с самого первого урока задав вектор для всех их будущих взаимодействий, и каждая новая стычка, презрительный взгляд, несправедливое взыскание лишь разгоняли несущуюся в бездну гоблинскую тележку их вражды. Которая, к досаде Гарри, даже не была полностью взаимной. Потому что, несмотря на то, что Снейп был мелочным ядовитым мстительным ублюдком, стремящимся сделать хуже каждое мгновение его жизни, Гарри не мог в некоторой степени этого мелочного ядовитого мстительного ублюдка не уважать. Ночи в мозгах у Волдеморта не прошли для него бесследно. Гарри слишком много видел и, наверно, лучше многих понимал, какому риску подвергал себя Снейп, играя для них роль шпиона, чего это ему в действительности стоило. Эти мысли тянули за собой другие: о воспоминаниях профессора, о том, что Гарри и правда был обязан ему жизнью, о показательной дуэли с Локхартом и его стремительных движениях, отточенных до автоматизма, о том, что, ко всему прочему, Снейп был еще и самым молодым в Британии мастером зелий… И если бы Гарри кто-то спросил сейчас, как на самом деле он относится к своему профессору, конечно, он ответил бы, что ненавидит слизеринского гада, потому что за годы это прочно легло на язык, но… в действительности, у Гарри просто не было однозначного ответа.       Картина отъехала в сторону раньше, чем Гарри успел задуматься над тем, как ему попасть внутрь. За ней он увидел короткий темный коридор, в конце которого брезжил дрожащий теплый свет. Гарри счел это приглашением и шагнул внутрь, останавливая музыку и вытягивая второй наушник из уха. Картина за спиной тут же вернулась на место, отрезая пути к отступлению.       Гарри внутренне напрягся. Он бы не удивился, если бы Снейп прямо с порога накинулся на него с обвинениями в… Да хотя бы в том, что ему исполнилось восемнадцать, или что на каком-нибудь уроке прорицаний Гарри не предвидел, что вычудит в этот день Вернон. Но в комнатах профессора было тихо. Только потрескивали поленья в разожженном камине, очевидно являвшемся сейчас единственным источником света в помещении. Гарри сделал несколько шагов вперед и настороженно замер на пороге гостиной.       Снейп сидел полубоком к нему в кресле перед камином. В его темных глазах, устремленных на огонь, плясали отблески пламени. К вошедшему Гарри профессор даже не обернулся. Длинные тонкие пальцы лежащей на подлокотнике руки удерживали наполненный искрящейся янтарной жидкостью стакан, задумчиво его покачивая. Сквозь запах горящего дерева нос Гарри уловил слабый аромат огневиски.       — Проходи, Поттер. Не стой столбом! — велел Снейп раздраженно, когда молчание между ними затянулось. — Судя по тому, что двадцать минут назад эльфы перенесли ко мне в комнаты твои вещи, Дамблдору удалось заткнуть бешенную шавку и добиться от тебя согласия на свою сомнительную инициативу.       Что же, как тянул своим высоким хриплым голосом на полпути к профессорским покоям магл Меркьюри: «Шоу должно продолжаться». Гарри нервно выдохнул и сделал несколько неверных шагов вперед. К нему опять возвращалось головокружение, мышцы в ногах будто превратились в желе. Ужасно хотелось сесть, но Гарри не был уверен, что имеет на это право, что не спровоцирует подозрительно спокойного зельевара этим действием все же сорваться и наорать на него. С другой стороны, это стало бы чем-то знакомым, в то время как от этого непривычно тихого, созерцательного Снейпа Гарри просто не знал, чего ожидать.       — Сядь уже куда-нибудь! — процедил Снейп, все же повернув голову в его сторону. Взгляд у профессора был такой же тяжелый, как у дракона на картине, охранявшей вход в его комнаты. — Тебе что, на каждое действие теперь нужно дозволение? Раньше ты подобной робостью не отличался, Поттер.       Яд привычно плескался в голосе Снейпа, но, несмотря на то, что он был явно зол и раздосадован сложившейся ситуацией, фактом нахождения в его комнатах не кого иного, как Гарри Поттера, один лишь вид которого всегда служил для него красной тряпкой, профессор даже не повысил голос, явно сдерживая себя. Вопрос: для чего? Не то чтобы для Гарри мог стать шокирующей неожиданностью его дрянной характер.       Гарри шатко добрел до второго кресла, стоявшего по другую сторону от камина, и аккуратно присел на край, не позволяя себе упасть в него. Он не чувствовал себя достаточно уютно рядом со Снейпом, чтобы принять ту расслабленную позу, которую ему хотелось бы.       — Или тренируешься вести себя, как моя примерная женушка? — продолжил Снейп насмешливо, окинул Гарри нечитаемым взглядом и отвернулся, поднося к тонким, презрительно кривящимся губам стакан с огневиски. — Похвальное стремление, но, право, не стоит. Так ты, на удивление, кажешься еще более раздражающим, чем обычно.       Профессор сделал большой глоток и опустил руку. Гарри же поморщился от выбранных им слов, даже если они и перекликались с его собственными мыслями, но ничего не ответил. Провоцировать Снейпа пререканиями было глупо, учитывая обстоятельства. По-хорошему, ему следовало попытаться поговорить с профессором, узнать, что именно его ждет в предстоящем браке, чтобы, по крайней мере, вступить в это архаичное дерьмо с открытыми глазами. Но… Гарри просто не знал, как начать.       — Так и будешь молчать, Поттер? — вздохнул Снейп. Это звучало устало, и Гарри вдруг подумал, что за своими страхами о том, как именно мастер зелий будет портить ему жизнь, он как-то упустил из виду тот факт, что Снейп, вероятно, хотел этого брака еще меньше, чем он. В конце концов, перед ним не стоял тот же ужасный выбор, что и перед Гарри. Профессор просто в очередной раз его спасал, и вряд ли был в восторге от того, как именно это предстояло сделать, несмотря на всю власть, которую это ему давало. Ведь процесс снятия проклятья мог растянуться на месяцы и годы — годы рядом с ненавистным Поттером… Почему, черт возьми, он на это согласился?       Гарри уже собирался задать этот вопрос, но Снейп опередил его, неожиданно спросив:       — Почему ты не пришел камином?       — Я… — Гарри озадаченно запнулся. Собственно, какая профессору разница? — Захотел прогуляться.       Снейп вновь повернулся к нему, скептически изогнув бровь.       — Надеялся свалиться с лестницы по пути сюда и таким образом избежать нежеланного замужества? — тонкие губы изогнулись в злой усмешке, и Гарри неожиданно для себя тоже усмехнулся: учитывая то, как он держался на ногах, это, в общем-то, было вполне вероятным вариантом развития событий. Кроме того, своей издевкой профессор дал ему повод задать интересующий вопрос:       — А все будет настолько ужасно, что мне стоило?       Снейп довольно долго смотрел на Гарри тяжелым и будто препарирующим взглядом, как если бы без легилименции пытался увидеть все его мысли. Гарри с трудом подавил желание отвести глаза и едва облегченно не выдохнул, когда Снейп отвернулся, вновь отпивая огневиски из стакана.       — Это зависит в большей степени от тебя, Поттер. Но коль скоро ты собираешься пойти на поводу у Дамблдора…       Гарри ничего не мог с собой поделать. На этих словах профессора он громко фыркнул и перебил:       — А разве у меня есть выбор?       Снейп недовольно зыркнул на него глазами, и Гарри, поняв, что только что сделал, попытался неловко исправить ситуацию:       — Сэр.       Снейп мученически вздохнул, одним глотком допил огневиски и левитировал из-за своего кресла початую бутыль, чтобы налить новую порцию.       — Выбор есть всегда, Поттер, — ответил он, убрав бутыль на место, и поморщился. — Другое дело, что не всегда тебе позволяют его сделать.       Гарри нахмурился. Это Снейп так предлагает ему сейчас сдохнуть? Не то чтобы это было неожиданно, но… Затем ему вдруг вспомнилась странная реплика, брошенная профессором Дамблдору, прежде чем тот покинул Гриммо, и Гарри в удивлении распахнул глаза.       — Вы сказали директору, что это он думает, что брак единственный выход. Значит… вы знаете другой?       Внутри робко зашевелилась надежда. Если они могли избежать этой дикости, предложенной директором, если проклятье с Гарри можно было снять по-другому… Кажется, эти мысли отразились у него на лице, потому что Снейп, едва взглянув в его сторону, досадливо поморщился, делая новый глоток из стакана.       — Я знаю, — ответил он раздраженно. — Но тебе это никак не поможет, Поттер.       — Почему? — вырвалось у Гарри. Он даже не пытался скрыть разочарование в своем голосе.       — Потому что герои света не должны иметь дел с темной магией.       — Я не!.. — возмутился было Гарри, но профессор его перебил:       — Ты да, Поттер, что бы там сам себе не надумал, — усмешка Снейпа вновь вышла злой, но отчего-то Гарри показалось, что эта злость была направлена не на него. Не только на него, по крайней мере. — Твое проклятие неснимаемо. К нему не подобрать контрпроклятия, не обратить вспять. Его можно лишь вытравить из магического ядра более сильными узами, что мы с тобой и собираемся сделать, или… обмануть.       — Как его можно обмануть? — спросил Гарри, когда Снейп замолчал, всеми фибрами души предчувствуя, что ответ ему не понравится.       — Перебросить на другого человека, заставив думать, что он — это ты, — профессор впился в лицо Гарри жестоким, цепким, как рыболовные крючья, взглядом. — Темная, скорее даже черная магия на крови. Пойдешь на это, герой? Обменяешь свою жизнь на жизнь другого человека, даже если я пообещаю привести тебе самого злого, отвратительного мага, более чем заслужившего подобную учесть?       Гарри нервно сглотнул. Вот как…       Еще в начале лета, услышав пророчество о себе и Волдеморте, Гарри много размышлял над тем, сможет ли он действительно убить его? Сможет ли оборвать чужую жизнь, пусть и своего злейшего врага? И пришел к выводу, что, наверное, да, сможет — в бою, защищая себя или близких. Но это… это было совсем по-другому. Сможет ли он не по воле случая, не в пылу сражения, а с полным осознанием того, что делает, обречь другого человека на мучительную смерть? И если сможет, простит ли когда-нибудь себя за это? Пусть даже тот будет самым отвратительным из людей? Гарри хотел бы ответить нет. Или да. Но он не знал.       Снейп еще некоторое время сверлил его взглядом, затем нахмурился, и в руках его оказалась палочка. Если бы Гарри не чувствовал себя таким усталым, он бы вздрогнул или потянулся за своей, чего в его состоянии делать точно не следовало, но он лишь тупо уставился на кончик черного древка.       — И даже если бы ты внезапно открыл в себе беспринципного ублюдка, способного без сожалений вынести другому приговор, это следовало сделать, по крайней мере, этим утром, — Снейп взмахнул палочкой, окутывая его своей магией, и по замелькавшим в воздухе цифрам и символам, Гарри узнал диагностические чары, прежде чем все развеялось. — Сейчас тебе уже не хватит на это сил.       По выражению лица и тону профессора было не понять, как он сам относился к только что озвученной альтернативе их браку. Гарри же почувствовал глухое раздражение. Вряд ли бы он решился на что-то подобное, но его, как всегда, просто лишили выбора. Как будто он не имел на это права.       — Дамблдор знал об этом? — только и спросил Гарри. Снейп не ответил, но его выразительный взгляд сказал все Гарри без слов. — Понятно.       Несмотря на то, что Снейп, находящийся поблизости, все еще его нервировал, Гарри сдвинулся в кресле глубже и откинулся на спинку. Сил держать себя прямо уже не было. Он бросил тоскливый взгляд на стакан профессора — напиться сейчас показалось ему заманчивой идеей. Снейп перехватил этот взгляд и растянул губы в злорадной ухмылке, прежде чем демонстративно медленно сделал очередной глоток.       — Даже не смотри, Поттер. С теми зельями, что в тебя сегодня вливали, алкоголь сочетать нельзя, если тебе еще дороги твои почки и печень.       Гарри раздраженно хмыкнул и отвернулся, уставившись в камин.       — Вы себя ведете на удивление прилично, — пробормотал он, прежде чем смог себя остановить — настолько неожиданно накатило осознание, что они со Снейпом уже минут десять как о чем-то разговаривали, и тот даже ни разу всерьез его не оскорбил. Небольшие подначки Гарри не считал за оскорбления — они, кажется были неотъемлемой частью общения со Снейпом, ведь даже с Дамблдором профессор никогда не был образцово вежлив.       Гарри видел боковым зрением, как Снейп обернулся в его сторону и, кажется, смерил взглядом, прежде чем до него донесся его серьезный голос:       — Не вижу интереса в битье лежачего, Поттер.       Гарри недоуменно обернулся и вдруг почувствовал, что злится, несмотря на усталость и будто подернутые дымкой остальные эмоции. Потому что из уст Снейпа озвученное утверждение звучало, по меньшей мере, лицемерной насмешкой.       — Не то чтобы я раньше имел возможность дать вам достойный отпор, сэ-эр, — процедил Гарри, издевательски выделив интонацией последнее слово, прекрасно осознавая, что совершает прямо сейчас несусветную глупость, что никоим образом не сделает себе лучше, высказывая Снейпу претензии, старые обиды, но… просто не в силах промолчать. — И вас никогда это не смущало. А теперь вы решили изменить себе?       От профессора почти осязаемо повеяло злостью. Желваки на бледном лице дернулись, глаза недобро сощурились. Он одним глотком допил содержимое своего стакана и левитировал его куда-то, после чего повернулся всем корпусом в сторону Гарри и подался вперед, стиснув пальцами подлокотник.       — Похоже, ты не понимаешь, Поттер, — почти прошипел он своим привычным «я-ненавижу-тебя-Поттер» тоном, впившись взглядом в лицо Гарри, — как много тебе в порядке исключения спускали с рук все эти годы, что ты учишься здесь. Как не понимаешь до конца и своей нынешней ситуации.       Снейп буквально перетек из положения сидя в стоячее и медленно двинулся в сторону Гарри.       — Ты хоть осознаешь, что будешь обязан делать буквально все, что я скажу, едва лишь эта связь, имеющая целью вроде как твое спасение, будет создана? — Снейп остановился перед креслом Гарри и наклонился, упершись в подлокотники. Гарри непроизвольно вжался в его спинку, чувствуя, как чаще застучало сердце, но продолжал смотреть на профессора упрямо и зло. — Я могу запретить тебе общаться с друзьями, с оборотнем и бешеной шавкой. Я могу выгнать тебя на урок в женской одежде, выставив на всеобщее посмешище, или вовсе запретить учиться, запереть в комнатах, как добропорядочную средневековую женушку. Я могу приказать тебе вылизать мои туфли до зеркального блеска своим излишне длинным там, где не надо, языком. И ты это сделаешь. Потому что иначе я лишу тебя доступа к магии, выкачаю всё до грана из твоего ядра, и ты почувствуешь, как отмирают клетка за клеткой твои органы, как сердцу все труднее качать кровь по сосудам, как тяжело связывать мысли, когда мозгу не хватает кислорода. Но я не дам тебе умереть, позволив крупицам магии вернуться, чтобы исцелить тебя, и повторить все снова. Я могу держать тебя в этом состоянии день за днем. А еще бить, проклинать, пытать любыми способами. И мне ничего за это не будет, кроме общественного порицания, но к нему я давно привык, Поттер.       Гарри старался не реагировать на то, что слышал, но ничего не мог с собой поделать: с каждым новым словом Снейпа перед глазами всплывали его собственные страхи и ожидания, рядом с зельеваром будто обретая плоть. Он часто и глубоко задышал, глаза его против воли испуганно расширились. Гарри все еще смотрел на Снейпа, но уже не видел его, погрузившись в собственные мысли. Только бархатистый голос — уже не злой, а будто предвкушающий — безжалостно ввинчивался в уши.       — Впрочем, его можно избежать, если я прикажу тебе молчать и буду аккуратен. Никому не будет дела, насколько невыносима на самом деле жизнь их Спасителя за закрытыми дверями, если внешне все будет благопристойно.       Перед глазами поплыло от гипервентиляции. Гарри впился пальцами в собственные джинсы, чтобы унять непрошенную дрожь в руках, и желал только одного: чтобы Снейп наконец заткнулся. Он ошибался, думая, что там, в коридоре, испытывал панику. Потому что тот страх был ничем по сравнению с тем, что Гарри чувствовал сейчас.       Снейп несколько мгновений смотрел на него, прежде чем призвать какой-то пузырек и, оторвав правую руку Гарри от джинсов, сунуть ему в ладонь.       — Пей! — велел Снейп, одной рукой сжимая пальцы Гарри на теплом стекле, второй выдергивая пробку из пузырька.       Конечно, Гарри и не подумал слушаться. Все еще пребывая во власти собственных страхов, в которых профессор был главным действующим лицом, он логично не считал безопасным брать что-то из его рук.       — Пей, Поттер, или я сам волью это зелье тебе в глотку, — на удивление спокойно сказал Снейп. Не то чтобы Гарри именно в тот момент мог это в полной мере оценить. Но угроза подействовала: еще меньше, чем пить что-либо из рук Снейпа, Гарри хотел, чтобы тот лишний раз к нему прикасался, тем более если результат будет одинаковым.       Выдернув дрожащую руку из пальцев Снейпа, он поднес зелье ко рту и двумя судорожными глотками выпил. Язык обожгла знакомая мятная острота Умиротворяющего бальзама, быстро разливаясь по телу успокаивающим холодком. Отвлекшись на эти ощущения, Гарри не сразу понял, что профессор перестал нависать над ним пугающей тенью, вернувшись в собственное кресло. Он чувствовал, как перестают дрожать руки, успокаивается сердцебиение и дыхание, и на смену им приходит стыд за то, что позволил Снейпу увидеть себя таким уязвимым, и раздражение от его действий. И то, и другое, впрочем, было настолько вялым, что Гарри просто сидел и смотрел на зельевара, точно так же, как и он, откинувшегося на спинку кресла и с нечитаемым лицом наблюдавшего за языками пламени в камине.       — Зачем вы это сделали, Снейп? — наконец спросил Гарри безо всякого выражения. — Что… если я просто откажусь от этого брака?       — Это будет твое право, Поттер, — спокойно сказал мастер зелий.       — А как же Волдеморт?       Профессор поморщился при упоминании имени Лорда.       — Придется волшебникам Британии обойтись без твоего неоценимого вклада в победу над ним, — Снейп ядовито хмыкнул. — Может быть, это пойдет им на пользу, и они наконец осознают, насколько абсурдно прятаться за спину подростка, с горем пополам сдавшего шесть из восьми своих СОВ.       Гарри не почувствовал ни возмущения, ни удивления скромной оценкой Снейпом его роли в войне. В конце концов, ему самому не раз приходили в голову похожие мысли. Что он в действительности мог сделать магу, которого еще до его рождения боялась вся Британия, настолько глубоко познавшему темные искусства, что, кажется, смерть ему была нипочем, с десятками и десятками лет боевого опыта за спиной?       — Значит, хотите, чтобы я отказался от обряда?       Это казалось логичным после всего, что наговорил ему сейчас Снейп — неважно даже, было ли это прямой угрозой, или профессор его для острастки запугивал. Гарри почувствовал, как его покидает раздражение, уступая место смирению, сдобренному легкостью Умиротворяющего бальзама. Он ведь и сам это подозревал. В конце концов, Гарри был Снейпу никем — раздражающей обязанностью, навязанной так же, как когда-то он был навязан Дурслям. Гарри не знал, почему профессор сам не мог отказать Дамблдору в просьбе спасти ему жизнь таким диким образом, но если он так не хотел быть связанным с ним… Гарри просто сделает, как Снейп захочет.       Профессор между тем обратил на него серьезный взгляд и медленно качнул головой из стороны в сторону.       — Поверишь ли, Поттер, но нет. Я не для того семь лет старался сохранить твою непоседливую задницу целой и невредимой, чтобы теперь махнуть на тебя рукой.       Гарри вздохнул и прикрыл глаза. Приподняв очки, потер глаза, прежде чем снова посмотреть на мастера зелий. Он запутался. И, кажется, хотел спать.       — Тогда… какого черта? Сэр, — добавил он с долей упрямой насмешки, но в основном так же безэмоционально.       — Чего я хочу, так это чтобы ты до конца понял, в каком уязвимом положении находишься, Поттер, и начал вести себя осмотрительно, — сказал Снейп, в ответ на дерзость лишь возведя глаза к потолку, затем поймал своими черными колодцами взгляд Гарри и заговорил предельно серьезно с долей отвращения в голосе: — Будучи тем жалким озлобленным подростком, которого ты видел в Омуте памяти, я бы отдал все на свете, чтобы получить подобную власть над твоим отцом, крестным, над любым из Мародеров, и не сомневайся: то, что я тут тебе расписал — сильно смягченная версия того, что я сделал бы без зазрения совести с любым из них. Но потом у меня появилось это…       Снейп закатал рукав на левом предплечье, выставив на обозрение Гарри Темную метку.       — Я слишком хорошо знаю теперь, что значит не принадлежать себе, целиком и полностью завися от чужой жестокой воли, и не желаю этого никому. В том числе тебе, Поттер, что бы ты себе ни надумал. Я не собираюсь тебя мучить и намеренно злоупотреблять своей властью над тобой. Но я не хороший человек, у меня вспыльчивый характер, а этот поросший былью ритуал не использовали века с четырнадцатого, в то время как книга, в которой Альбус его откопал, написана в семнадцатом. За это время какие-то детали о нем могли и подзабыться. Например, о наказаниях за проступки. Я предпочел бы, чтобы мне не пришлось брать в руки розги, если ты вдруг ляпнешь что-то, что выведет меня из себя. Или же откачивать тебя после наказания от магии.       Гарри сглотнул, неверяще пялясь на Снейпа. То, что он говорил сейчас, звучало тревожно и вместе с тем… слишком хорошо. Лучше всего, что Гарри мог ожидать, спускаясь сюда. Могло ли это быть правдой? Может, он все же уснул? Или грезит наяву?       Снейп устало помассировал переносицу, прежде чем продолжить.       — Ты мне не нравишься, Поттер, — сказал Снейп, будто это не было очевидным фактом для них обоих. — Я не нравлюсь тебе. Но как бы мы друг к другу не относились, нам предстоит провести бок о бок много, очень-очень много времени. И раз этого никак нельзя не избежать, я предлагаю тебе попробовать, по крайней мере, наладить между нами цивилизованное общение. Мне не нужна война еще и в собственных комнатах.       Гарри открыл рот, чтобы что-то ответить, но слова не шли. В голове метались мысли, но он не мог ухватить ни одну за хвост. Было чертовски страшно поверить в то, что ему с его дурной удачей могло так повезти. Что человек, семь лет отравлявший его существование, теперь, когда жизнь Гарри буквально оказалась в его власти, отказался доламывать то, что упало в руки, и предложил… заключить перемирие?       Неужели Гермиона, все эти годы защищая Снейпа в разговорах с ним и Роном, была права, и он на самом деле не такой уж плохой? Или все это являлось некой хитростью? Но Гарри не понимал, для чего Снейпу было его обманывать. Профессор никогда прежде не считал необходимым скрывать своих намерений по отношению к нему, какими бы отвратительными они ни были, и Гарри не видел смысла в том, чтобы ему начинать это делать теперь.       Однако Гарри не был дураком, чтобы упустить возможность, на которую он даже не рассчитывал. Гермиона советовала попытаться найти общий язык с профессором. Он не верил, что это возможно, но вот его венгерская хвосторога, сложив крылья, сама приглашала его в свое гнездо.       — Я… — выдавил Гарри, наконец, заставив язык слушаться. Вышло как-то жалко и неуверенно. Он вздохнул, прикрыл глаза и попробовал еще раз, тверже: — Давайте попробуем, профессор.       Едва отступившая сонливость вновь стала наваливаться на Гарри, мешаясь с облегчением от хоть какой-то определенности, появившейся в его собственном будущем. Если только Снейп не врал, если он правда был готов хотя бы временно забыть о своей неприязни к Гарри Поттеру, чтобы сделать их совместное существование более-менее приемлемым, Гарри Поттер со своей стороны собирался сделать все возможное, чтобы мастер зелий об этом не пожалел. Он умел ценить хорошее отношение к себе, что бы Снейп об этом ни думал.       Если же профессор соврал… Гарри всегда мог вернуться к плану, намеченному им перед картиной, охранявшей комнаты Снейпа. Он просто подождет и посмотрит, что будет дальше.       Глаз Гарри так и не открыл — на веки будто налипла золотая пыль, делая их неподъемно-тяжелыми и расцвечивая темноту, в которую погрузился мир вокруг, желто-оранжевыми всполохами. Но он еще нашел в себе силы задать вопрос:       — Это было обязательно — запугивать меня? Вот так… — ворочать языком тоже было тяжело, но он старался говорить внятно. Неприятные образы все еще витали в голове.       — С тобой, Поттер — всенепременно, — раздался будто издалека голос Снейпа. И прежде, чем Гарри успело кольнуть ленивой обидой, язвительно пояснил: — Лучше было, чтобы ты переволновался здесь и сейчас, чем начал надумывать себе что-то во время ритуала. С твоей эпической способностью попадать в неприятности, Поттер, я бы даже не удивился, если бы это закончилось выбросом и нерушимым браком с неизвестными условиями для нас обоих вместо того, что было задумано.       Гарри подумал, что если бы он, как настаивал Сириус, встретился со Снейпом перед самым обрядом, все вполне могло бы так и случиться, однако вслух проворчал:       — Просто вам нравится надо мной издеваться.       — Не без этого, — хмыкнул Снейп.       Гарри тоже хмыкнул и все же нашел в себе силы открыть глаза. Профессор смотрел на него — напряженно и задумчиво. Будто Гарри был неизвестным науке ингредиентом, который ему предстояло разделать и понять, годен ли он вообще на что-то или так, бесполезный сорняк. Гарри почувствовал себя неловко.       — Извините, — вяло пробормотал он, постаравшись выпрямиться в кресле. Вряд ли уснуть перед профессором было замечательной идеей. Он и так достаточно показал сегодня Снейпу свою слабость. Тем более, что скоро за ними должен был прийти Дамблдор…       Будто читая его мысли, профессор качнул головой:       — До церемонии еще четыре часа. Ты вполне можешь поспать сейчас. Позже тебе пригодятся силы.       Гарри старался не думать о том, что подразумевал под своими последними словами Снейп — он прекрасно знал, что им предстояло сделать. Но разрешением профессора, подумав, решил воспользоваться. Было бы не очень хорошо, свались он в обморок во время ритуала или… позже. Так что Гарри умерил гордость и вновь откинулся на спинку кресла, закрывая глаза.       — Тогда, — пробормотал он, наглея, стянул носком о пятку старые кроссовки, подтянул ноги под себя и улегся на бок, удобно сворачиваясь. Затем снял очки и повесил их на подлокотник кресла. — я правда…       «Посплю», — закончил Гарри про себя. Он поспит. Раз его хвосторога не против…