Тебе больше не будет больно

— Эме?.. — эхом раздался родной голос. И потом снова: — Эме?! Эва не веря своим ушам ответила: — Исман?.. — Это я! — Я скучала… Где я? — А ты не видишь? Эва резко распахнула глаза. От яркости света вокруг неё она тут же зажмурилась, а потом снова открыла глаза, только медленно. Перед ней стоял друг, названый брат, самый близкий когда-то человек. Стоял, лучезарно улыбаясь и упирая руки в боки в привычной для него манере. И выглядел он в точности таким, каким Эвтида его запомнила. Как только она опомнилась, то тут же налетела на него и заключила в такие крепкие объятия, что тот запротестовал, что-то бормоча, что случалось до ужаса редко. Они будто на мгновение поменялись местами. — Незримый бог, Исман, ты не представляешь, как же я скучала! — Ещё как представляю, Эме, ещё как представляю, — рассмеялся он, размыкая объятия и хватая подругу за плечи. — Я раньше и подумать не мог, что мне будет не хватать этой вечной тревоги за тебя. Эва цокнула, но не прекратила улыбаться. — А мне не хватало твоих нравоучений. — Без них ты наверняка нахватала проблем! — Исман звонко рассмеялся, отпустив плечи Эвы. — Уверен, тебе есть, что рассказать, но давай я сначала приглашу тебя в свой дом! — А где он? — Вот же, — друг указал на дверь перед ними, которой, Эвтида могла поклясться, не было ещё мгновение назад. За ней находился просторный дом, состоящий из одной комнаты. Множество окон, где из каждого лился яркий свет. Эва сразу обратила внимание на полки, подобные тем, что были во временном жилище друга в Сет-Маате. На них, как и раньше, стояло множество различных бутыльков. В углу стояла скромная кровать, возле неё — открытый деревянный сундук. У другой стены находился стол, на котором лежали папирусы, а рядом было деревянное сидение. В целом, дом был обставлен достаточно скромно, но при этом в нём было очень приятно находиться. Эва, пытаясь рассмотреть каждую деталь жилища, прошлась по нему, а потом, встав у стола и оперевшись о него ладонью, заключила: — Уютно. — Я счастлив! У меня есть свой дом, может, он скромный, но мне всего хватает. — Это, — Эва взяла в руки папирусы, внимательно те разглядывая, — греческий? Разве ты его знаешь? — Учу. — А это? — она указала на чашу, затем взяла ту в руки, понюхала содержимое и заулыбалась, выгнув бровь. — Исман, ты что же, пристрастился к вину? Исман замялся, а потом, будто пристыжено, произнёс: — Это не моё. — А чьё же? — рассмеялась Эва, подходя к другу и толкая его. — Ладно тебе, уж я-то понимаю, с письменностью без вина не разобраться! И стоило ей это сказать, как вдруг распахнулась дверь, и головы обоих одновременно повернулись в одном направлении. На пороге Эвтида увидела Дию и поняла, что очень давно её не видела. Больше она ничего не ощутила. Молчание длилось достаточно долго, но никто не решался его нарушить, пока наконец Исман не взял всё в свои руки и не проговорил: — Дия, это Эва. Гостья же переводила взгляд то с девушки на юношу, то обратно, явно пребывая в ступоре. Наконец она ответила: — Вижу. Но что она… ты… Ты рано, Эва. Эвтида лишь пожала плечами. «Что значит рано?» — подумала она, но так и не поняла, что имела в виду подруга. Дия хотела сказать что-то ещё, но Исман опередил её, весело попросив: — Может, сходишь за тем своим дорогим вином? Угостим Эву! Та же, всё ещё застывшая на пороге со странным выражением лица и всё ещё неотрывно смотрящая на Эву, медленно проговорила: — Да, сейчас… Она снова хотела что-то сказать, но, видимо, передумала, потому что отвернулась, потом снова обернулась, а потом всё-таки вышла. Её поведение показалось Эве странным, раньше она подобной нерешительности за Дией, вроде бы, не замечала. Исман тут же обратился к Эвтиде: — Дия помогает мне во многом. Она, оказывается, столько всего знает! А недавно мы нашли здесь неподалёку речку! Там так красиво… Ты обязана увидеть её, она похожа на берег Нила, на котором мы в детстве веселились с тобой! У Эвы уже щёки болели от улыбки, но на сердце было так тепло и хорошо, что не улыбаться она никак не могла. — Конечно, конечно, обязательно покажешь! Внезапно Эвтида почувствовала странное тепло на плечах, будто кто-то положил на них ладони. Но это был не Исман, а кроме них двоих в доме никого больше не было. Но это не напугало, наоборот, смешавшись с переполнявшим тело чувством умиротворения и счастья, тепло стало будто бы греть снаружи. Только вот когда девушка провела рукой по коже, ощущение тепла исчезло. «Странно», — подумала она, а потом дверь снова открылась — это вернулась Дия, только уже с кувшином в руках. Взгляд её, однако, был всё таким же чудным, но она молча подошла к ним и поставила вино на стол. Исман бодро произнёс: — А чаши? Ай, ладно, можно и из кувшина, только давайте уже поскорее выпьем за встречу! Дия, а ты чего молчишь? Девушка и впрямь выглядела крайне задумчивой и была на редкость молчаливой сегодня. Она, накручивая кудрявые локоны на палец, ответила: — Да, давайте… — Расскажи нам всё! Лицо Дии вновь сделалось отстранённым. Эвтида же всё никак не могла понять, что не так. Почему подруга то ли зла, то ли раздражена, то ли… грустна? И ещё не покидало чувство, будто та хочет что-то сказать, но из последних сил сдерживает это что-то в себе. Когда все отпили вина, Исман вытер губы тыльной стороной ладони и сказал: — Дия, я обещал показать Эме то место, которое мы с тобой нашли у речки, пойдёшь с нами? — Вы хотите идти сейчас? — А чего ждать? Мы и так вечность не виделись! — А Эва не хочет передохнуть с дороги? Ты, — она обратилась к подруге, — не чувствуешь усталости? Эвтида задумалась над её словами, прислушиваясь к своим ощущениям. И правда, в ногах появилась усталость, будто к щиколоткам был привязан камень, тянущий вниз. Странно, до этого момента она ничего такого не чувствовала. — Исман, Дия права, я и впрямь чуть-чуть устала. — Тогда сходим позже! Можешь отдохнуть у меня, — он указал на кровать, но в разговор вновь вмешалась Дия. — Я думаю… Эве… скоро дадут свой дом. — Кто? — изумилась Эвтида, с любопытством взглянув на озадаченное лицо подруги. — Ты… правда ничего не помнишь? — Что она должна помнить? — Исман, погоди. Эва… ты понимаешь, где находишься и почему? — Дия, что за вопросы такие! — нахмурился друг. Эва же ответила, но как-то неуверенно, так, что её ответ скорее был вопросом: — У Исмана дома?.. — А где его дом находится знаешь? Такой вопрос поставил Эвтиду в тупик. По правде сказать, она не то, что не знала, но даже и не задавалась таким вопросом. А теперь… даже не знала ответа. — В Гермополе?.. — Нет. — В Сет-Маате?.. — Эва, не гадай. Ты не знаешь, но… Исман, ты не мог бы принести еды к вину? Друг упёр руки в боки, явно испытывая недовольство, но потом кивнул и громко сказал: — Ты права, иначе опьянеем быстро. Особенно Эва, она же пить совсем не умеет. Сейчас что-нибудь найду! И с этими словами он бодро покинул дом, под два провожающих его взгляда. Как только они остались наедине, Дия обеспокоено спросила: — Что с тобой произошло? Тебя убил Амен? Реммао? Кто-то другой? — Что… о чём ты, меня никто не уби… — нахмурившись, произнесла Эва, а потом её прошибла острая боль в животе. Ощущение было такое, будто она проглотила кинжал, который, разодрав всё на своём пути, вонзился в желудок. Девушка едва не вскрикнула, согнулась пополам и попыталась сделать шаг в сторону кровати, но тут же ещё одна вспышка острой боли пронзила тело, только уже в области сухожилий. Тяжело дыша, не в силах даже кричать, Эвтида опёрлась о стену и вперила невидящий взгляд в подругу. Дия же всё это время молчала, лишь с печалью наблюдая. И чем дольше сама Эва смотрела на неё, тем сильнее что-то внутри неё пробуждалось. Пока наконец она вдруг не вспомнила. Всё. Охоту на черномагов, возглавляемую Аменом; смерть друга, а затем и подруги; прибытие в Мемфис; служение госпоже и эпистату; предложения травника; снова Фивы; дом травника… отравленный хек… С каждым воспоминанием ноги Эвы всё больше и больше подкашивались, пока она совсем не осела на пол. Дия же продолжала сочувственно наблюдать за ней, стоя поодаль, у стола. Эвтида всё никак не могла произнести один вопрос, ответ на который уже знала. Даже говорить такое было страшно, но она всё же испуганно взглянула на Дию и тихо выдавила: — Так я… я… я умерла? Подруга глубоко вздохнула и кивнула. Пока Эвтида пыталась осмыслить происходящее, уперев взгляд в одну точку на полу, Дия молчала, но потом всё-таки произнесла: — Мы на Полях Иалу. Здесь Ка не помнят грустных моментов своей людской жизни, а уж тем более, как умерли. Но черномаги… помнят всё. Эвтида тут же огляделась. Вокруг ничего не отличалось от прежнего… мира. Да, люди говорили, что вечная жизнь Ка на Полях Иалу почти ничем не отличается от их земной жизни, разве что счастливее. Но одно дело слышать это от кого-то, кто никогда не проверял, а если бы и проверил, то уже бы не рассказал, а другое — испытывать на себе. Пытаясь понять, что её так смущало всё это время, Эвтида вдруг приложила руку к груди и осознала… её сердце не билось, хотя она и дышала. А ещё она была очень холодной, только до этого ей не казалось это странным. — Да, здесь сердце не бьётся. Незачем. — А дыхание? — Привычка. Ты можешь прекратить, но к этому надо привыкнуть. Те Ка, что дольше здесь находятся не дышат. Эва запустила руки в волосы и пробормотала: — Но я не помнила, что умерла, пока ты не сказала… — Но сейчас ты же вспомнила. Обычный человек не вспомнил бы, даже не понял бы о чём речь. — Откуда тебе это известно? — Эва рассеянно посмотрела на подругу, которая начала расслабленно накручивать локон на палец. — Реммао о таком не рассказывал. — Я же говорила, что меня многому обучил не Реммао, а один старший черномаг. — А, Саамон, кажется? — Да. Но это неважно сейчас, лучше расскажи, почему ты здесь? — Дия выпустила из пальцев локон и подошла к Эве, опустившись на корточки напротив неё. — Тебя убили? — Да. — Как? Это были охотники? — Нет… Я выпила отравленный хек. Сама. Но я выпила его не одна, просто надо было, чтобы другой человек тоже выпил, но если бы я не пила, то он бы… Погоди… если я здесь, то и он тоже может быть здесь? Дия пожала плечами: — Зависит от суда Осириса. Ты его каким-то образом прошла, раз здесь. Но ты можешь проверить, здесь ли этот человек. А кто это вообще? — Тот, из-за кого началась хворь. — Черномаг? — Нет. Травник из дворца. — Как, это не черномаг? — Дия открыла рот, выпучив глаза. Она едва не завалилась набок, вовремя поставив ладонь на пол в качестве опоры. — Нет, но черномаг ему помогал. Он заставил Ка Исмана молчать, когда я пыталась связаться с ним в ибу и узнать, что произошло. — Я тоже хотела с ним связаться, но не успела. Да и не смогла бы, я никогда не практиковалась в некромантии. — А я не знала, что можно запугать Ка… Но казалось, что Дия уже не слушала. Она подползла к Эве и оперлась спиной на стену, уставившись в одну точку и поджав губы. Когда Эвтида осторожно дотронулась до плеча девушки, та вздрогнула и пространно спросила: — Я… неужели я умерла зря? Я имею в виду… во всём этом даже не черномаги были виноваты? — Дия, ты… — Нас обвиняли, за нами охотились, но ни один черномаг не был в этом замешан? — она сокрушенно опустила голову. — Я думала, что расплачиваюсь за тех, к кому принадлежу, что такова плата быть шезму, но мы даже не были виноваты? Ни один из черномагов? Ни один из убитых шезму? Эвтида, хоть уже и сказала, что черномаг всё-таки в этом тоже замешан, не стала винить подругу. Она прекрасно могла понять эмоции Дии, поэтому терпеливо повторила: — Ну один всё-таки был. Жрец фараона. — Жрец фараона? Тот единственный, кому официально разрешили использовать черномагию? — Да… Помолчав какое-то время, Дия обернулась к Эвтиде и тихо прошептала: — А кто убил Исмана? Вопрос, который сама Эва задавала себе раньше сотню тысяч раз. И каждый раз он причинял ей боль, только вот сейчас никакой боли не было. — Он оказался не в том месте и не в то время. Исман не был ни в чём виноват, случайно услышал разговор этого травника и жреца о хвори. И травник приказал ему войти в воду… — Боги… — она закрыла лицо руками. — Дия, — Эвтида наконец решилась задать вопрос, который хотела задать с того самого момента, как увидела подругу, только не знала, как спросить. — Ты… умерла из-за меня… Голос подруги прозвучал глухо: — Знаю, что хочешь узнать. Нет, Эва, я не держу зла. Ты меня спасла, — она отняла руки от лица, и те упали вдоль её тела: — Мне было больно, очень, но ещё больнее было бы умирать в пытках подчинённых эпистата, ведь, ты знаешь… Амен не стал меня пытать сам. Поручил это какому-то другому охотнику. Эвтида лишь подумала про себя, что теперь, когда она знает о мёртвой возлюбленной Амена, такой поступок обретает иной смысл. — А если бы я сбежала, то всё равно не смогла бы выжить. Меня либо поймали бы и убили, либо я сама убила бы себя. После смерти Исмана… всё изменилось. Я пыталась держаться, но любовь к нему… Ты оказалась сильнее, и у тебя появился Ливий, а мне было нечего терять. А здесь, здесь мы с ним счастливы. Навсегда. Эва вдруг содрогнулась при словах Дии о неком Ливии. Дело в том, что она не поняла, о ком речь. Кто это такой, этот Ливий? «Появился у неё» — как животное или как? Что это вообще значило. Дия же, помолчав, закончила мысль: — Теперь и ты с ним! Эвтида лишь горько улыбнулась. Она и мечтать не могла о том, чтобы увидеть друга ещё раз, поговорить с ним. Но теперь вдруг в груди и животе стало неприятно тянуть. Боль, что пронзала её совсем недавно, уже забылась, но на её место теперь пришла непонятная тоска. Ещё какое-то время девушки посидели так молча, думая, каждая о своём, а потом поднялись, помогли друг другу расправить складки на одеждах, и как раз в этот момент дверь в дом вновь распахнулась. — Я принёс! — радостно доложил Исман. — Но там такой закат! Я успел побывать на нашем месте. Давайте возьмем еду, вино и пойдём к реке! Эва и Дия переглянулись. — Хорошо. Я возьму вино. — Эме как обычно, с хмельными напитками не расстаётся, — весело произнёс Исман, а потом вышел на улицу. Девушки последовали за ним. Эвтида впервые увидела пейзаж снаружи и тут же осознала, насколько всё же Поля Иалу отличались от привычного ей мира. Также, стало ясно, почему их мир являлся лишь временным прибежищем для Ка, в то время как этот — их истинным пристанищем. Всё вокруг походило на роскошный оазис — множество всевозможных деревьев, многие из которых девушка никогда при жизни не видела, густая зелёная трава, пруды и в некоторых местах песок. Повсюду витал приятный сладковатый аромат фруктов и цветущих растений. Они шли по мягкой траве, и хотя Эва была босой, ноги ничто не царапало и не кололо. Вокруг изредка проходили незнакомые люди, но они все улыбались. Эвтида сама не заметила, как тоже начала улыбаться им. В голову вдруг сама собой пришла волнующая мысль. — Дия, а можно узнать, есть ли определённый человек на Полях Иалу? — Да. — Как? — О чём вы там шепчетесь за моей спиной? — на ходу обернулся к ним Исман. — О тебе, конечно, — хмыкнула Эва. — Так что не подслушивай, иначе я расскажу Дии все самые неприятные подробности о жизни с тобой в детстве. Дия рассмеялась, а Исман пробурчал: — Эме, ты, как всегда, сама любезность. Спасибо! — он отвернулся и продолжил вести их. — Так как можно найти человека здесь? — шёпотом продолжила Эва. — Я скажу, но ты точно этого хочешь? — Да. Это очень важно для меня. Почему именно это так важно, Эва не знала, но чувствовала, что обязана это сделать. — Позвать человека по полному имени. — И он придёт? — Если захочет. Но точно откликнется. Они продолжили идти, а Эва несколько раз про себя позвала: «Медея». Тут же оглядевшись по сторонам, но никого не заметив, она снова повторила про себя: «Медея». Но никто даже не откликнулся. Не могла же Медея не попасть на Поля Иалу? Она была подростком, какие могли быть на её сердце грехи, чтобы она не прошла суд Осириса? Когда Эва стала развивать эти мысли дальше, то обнаружила, что понятия не имеет, почему эта девушка была так важна ей. Она не знала её лично, но чувствовала, что очень важно выяснить, здесь ли она или нет. «Но почему мне это важно?» — всё пыталась понять Эвтида, но не могла. Было ощущение, что она вот-вот вспомнит что-то крайне важнее, что буквально вертелось на языке, но никак не всплывало в памяти. Попытавшись восстановить события последних месяцев в людском мире, Эва обнаружила несколько необъяснимых несостыковок. Например, почему она вдруг отправилась в Мемфис? Одна или с кем-то отправилась обратно в Фивы? Откуда знала о травнике и зачем ездила к нему в его поселение? И множество других вопросов, неизменно возникавших по мере воспоминания прошлого. Ко всему прочему, вдруг вспомнились чьи-то слова об Исмане: «А когда придёт время, вы встретитесь на Полях… Иалу, и он обнимет тебя так крепко, что у тебя перехватит дыхание. И тогда вас уже никто и ничто не разлучит». Поскольку Эва никак не могла вспомнить их обладателя, она решила, что они принадлежали тому самому Ливию. Но почему она тогда не может вспомнить всех его слов? Может, это помогло бы окончательно пробудить память. Слишком много было вопросов... Но так и не найдя ни одного ответа, девушка бросила это дело. Когда они дошли, Эва обомлела: всё оказалось даже прекраснее, чем описывал Исман. Берег был поистине лучшим творением природы из всех, что девушке приходилось видеть за свою жизнь. Мягкая, словно лучшие шелка, трава; журчащая речка, светящаяся от лучей закатного солнца; ни одного насекомого; невысокие деревья вокруг, создававшие тень, а ещё пьянящий запах фруктов и вина. — Итак, Эме, рассказывай! Нас с Дией очень интересует, что у тебя там с Ливием! — усевшись на траву, хлопнул ладонями Исман. Снова это имя. И, главное, будто смутно знакомое, к тому же при его упоминании она чувствовала что-то родное, но вот вспомнить, кому оно принадлежало, Эва никак не могла. Два любопытных взгляда меж тем пристально уставились на неё в ожидании. — Что? О ком вы? И почему так смотрите? — слегка раздражённо произнесла девушка. — Хватит придуриваться, Эме. — Да не придуриваюсь я. Ливий… кто это? Исман недовольно поджал губы, а Дия вздохнула и спросила: — Ничего о нём не помнишь? — Нет… — Ай! — Исман махнул рукой и отвернулся. — Не хочешь — не говори! Его вниманием целиком и полностью завладел закат, а ещё вино, которое он стал пить прямо из кувшина, сидя спиной к девушкам. — Эва, ты правда ничего не помнишь? — тихо прошептала Дия, наклонившись к уху подруги. — Это не отговорка, чтобы мы отстали? Эвтида постаралась подумать о человеке, чьим именем было Ливий, но это не дало никаких результатов. Можно было подставить на место этого имени любое другое, и итог был бы тем же. Хотя, всё же не совсем. Всё-таки что-то она чувствовала, когда произносила про себя это имя, но что — понять было сложно. Просто что-то родное. — Не помню. Дия же с грустной улыбкой покивала и произнесла: — Такое бывает, когда этот человек держит тебя в людском мире. — Что значит — держит? — Значит, что вас что-то сильно связывает. Если вспомнишь его, то не сможешь обрести покой тут, потому что мысли о нём будут непрестанно тянуть назад. И возникшая по нему тоска уже не забудется, будет доставлять беспокойство изо дня в день. И стать счастливой здесь, как должна, уже не сможешь. Именно поэтому такие люди из того мира забываются нами. Если будешь о нём помнить, то твоя Ка не найдёт покоя здесь, а будет тянуться в прежний мир, тяготимая воспоминаниями. Поэтому если тебя что-то держит, то оно само собой забывается, для твоего же блага. — А если человек, которого я забыла, умрёт и попадёт сюда? — Вы встретитесь, и ты его вспомнишь. Исман же забыл тебя, но как только встретил — вспомнил. — Он забыл?.. — До сегодняшнего дня он никогда о тебе не заговаривал. Потому что, если бы помнил, то постоянно мучился бы вопросом — как ты там. — Разве это не странно, не помнить часть своей жизни? — Может и странно, но никто, кроме нас этой странности не замечает. И никаких несостыковок не видит. «Выходит, какой-то Ливий был мне очень дорог, а я даже не могу его вспомнить. Может, оно и правда к лучшему? Но ведь теперь я не успокоюсь, пока не вспомню», — рассудила Эва. Дия увлекалась фруктами и разговором с Исманом, пока Эвтида, нахмурившись, повторяла про себя имя, но вспомнить его обладателя никак не получалось. Стукнув от бессилия кулаком по земле, она вдруг увидела, как из густой травы взлетела муха. Та покрутилась возле руки девушки, а когда Эва вытянула палец, насекомое осторожно село на него. — Муха… — прошептала девушка, улыбаясь. «Та самая, которую раздавил травник, проникнув ко мне в комнату», — уже про себя договорила она. Насекомое ещё какое-то время покружилось возле Эвы, а затем улетело. Девушка же потянулась к плечу подруги, чтобы позвать её. И под недовольный возглас Исмана о том, что у этих двух снова какие-то секреты, прошептала: — Я, что же, теперь всегда буду пытаться вспомнить того, кому это имя принадлежит? А можешь ты мне рассказать? Дия вздохнула, сочувственно проведя рукой по волосам Эвтиды. — Нет, это твоё бремя, мне не позволено. Но даже если я расскажу всё-всё, пока ты сама не вспомнишь, ты не вспомнишь. Будет так же, если я расскажу тебе о незнакомом человеке, ты просто будешь знать, что где-то есть такой-то. И мучения твои лишь усилятся. Как я и сказала, такова участь черномагов, — а потом она посмотрела на спину юноши, а тот, будто почувствовав её взгляд, обернулся и весело сказал: — Закончили секретничать? Так расскажешь что у тебя с Ливием? Помню, мой наставник проявлял к тебе интерес. Наставник… Значит этот Ливий был ему наставником, выходит, тоже лекарь. Но хоть убейте (снова), она никакого наставника лекаря не помнила, тем более, по имени Ливий. Недавнее тепло внутри исчезло, теперь девушка всё пыталась и пыталась вспомнить, а ещё очень злилась, что не получалось. Это и близко не стоит с теми рассказами о прекрасной и беспечной жизни на Полях Иалу. Дия права, проклятие черномагов — помнить всё. Спустя достаточно продолжительное время Исман угомонился, поняв, что Эва ничего не расскажет. Он не понимал, что она не помнила такого человека, думал, что просто всё скрывает.

***

Он сидел у её кровати не отходя ни на шаг несколько часов. Непрестанно следил, чтобы она дышала, наблюдал, как вздымается, а потом опускается её грудь, и пока видел это — чувствовал надежду и спокойствие. С того самого момента, как он переместил Эву в свой дом, лекарь не ел. Прошли уже почти сутки, а он даже не отдыхал, ведь боялся, что, проснувшись, не увидит, как девушка дышит. Спокойнее было непрестанно наблюдать за ней, чем дать своему организму поблажку и хотя бы подремать. Спина уже затекла от сидячего положения, изредка Ливий вставал и прохаживался по дому, чтобы размяться, но потом снова возвращался на «пост». От жарких лучей солнца, попадавших на кровать, и лишнего шума пришлось натянуть полотно из папируса на окно, поэтому лекарь сидел почти в потёмках, одна лишь лампа освещала дом. Мыслями он всё время возвращался в тот самый момент в доме старика. Как же страшно было держать на руках любимого человека и смотреть, как он покидает тебя. Снова и снова перед глазами возникало лицо Эвы тогда, особенно жутко было вспоминать, как девушка ослабла и потеряла сознание прямо на его руках. И первая мысль в тот момент: ты её потерял. Когда уже переместил девушку в свой Фиванский дом и разместил на кровати, Ливий наконец смог развязать ткань, которая была завязана на её щиколотках. И как только сделал это, лекарь ужаснулся. Его взору открылись два глубоких ровных пореза, которые были намазаны чем-то красным. — Ará! — тихо выругался Ливий, но Амен его услышал и тут же спросил, подходя. — Что там? — охотник склонился над лекарем, оглядел раны Эвы и заключил: — Сетов сын, порезал, чтобы не сбежала. — Так аккуратно… — Как и со жрецом. — Наконец дошло, что не Эва его прикончила? — съязвил Ливий. Амен не стал отвечать, лишь отошёл. Ливию не составило особого труда понять, что это за красная кашица на порезах — самая болезненная из заживляющих мазей, в составе которой перец. В лекаре тут же закипела злость, но вылилась она лишь в мысленное проклятие ныне покойного старика: «Намазать бы тебе причинное место этим, да только ты уже помер!» Как посмел этот полоумный старикашка трогать её?! И как посмел использовать самую болезненную заживляющую мазь? Ему самому было страшно даже представить, какую боль должно быть доставляли Эве эти порезы, особенно вкупе с такой мазью… — Бедная моя… я обязательно, обязательно спасу тебя. Лекарь всё думал и думал о своих словах: Тебе больше не будет больно, Эва. Никогда. Словах, которые не смог сдержать. Ей было больно и одним только богам известно, насколько. Приподняв вторую ногу, мужчина вдруг увидел, что от её платья сзади оторван небольшой пласт. В голове тут же появилось безмерное количество предположений, при каких обстоятельствах это могло случиться. Он сжал кулаки и изо всех сил впился ногтями себе в ладони, но именно в этот момент рядом вдруг возник эпистат. Амен снова молча положил руку ему на плечо и низким голосом произнёс: — Тебе не за что винить себя, не всё в жизни можно контролировать, как бы нам того не хотелось. Уж я-то знаю. Ливий не ответил, лишь сильнее сжал кулаки и нервно затряс ногой, стараясь справиться со злобой и чувством вины. — Когда я потерял Медею, а ты сестру, — Амен занял место лекаря в кресле, пока тот сидел на кровати, возле ног Эвы, и продолжил: — я дни и ночи мучился, сожалея о том, как поступил. И думал, что именно мог бы сделать иначе, чтобы предотвратить несчастье. Думы эти делали мои страдания невыносимыми, а меня самоистязателем. В них есть толк, только когда они могут превратиться в действия, потому сожаление о прошлом — пустая трата сил. — Прошлое — это твой опыт, из которого надо вынести урок, — не согласился с ним лекарь. — Надеюсь, ты свой вынес, — он поднялся и подошёл к Ливию, а потом протянул ему что-то. То была та самая заколка из Греции, которую лекарь когда-то подарил девушке. При одном только взгляде на неё Ливию стало мерзко. И зачем Амен носит с собой это, в буквальном смысле, орудие убийства? Эпистат усмехнулся его реакции, а потом спрятал заколку в руке и предложил: — Иди поешь хотя бы. Я посижу. — Пф, чтобы я её с тобой наедине оставил? Да мою милую госпожу удар хватит, если она узнает, кто с ней сидел. — Твоя милая госпожа всё равно спит. «Не просто спит…» — промелькнула горькая мысль. — Вдруг очнётся, а тут ты. Эпистат пробормотал: — Не такой уж я и страшный. — Ты это умертвленным тобой шезму расскажи, — брезгливо произнёс лекарь, не оборачиваясь к эпистату. Амен не стал отвечать, а лишь тяжёлыми шагами покинул дом Ливия. Когда в жилище снова стало тихо, лекарь нежно погладил холодную икру девушки и прошептал: — Моя милая… скоро ты очнёшься. Твоему телу нужно лишь набраться сил, и мы снова встретимся. Ещё немного понаблюдав за ней, он взял со стола кусочек ткани, смочил его тёплой водой из кувшина, который весь день простоял на подоконнике под лучами палящего солнца, и поднёс мокрую ткань ко лбу Эвы. Но перед тем, как протереть её лицо и шею, Ливий сначала заплёл волосы девушки в расслабленную косу сбоку. Затем он снова смочил ткань водой и протёр её руки. Только сейчас он обратил внимание на то, какими грязными были её светлые одеяния. Нет, это нельзя так оставлять… Вспомнив про любовь всех заглядывать к нему в дом надо и не надо, он сначала подошёл к двери, опустил щеколду, и уже после этого достал из сундука одно из своих греческих одеяний, в которое не входили штаны, и сел на кровать. Избавить Эвтиду от её одежд пришлось самым примитивным способом: разрезав их, ведь иначе их было просто не снять, ведь девушка лежала на спине. Ещё раз отметив пугающую холодность её тела, Ливий взял мокрую ткань и протёр руки Эвы, прошёлся по её подмышкам, груди, животу и ногам. Более интимные места он решил не трогать, поэтому, вытерев её тело другой, уже сухой тканью, он аккуратно облачил её в свой наряд. Для этого пришлось слегка приподнять её плечи. После всего вышеперечисленного Ливий взял несколько простыней и накрыл ими девушку. Время тянулось ужасно долго, к тому же определить какая часть дня сейчас была, не представлялось возможным, ведь в доме было неизменно темно. И стоило мужчине об этом задуматься, как папирус на окне вдруг на мгновение сам по себе отодвинулся в сторону. Ливий присмотрелся и поразился: на окно запрыгнула кошка. Она грациозно прошлась по подоконнику, а затем оказалась возле ног лекаря, о которые потёрлась всем телом. Ливий вздохнул и протянул руку к животному, погладив её голову. Кошка потёрлась шеей и о его пальцы, а потом запрыгнула на колени мужчины, устроившись на них. Лекарь поначалу напрягся: не порвёт ли она когтями его одежды. Ко всему прочему, до этого Ливий никогда не имел столь близкого контакта с животными, особенно из рода кошачьих, по определённым обстоятельствам из прошлого… но каким-то образом животное подействовало на него успокаивающе. — Видишь, моя госпожа, уже не я один жду твоего возвращения, так возвращайся поскорее, — прошептал Ливий, горько улыбаясь и проводя ладонью по спине кошки, которая уже начала мурчать. Его одиночество, в котором было столько тревоги, вдруг стало не таким невыносимым.

***

Вопреки словам Дии, у Эвы не появилось своего дома. Она уже раз девять успела сказать вслух, что ей нужен дом, и раз двадцать подумать о нём. Но ничего не произошло, поэтому подруга любезно предоставила ей кровать в своём доме. То есть, Дия попросила о второй кровати, и та появилась. Этот трюк крайне удивил Эву, а ещё разозлил — у неё-то он не получался. — Это любопытно, у всех с первого раза всё получается, это же Поля Иалу, твоё вечное пристанище, тут есть всё, что тебе нужно. — Значит, по мнению богов, мне дом по-настоящему не нужен, раз даже в этом мире у меня его нет, — хмыкнула Эва, хмуро расправляя простыню на кровати. Она посмотрела на Дию и снова стало тошно. Подруга расчёсывала непослушные кудрявые пряди, облачившись в ночные одежды, пока сама Эвтида готовила кровать ко сну. Всё было так, как раньше, когда они жили вдвоём во время учёбы, а потом и в Сет-Маате. Когда она улеглась, то сразу перевернулась на спину и уставилась в потолок. Этот мир должен был стать наградой за праведную жизнь в людском мире, но никакого счастья Эвтида не ощущала. Почему-то, несмотря на компанию подруги и названого брата, которые когда-то были единственными людьми в её жизни, она чувствовала себя крайне одинокой. Всё тут было хорошо, даже прекрасно, только вот что-то всё никак не давало покоя. И это имя… Ливий… Девушка всё никак не могла вспомнить человека под таким именем, но сейчас совершенно точно ощущала, даже сильнее, чем днём, что он был очень ей знаком. И точно знала, что всё её беспокойство связано с ним. — Ты так и не вспомнила Ливия? — вдруг тихо спросила Дия, тоже улёгшись в кровать. — Нет. Я чувствую, будто слышала это имя, но его обладателя не могу в памяти представить. Расскажи мне про него. — Отпусти это, — повернулась набок Дия, — не помнишь — и хорошо, не просто же так мы здесь кого-то или что-то забываем, а ради нашего же вечного благополучия. Вот и ты отпусти, иначе вечность проведёшь в бессмысленной тоске о том, кого даже не помнишь. А потом совсем тихо, так, что Эва этого даже не услышала, добавила: — Вы не встретитесь. Он же верит в греческих богов, поэтому не попадёт сюда… Посреди ночи Эвтида вдруг проснулась от прикосновения к своему лбу. Только вот открыв глаза, девушка никого не обнаружила рядом, хотя откуда-то раздавался смутно знакомый мужской голос, только вот откуда он исходил — было непонятно. Это заставило Эву подумать, что голос раздавался в её голове. Она села на кровати и ещё раз неспешно огляделась. В любой другой ситуации такое положение дел её бы не на шутку напугало, но сейчас ей почему-то не было страшно. То ли это было из-за того, что она находилась на Полях Иалу, и люди тут не испытывали такой эмоции как страх (хотя с черномагами наверняка были исключения), то ли дело было в самом голосе, ведь, вот ведь странность, он казался родным. Сама не понимая почему, девушка вдруг встала и прямо босиком вышла из дома. На улице оказалось тепло, не было привычной ночной прохлады, а песок под ногами не кололся. Эвтида остановилась возле невысокой финиковой пальмы, а потом села возле неё, подогнула ноги, обхватив колени и уложив на них голову. Она была спокойна, но не в том привычном понимании, когда спокойствие вызвано благополучием. Её спокойствие было обусловлено простым отсутствием каких бы то ни было эмоций. Ни тоски, ни печали, ни радости, ни счастья. Ничего из этого, абсолютная пустота. Наверное, в её случае это могло бы стать тем самым вечным покоем, компромиссным вариантом между вечным счастьем, которое ей как шезму не светило, и вечной тоской по тому, кого не помнишь, но чувствуешь. Закрыв глаза, Эвтида дотронулась до груди, в которой не билось сердце. Тогда девушка попробовала задержать дыхание, наивно ожидая, что в какой-то момент её тело всё-таки заставит её вдохнуть, но этого не произошло. Она сидела без дыхания уже критично долго для живого человека, но не происходило ровным счётом ничего. Когда Эва наконец вдохнула, это ощущалось так неправильно, будто для этого, прежде само собой происходящего действия, ей надо было прикладывать усилия. Но без дыхания было слишком странно, потому девушка всё же наладила его. С того самого момента, как она попала сюда, Эва не была одна. Потому, оставшись наедине со своими мыслями, на неё стало постепенно накатывать понимание происходящего: «Я умерла. Интересно, хоть кто-то поплачет обо мне? Была ли хоть одна живая душа, которой я была небезразлична? Нет. Я была так одинока, но даже не замечала этого, а ведь у меня не было никого, кроме Исмана. А с его смертью я осталась совсем одна. Исман… Раньше я тосковала по нему, а теперь, встретив его, снова тоскую, только уже по кому-то другому. Интересно, этому Ливию я сама была дорога? Знал ли он меня вообще или это была безответная любовь? Я даже не помню того, по кому убиваюсь! Есть ли хоть где-то покой для меня? Или я не заслужила счастья даже на Полях Иалу?» Самым ужасным было то, что девушка понимала, будь она в мире смертных, то наверняка бы заплакала. И после этого стало бы легче. Но здесь это было невозможно. Ни расплакаться, ни даже просто по-настоящему испытать печаль или скорбь. Лишь тянущее чувство тоски и пустоты. Как проводить так вечность?.. И именно в этот момент головы Эвы будто что-то коснулось. Что-то тёплое, как ладонь. Такое ощущение уже было днём, и вот оно повторилось. Резко подняв голову, однако, девушка никого не увидела. Только взгляд тут же приковался к небу, что было таким чистым и ясным, что можно было сосчитать все звёзды. А ещё там была луна, при взгляде на которую Эвтида вдруг почему-то подумала про греческую богиню Луну, что на своей серебряной колеснице огибает ночное небо ради встречи со спящим возлюбленным. Любить погружённого в вечный сон, тосковать по нему и надеяться, что когда-нибудь он очнётся… «И откуда я знаю о греческих богах?» — задалась она вопросом, а потом снова услышала тот самый мужской голос в голове. Он называл имя, которое Эва почему-то вдруг вслух прошептала. Но ничего не произошло. Потом повторила ещё раз, но уже вместе с другим известным ей именем, но опять ничего не произошло. Вздохнув то ли с облегчением, то ли с усталостью, она вернулась обратно в кровать.

***

Когда ночная прохлада спустилась на Фивы, к Ливию зашёл его ученик, оставленный с Феоноей. Он радостно отчитался шёпотом: — Наставник, Феоноя больше не бледна! А ещё у неё стало теплеть тело! Ливий дремал сидя, поэтому слова юноши эхом прозвучали в голове. Он дёрнулся, протёр глаза и переспросил: — Начало теплеть тело? — Да! Мужчина устало улыбнулся. Значит, он не ошибся, его снадобье действовало. Это должно было радовать, но ничего, кроме усталости, Ливий не чувствовал, потому лишь пробормотал: — Хорошо, — и с тяжёлым вздохом посмотрел на Эву. Он даже не заметил, как ученик покинул помещение. Лекарь продолжал сидеть спиной ко входу и неотрывно наблюдать за спящей девушкой. В какой-то момент Ливий подумал, что вот так, наверное, люди и теряют рассудок. Даже задумался, не начал ли он сам уже его терять. «Нет, это просто усталость…» — опровергал Ливий про себя подобные мысли. Когда на сидении стало слишком невыносимо, лекарь снова подошёл к Эве. Он опустился рядом, потрогал её лоб, который так и оставался холодным, тяжело вздохнул, а потом прошептал: — Ты только очнись, милая… Я ради этого даже половиной отмеренных мне лет готов с тобой поделиться, только вернись. Половиной потому, что другая половина нужна мне, чтобы быть рядом с тобой. Ну или, если хочешь, можешь оставить мне лишь четверть, — он вдруг оживился, пускаясь в самые настоящие размышления с самим собой вслух, — хотя так я пробуду с тобой совсем недолго, поэтому остаток жизни тебе придётся доживать без меня. Ох, и скучно же тебе будет… Нет, всё-таки половина — самое лучшее. А потом мы умрём в один день. Потому что, знаешь ли… кстати! Я же тебе не говорил, что у меня тоже есть второе имя? Ливий усмехнулся сам себе: — Конечно, не говорил, иначе твой хохот слышал бы весь Египет. Мать с отцом не поскупились на… в общем, спасибо всем богам, что у нас с сестрой хотя бы первые имена пристойные, потому что второе имя у нас одинаковое и оно… — он посмотрел на Эвтиду и прищурился: — Я точно знаю, что сейчас ты бы начала меня упрашивать сказать тебе его! И я бы никогда этого не сделал, иначе ты бы всю жизнь шутила! Но… Но вдруг у них никогда не будет той самой «всей жизни»? Ливий бы отдал всё, даже за то, чтобы она была, пускай даже Эва будет над ним вечно подшучивать, он и это стерпел бы. Или стал бы подшучивать в ответ. Поэтому лекарь наклонился, отодвинул косу и прошептал ей своё полное имя. — Говорят, тот, кто знает оба имени человека, обретает над этим человеком власть. А ты её давно надо мной обрела и без имени. Пожалуйста, возвращайся ко мне, чтобы смеяться над ним… Как только он отодвинулся, в голове возникла мысль: «Я, наверное, и впрямь теряю рассудок, уже столько времени разговариваю сам с собой». Спустя ещё какое-то время произошло то, что окончательно заставило его усомниться в ясности собственного ума. Внезапно Эвтида открыла глаза. А он даже не понял померещилось ли ему, или то была явь. Лекарь опомнился лишь тогда, когда девушка слабо шевельнула губами, и послышалось очень и очень тихое: — Ли… вий… Сердце мужчины тут же подпрыгнуло в груди, дух захватило, а на лице мигом возникла широкая улыбка. Неужели это происходит наяву?! Он быстро взял слабые девичьи ладони в свои и уставился в любимые глаза. Очевидно, сама Эва ещё не пришла в себя, ещё не до конца осознала, где находится и что произошло, но главное — она очнулась! Ему большего и не нужно было! Ливий еле-еле сдерживал слёзы, которые на радостях предательски выступили и никак не хотели отступать. Быстро смахнув их, он наконец прошептал: — Эвтида… Моя… моя… — Меренсет… — прошептала она ему в ответ. Взгляд девушки был будто затуманен, веки полуприкрыты, а пересохшие губы едва шевелились, но всё же Эва постаралась улыбнуться в ответ. Ливий уже было испугался, что она в бреду, но Эвтида, видимо, заметив его замешательство, сама пояснила: — Это моё второе имя. «Ну конечно… Эме… Эвтида Меренсет…» — подумал лекарь, а потом осознал, что только что произошло. Поскольку узнав полное имя человека ты получал над ним власть, второе имя держалось в секрете. Его можно было назвать лишь тому, кому ты безоговорочно доверял. Раньше таким человеком был для Эвы Исман, но теперь никто, кроме неё самой не знал полного имени девушки. Неё и Ливия. — Моя милая госпожа, — он нежно провёл пальцами по её щеке, — моя самая любимая на свете, моя единственная, ради которой я живу… моя прекрасная Эвтида Меренсет… А девушка уже закрыла глаза и погрузилась в сон. Ливий не был уверен расслышала ли она его слова, а если расслышала, то поняла ли. Но это не имело значения — главное, она очнулась.