Деньги - не главное!

Два дня Минхо и Джисон не виделись. Джисон потому, что ему стыдно, Минхо — ждал действий от самого Джи. Звучит иронично. Мин ни капли не сожалел о произошедшем, даже более того, хотел повторения, а то и продолжения. Но Сону стало так стыдно, что он перебарывал желание вломиться в квартиру друга. Конечно, в банях и не такое можно было увидеть, но в скромном обществе товарища, да ещё и с ним… Хан совсем не мог понять, что же тогда его двинуло, отчего он пугался самого себя ещё больше. Знал бы он, как его ждёт Хо, нервно крутя в руках свои очки. Джисон был тем человеком, который сначала делает, а потом уже думает, отчего Джи всегда считался человеком спонтанным и забавным: кто на спор, кто просто так хватал Сона за короткое слово, заставляя вытворять самые различные вещи, которыми любит побеситься молодёжь в его возрасте. Ли, конечно, сдерживал его, но в большинстве случаев допускал ребяческое поведение, зная, как Хану это необходимо. И этот поцелуй одна из спонтанных вещей, исходящая из самого сердца, и Минхо это отчётливо видел. Мальчишка… — Что это с тобою, Джисон? Второй день сам не свой ходишь, — сказал со смешком Яшкин. — Мало ли какой я хожу, — ответил тот, шурша бумаги на своём столе, — твоего волнения это, в любом случае, никак не должно затрагивать, Дмитрий. — Можешь меня считать последним циником и разбойником, но это затрагивает моё волнение. — Яшкин, этот разговор ни к чему… — Разве с дамой не получилось чего? Да ты и на балы редко ходишь! — Дмитрий! — Я же выудю из тебя всё, что нужно! — Не нужно превышать свои полномочия, господин пристав. Занимайтесь немедленно свои делом, а не трещанием, как бабы на базаре. — С тобой по-душевному охота, а ты!.. — Не самое время для душевных разговоров, и ты это прекрасно понимаешь. Я знаю, что кабинет и разговоры в этом кабинете вещи сакральные, но не до такой степени, чтобы начинать заговаривать про состояние души, совсем не относящееся к ведению дела. — Плохо ты смыслишь в этом, Джисон… — Вот опять ты выставляешь меня грязным романтистом! Дверь бесцеремонно распахивается и на пороге появляется грузный Пётр. — Неужели опять? — стонет Джисон. — Ещё одного купца нашли, — подтверждает Пётр. Джи тяжело вздыхает. — Вот что с ними делать! Приставы поднимаются со своих мест и выходят вместе с Петром. Время близилось к обеду, но было ещё прохладно, как ранним утром. Тело убитого лежало в подобии кустов около кабака. Этот тоже не отличался от предыдущих двух. — Так это же Самойлов! — сказал Яшкин. — Вот те раз… — Мухин, Лопухов и Самойлов… — задумчиво произнёс Джи. Он рассматривает разбитые на полтретьего часы и красный платок. — Так у них было какое-то акционерное общество? Я отчётливо помню, что видел эти фамилии в газете. — Верно-с. Им чуток оставалось, чтобы из второй гильдии, перейти в первую, — говорит Пётр. — У них ещё одно поместье есть на всех троих недалеко от Петербурга. — Тогда это облегчает дело… Заберите труп… Раз было одно поместье на троих, нам нужно ехать туда немедленно и опросить каждого слугу в доме. — Что ты так уцепился за этих крестьян? — Дмитрий, сам подумай, кто может сильнее всего ненавидеть барина, кроме как его крестьянина. — И то верно! — Я плохого не скажу… А сам думает, что Минхо плохого не скажет. Ему нужен сейчас Минхо с его деликатным умением вытаскивать из людей любые знания о скрываемом деле. Однако не удобно заявляться к нему после… Но нужно. — Срочно найдите кучера, который отвезёт нас на поместье. Я вернусь не один. Сон, откланявшись, снова направился к Мину. На этот раз было вдвойне страшно и стыдно после поцелуя. Ему казалось, что что-то изменится в их отношениях, но даже предполагать не мог в какую именно сторону: хорошую или плохую. От этого ещё тяжелее становилось на душе. Дверь открыла Феклуша с яркими щеками («Наверное, с кухни вышла», — подумал Хан). Она кликнула барина и скрылась за дверьми кухни. — Я уж подумал, ты про меня намеренно забыл, — сказал Хо мягким голосом, выйдя к гостю. — Нет, что ты! — он тут же покраснел. — Мне было… — Не нужно объяснений сейчас, ведь ты пришёл по делу. — Ах, ты прав! — издал вздох облегчения. — Я хотел бы, чтобы ты поехал со мной побеседовать с крестьянами убитых купцов. — Обоих поместий? — Нет-с. Сегодня убили третьего. — Однако долго будем ездить. — Ли надевает пальто. — Тоже нет-с. У них есть общее поместье, мы поедем только туда. Я чувствую, что оттуда мы привезём больше сведений, ежели будем ездить к каждому на дом. — Вот за что я тебя люблю, мой милый друг, так за твою интуицию. Это поистине интересная вещь в твоей горячей личности последнего студента-дебошира. — Мне принимать это как комплимент? — Да, мой друг. Мужчины направляются к конторе уже в молчании, но со скромными улыбками облегчения. Скованности между ними не чувствовалось, словно и не было того неудобного момента. Обоим от этого дышать становилось легче, но они понимали, что, как только настанет вечер, недосказанность исчезнет, заменяясь душевным красноречием. Сев уже вместе в одну повозку, Минхо дал импульс для нового разговора: — Так ты разгадал, к чему был этот красный платок? — Да, разгадал, мой друг. Бывал же ты на Невском проспекте? — Бывал. — Не припомнишь, у кого были такие же красные платки и галстуки? Мин задумался, но лицо его через мгновение размягчилось, а следом удивлённо растянулось. — Так значит, что все трое имели сношениями с юношами? — Именно. Я предполагаю, что это играет не последнюю роль и возможным убийцей окажется такой юноша (или мужчина постарше) из публичного дома. Остальные подробности и мотивы мы узнаем непосредственно от него, как только поймаем. — Это превосходно. Однако я не до конца понимаю свою роль в этом деле. — Тебе верят дети; они доверяют тебе. А дети самые наблюдательные существа. Мне хотелось бы, чтобы ты поговорил с крестьянскими детьми. Я уверен, что они знают больше, чем их родители. С возрастными крестьянами поработает Яшкин, а, если быть точнее, с женщинами; Пётр поговорит со стариками. — Целая стратегия Наполеона. — Громко сказано. Поместье имело серый и простой вид. Дом небольшой, но приличный, в один этаж. Поместье окружено забором, обвитым плющом и цветами; во вдоре закопошились слуги и немногочисленный скот из птиц. Лица глядели на приезжих удивлённо, кто-то испуганно, а кто-то поспешил уйти с глаз полицейских служителей подальше. Известие о смерти всех тёх купцов половина слуг приняла дружным воем и плачем, как другая лишь покачала головой и крякнула себе под нос. Джисон внимательно проследил за реакцией толпы и сжал губы. Разбив крестьян по группам, мужчины начали монотонно допрашивать каждого. Хо справился самый первый (детишек было мало) и, окружённый детьми, подсел к Джи, внимательно вслушиваясь в разговор. Ли был явно доволен собой и своей работой. — ...Да вот как тут припомнить… А! Год назад здеся пожар был. Вон тама, — мужик показал на пустое во дворе место, слегка черноватое из-за угольев. — Флигель там был старый, крестьяне жили. Так загоревся… ох, когда ж?.. Прошка! Во сколько ж пожар случился? — По утру, рано-рано, — отвечал Прошка. — Едва ли солнце начало показываться. — Вот-с, барин! По утру было. Барины пьяны были в усмерть, как сволочи. Мы тут давай бегать-с, кричать, а они спят дальше! Так оттого, что спали, флигель и погорел весь. И люди в нём погорели. Так от огня сколько померло, столько ж и от дыма этого страшного. Барины даже разбираться не стали, кто поджёг — всех высекли, даже детей неспособных к таким проказам. Разве ж такое можно позволять?! Сон с Минхо переглянулись. Вот откуда зло-то шло… — Скажите, добрейший, а кто здесь у вас самый буйный? — внезапно спросил Мин. Хан удивлённо посмотрел на него. — Ха, буйных много-с, да все сдерживаются! Уж барины такие, что даже кровожадному волку не пожелаешь такого добра. — Есть же тот, кто ненавидит этих трёх купцов больше всех? Мужик задумался. Он теребит подол своей рубашки, как бы смущаясь. Наконец, он поднимает свои чистые глаза и тихо говорит: — Тихон больше всех не любит баринов-с. Вы не смотрите на имя его, ничуть не тихий он юноша. Вон он, с детьми шалит. Только с детьми такой добрый. — Отчего же он так не любит купцов? — Семья у него вся там погорела в этом флигеле… Жена у него была, ух красавица! И дитёнок маленький ещё — и года не было. Они все там сгорели, пока он выходил трубочку закурить у ворот. — Как же так получилось, что так много погорело? — То ли специально, то ли случайно вышло-с, что дверь глухо захлопнулась. Да так она захлопнулась, что долбились долго, а выбить не могли. — За Тихоном дверь захлопнулась? — А кто ж его знает! За ним, не за ним. Много у нас мужиков по ночам курит, да как за всеми уследишь. Мож, кто и вышел потом, а, мож, и не вышел. Никто не ведает. — Благодарствуем Вам. Идите-с, — с улыбкой говорит Хо. Мужик улыбается доброй улыбкой, кланяется и уходит. Джисон нахмурил брови. — Нет, не то здесь что-то, — шепчет он, смотря на Тихона. Юноша высокий, сильный — кровь с молоком. Лицо такое доброе, с веснушками и родинками на обеих щеках; кудрявые золотые вихры лезут в чисто-голубые глаза. Но Джи чувствовал, что это не мог быть Тихон. Пусть он и ненавидел купцов, но не он их убивал. Что-то было в его движениях какое-то упоительное спокойствие, которое никак не могло смениться хаотичными и сильными ударами ножа. — Знаешь, Джисон, если бы мы связали это с пожаром, то можно было бы брать Тихона прямо за вихры, — начал Ли. — Но все часы разбиты на полтретьего, а пожар случился где-то в 4-5 утра. — Ты прав! Значит это не месть за пожар! — И не месть этого юноши. Лицо Сона словно просветлело. — Тихон! — окликнул юношу он. Тихон непонимающе взглянул на двух мужчин и нехотя оставил детей. Тихон садится напротив за стол и хмурит брови. Лицо его хоть и было светло, но при таком раскладе чувств и эмоций оно казалось угрожающем и злым. — Тихон, скажи честно, ты же купцов не любил? — спросил Хан. — Да-с, не любил. А что-с? — Ты же слышал, что их убили? — Послушайте, барин, если вы думаете, что убил их я, то найдите наказание. А ежели не так, то не ходите вокруг да около, как петух курицу обхаживает. Минхо улыбнулся. — Это же не ты их убил? — Странный вы, барин, — искренне удивился Тихон, — но не я. Ненавидел, но терпел. Что мне? С ненависти весь хутор вырезать, ежели так случится? — А кто мог их тогда убить? Юноша замолчал, задумавшись. Было видно, что некое волнение овладевало им, но он тщательно пытался его скрыть. Мужчины терпеливо ждали. — Есть один… но он сбежал с дома. Купцы люди странные были: то сидят молчат, а враз цепь сорвётся, и они по всем грехам идут. Вот один раз на пьяные головы приспичило им! пристали к Тимофею, а тот взял, да с дуру и нагрубил так, что глаза у купцов не выпали. Вот они тогда взяли и убили на его глазах мать (и так еле живую), да жену и годовалого ребенка задушили. Тимофей тогда с поместья и сбежал в город. — Неужели вы с тех пор ни разу не виделись? Тихон молчит и мнёт губы. Неудобно ему друга выдавать. — Я сделаю всё возможное, чтобы Тимофея отправили на каторгу, а не на виселицу. Тихон смотрит молящими глазами в глаза Джисона, ища в них твёрдости. — В публичном доме он сейчас работает… Джи и Мин победно переглянулись. — В каком именно? — Уж этого я не знаю! Честное слово — не знаю! Мы с ним в кабаках встречались. — Где? — На Сенной. — Благодарствуем, — сказал Сон. Тихон кивнул и тихо ушёл к детям. — Дело почти раскрыто. — Меня интересует, как ты собираешься ловить этого юношу на Сенной площади? — Согласен, болото там беспросветное. Я направлю к нему сейчас Яшкина, пусть он договорится с Тихоном о встрече с Тимофеем. — Ты не боишься, что Тихон расскажет о том, что его поджидают полицейские служители? — Яшкин договорится так, что не расскажет. — Знаешь, меня всегда забавляло, что мелкую работу делает всегда Яшкин, а ты только двигатель для идей. — Это патриархальная система, мой друг!

***

— Минхо, ты же останешься у меня? — спрашивает Джисон. — А ты не пожалеешь? — в ответ спрашивает Минхо. — Теперь не пожалею, — тихо ответил Джи. Мин кивает и улыбается. Они заходят в квартиру Сона; Хан отпускает Матрёну домой, и мужчины остаются одни. Джисон наливает вина, они располагаются в креслах. Говорят о чём-то отвлечённом, говорят медленно и тихо, отчего сердце бьётся медленнее, чтобы уши слышали слова, а не только ритм сердцебиения. В скором времени разговор перетекал в душевное русло, от которого щёки обоих друзей загорелись румянцем. Отставив бокал вика, Хо спрашивает: — Мы можем с тобой поговорить о случае второго дня? Джи проводит языком по губам и тоже убирает из рук бокал. Он несколько долго молчит, а потом кивает, набирая воздуха в грудь. — Что же это был за порыв такой, Джисон?.. — Я думаю, что если мы продолжим в этом течении разговаривать о закоулках человеческой души, то я снова подвергнусь этому порыву. — Ты боишься этого? — Я боюсь, что из-за него наши с тобой отношения могут испортиться, а я ими очень сильно дорожу. Ты мне больше, чем друг. — И больше, чем брат? Сон запнулся, но быстро собрался с мыслями: — Больше, чем брат… Я могу рассчитывать на принцип «откровенность за откровенность»? — Ты мне тоже намного больше, чем брат. И, если ты снова поддашься этому порыву, я его продолжу, совершенно не жалея о содеянном. От этого наши с тобой отношения ни капли не испортятся — я ни за что не позволю этого. Хан тяжело дышит. Его сердце бьётся, как птица в клетке. Он изучает спокойное лицо мужчины, которое расходилось в самой тёплой и любовной улыбке, которая только могла быть. — Я… я могу считать это как разрешение… поцеловать тебя? Ритм сердца начал гулко отдаваться в ушах и во всём теле; дыхание участилось. Ли встаёт со своего места и подходит к креслу Джисона. Он наклоняется близко-близко и нежно убирает с глаз Джи волосы, проводя пальчиками по щеке. — Считай, как тебе угодно, мой милый — у тебя хорошая интуиция. Минхо прикасается к пухлым губам своими и мягко целует. Сон, подрагивая ресницами от переполняющего восторга, отвечает нетерпеливыми движениями, цепляется пальцами за воротник белой рубашки и тянет ближе к себе. Мин, едва поддавшись ответном чувству любви, обнимает Хана и громко целует его податливые раскрасневшиеся губы. Джисон встаёт, обрамляет лицо Хо своими аккуратными ладонями и оставляет поцелуи на его щеках, носу и губах. — Ах, милый, перестань, — через лёгкий смех просил Ли, но Джи продолжал осыпать его своей любовью, пока Минхо крепко не обнял. — Господи, я тебя так люблю! — шепчет как в бреду Сон, зарываясь в складки одежды мужчины. — Какой грех!.. — Милый мой Джисон, я люблю тебя всем своим жалким существом, и мне совершенно всё ровно на то, будет считаться это грехом или нет. Разве это будет иметь вес в моих любовных глазах? Мин смотрит в глаза Хана и гладит по щеке. У обоих в глазах сверкают искры любви и страсти. Джисон, прикусив нижнюю губу, медленно расстёгивает сюртук на Хо и скидывает его на кресло. Следом туда приземляется и сюртук Джи. — Джисон, ты… — с испугом к глазах говорит Ли, как пальчики Сона продолжают на нём расстёгивать рубашку. — Я не боюсь. Как я могу бояться того, кого люблю тем сердцем, что бешено бьётся в груди? И ты не бойся. Поцелуями Хан требует ласки к себе, и Минхо, обняв за талию, снова целует в пухлые губы. Они медленно продвигаются в спальню-кабинет Джисона, где в свете луны и бесконечных томных вздохах с их тел слетает последняя одежда. Джи, оказавшись на холодных подушках, часто дышит, держа над собой лицо Мина. Руки спускаются ниже и обводят покатистые плечи и сильную грудь мужчины; Сона переполняет восторг. Хо нежно целует шею Хана, уделяет внимание острым ключицам и вздымающейся груди. Тот, зарывшись пальцами в тёплые волосы, перебирает их и прикрывает глаза, постоянно облизывая пересохшие губы. — Милый, ты точно уверен? — шёпотом спрашивает Ли, ища встречного взгляда. — Да, уверен… Я так сгораю, Минхо, что я точно уверен в своём желании. Я отдаю тебе всего себя и слёзно прошу, чтобы ты не бросил меня сейчас… Пожалуйста, люби меня, милый. Я так хочу почувствовать, как сильно ты меня любишь… Пожалуйста, ласкай меня, мой милый… Минхо расцеловывает личико под собой, нежно оглаживая голое тело, которое содрогалось от переизбытка чувств. — Там… на столе стоит… масло… — неловко говорит Джисон. — Я попросил Матрёну сегодня приготовить… Мин подходит к столу и берёт в руки маленькую баночку оливкового масла. Ещё раз поцеловав Джи в пухлые губы, Хо опускает в масло два пальца и вводит их в Сона, медленно и плавно двигая ими. Грудь Хана начала подниматься всё чаще, а бормотание Джисона принимало более страстный вид, от которого уши Ли горели от смущения и удовольствия. Губы Минхо целуют всё тело мужчины: живот, изгибы талии, обворожительной красоты ножки, плечи, запястья и пальчики рук. Всё-всё. Джи требовал поцелуев и получал их сполна, отчего приятно кружилась голова. Мин мягко растягивал Сона, не торопя действие, как сам Хан уже хотел большего. Обмазав член маслом, в котором были какие-то аромамасла, Хо медленно погружается в Джисона. Тот тянет длинный стон, запрокинув голову назад. — Мой милый, я люблю тебя, — шепчет Ли, целуя открытую шею и линию челюсти. Вскоре комнату наполнили смущённые стоны и тихие шлепки. Джи, закрыв глаза от наслаждения, обнимает Минхо за шею, иногда между стонами говоря о своей сильной любви. Мин, не скупясь на ласки, моментами покрывает разные участки кожи своими поцелуями. Его уши слышат и наслаждаются изредка тихими и в меру громкими стонами мужчины, мягко тянувшиеся из горла приятными звуками удовлетворения. Хо овладевает пухлыми губами, двигаясь в Соне. Тот сжимает плечи Ли до покраснения и отвечает на сладостный поцелуй, тяжело дыша. — Г-господи, Минхо! — издаёт крик в самые губы Джисон и изливается себе на живот, отчего слегка дрожат ноги. Минхо последними усилиями и вздохами доводит себя до пика, издавая низкий стон с рыком в изгиб шеи Джи. Мужчины часто и тяжело дышат. Мин падает рядом и, обняв своего возлюбленного, утыкается носом в его плечо. Сон что-то промычал и обвил руку на своём животе. В лунном свете купаются два голых тела, от которых идёт жар. Жар любви, страсти и нежности.