reckless/i like it [безрассудный/мне это нравится]

+ ОДИН

━━━━━━━━━━ two headlights shine through the sleepless night and I will get you, and get you alone your name has echoed through my mind and I just think you should, think you should know that nothing safe is worth the drive and I would follow you, follow you home i'll follow you, follow you home ━━━━━━━━━━

      Это был блядски долгий день. Пешие прогулки, верховая езда и гораздо больше солнца, чем, по мнению Эндрю, было полезно для здоровья, но Нилу по-настоящему это нравилось, и Эндрю не хотелось жаловаться. После ужина группы разошлись, чтобы развлечься, и глаза Ники расширились, как блюдца, когда Эндрю вызвался принести им напитки.       — Эндрю делает напитки! Эндрю делает напитки! — объявил Ники, выбегая во внутренний дворик, где половина команды мокли в джакузи. — Приготовьтесь ахать и надраться до такой степени, что имена свои забудете! — за этим последовал неуклюжий всплеск и несколько тандемных криков, что наводило на мысль, что Ники вошёл в джакузи с достаточной неэлегантностью, чтобы толкнуть по крайней мере троих других людей.       Со своей стороны, Эндрю просто закатил глаза и повернулся обратно к стойке, только чтобы обнаружить Нила, прислонившегося к ней с поднятыми бровями. Угроза даже не пыталась скрыть своё веселье, но когда Эндрю начал выискивать в себе желание насилия, всё, что он нашёл, был тёплый клубок раздражения, имевший отчетливо нежный оттенок.       — Я думал, ты слишком молод, чтобы работать барменом в Райских Сумерках, — сказал он, отойдя в сторону, чтобы Эндрю мог снять очки.       Великолепно сказано, с учётом того, что это произнёс мистер Беглец. Вероятно, он уже водил машину, пил и подделывал паспорта, когда ему было — сколько, двенадцать?       — Я тоже был слишком молод, чтобы пить, — вместо этого торжественно сказал он, и Нил прижал большой палец к уголку рта, как он обычно это делал, когда пытался не улыбаться. Эндрю протянул руку и, не комментируя, слегка откинул заслоняющую губы руку, а затем вернулся к изложению того, что ему было нужно для работы.       Приготовив напитки, он разложил их на поднос, который Нил взял прежде, чем Эндрю успел сказать ему обратное. Если у него и болели руки, то этого не было заметно, и Эндрю следил за ним, чтобы убедиться, что он принимает обезболивающие через регулярные промежутки времени, поэтому пока оставил его в покое. Зная Нила, ракетка снова окажется в его руках, как только они вернутся в кампус, и это, возможно, единственный шанс, который предоставится его рукам, чтобы по-настоящему зажить — но если этому упрямому маленькому идиоту нужно было понять это трудным путем, так пусть будет так.       Потому что это должно стать началом новой жизни для Нила. Началом настоящей жизни. Теоретически — было время разобраться с остальным. Даже с дерьмом с Мориямами, эта драма сейчас находится в состоянии «Ещё Предстоит Порешать» по шкале серьёзности проблем. По крайней мере, теперь его больше не преследовал сумасшедший серийный убийца. По сравнению с Нилом и Эндрю Рико должен быть управляемым.       Помня об этом, Эндрю приготовил две порции виски. Они были готовы и ждали возвращения Нила. Когда его беспокойный кролик с любопытством посмотрел на него, Эндрю просто подтолкнул к нему шот по всей длине прилавка — предложение, вызов и вопрос в одном лице.       В конце концов, Нилу больше не нужно было беспокоиться о том, что он случайно раскроет свои секреты — Эндрю уже знал их все. Ему не нужно было беспокоиться о том, что его чувства притупятся в случае опасности — те, которые появились после ухода Нила. Ему даже не нужно было беспокоиться о меньшем зле, таком как незнакомцы или придурки — здесь были только Лисы, и это Эндрю был самым большим придурком среди них.       И, возможно, Нил тоже это понимал, потому что его обдумывающее колебание длилось всего мгновение, прежде чем он поднял свой стакан, осушил и поставил его обратно. Блеск виски на выпуклой нижней губе был слишком соблазнительным, и у Эндрю не было причин не поддаваться ему, поэтому он сократил расстояние между ними, как раз в тот момент, когда Нил возвращал свой стакан на стойку. Он провёл языком по горькому ожогу, затем взялся за более сладкую охоту, одной рукой зацепившись за шею Нила, а другой за подол его толстовки, удерживая его достаточно близко, чтобы Эндрю мог чувствовать каждую дрожь, которую он вызывал прикосновениями его зубов и игр его языка.       Невнятное «блять!» сорвалось с губ Нила, когда он вздохнул из-за прерванного поцелуя, и Эндрю чуть было не зашёл дальше, но он заставил себя отстраниться. Ему хотелось увидеть выражение глаз Нила, то, как они слегка остекленели, как его зрачки расширились так чертовски широко, что можно было подумать, что рот Эндрю был на его члене, а не на его губах.       К настоящему времени это было достаточно знакомое выражение. Что-то, что Эндрю видел снова и снова на протяжении нескольких недель. Поначалу Эндрю был так уверен, что это ему надоест — в конце концов. По крайней мере, он на это надеялся. Это огонь, который сгорит сам по себе, сказал он себе. Это был этап, через который он уже проходил: влечение, подогреваемое интригой и немалой долей ненависти. Это было по-другому, это было ново, это было захватывающе, это было интересно. И никто не оставался интересным навсегда.       Теоретически, теперь, когда Эндрю знал все секреты Нила, этот интерес должен угаснуть. Теперь, когда отец Нила больше не преследовал его, теперь, когда он может быть настоящим мальчиком, он должен перестать быть таким интересным.       Но когда Эндрю всмотрелся в лицо Нила, он почувствовал удовлетворение и что-то более тёплое заурчало в его груди. Да, Нил выглядел немного разбитым, но он также выглядел комфортно и безопасно, и… в уголке его рта мелькнула едва затаённая улыбка. Что-то вроде той, которую он пытался скрыть раньше, но на этот раз Нил позволил ей остаться. Глядя на Эндрю, наблюдая, как Эндрю принимает его, Нил решил позволить себе улыбку — какой бы слабой она ни была.       И Боже, это было коварно, так ведь? Позволить себе иметь эмоциональную связь не только с Нилом, конечно, но и с чем-то таким маленьким, как улыбка Нила. Он позволял себе привыкнуть к этому… к тому, что они с Нилом культивировали между собой.       Возможно, он бы задумался об этом, использовал бы это как предлог, чтобы оттолкнуть Нила, если бы Нил не повернулся в этот момент и не налил им друг другу порцию. Не потому, что это дало Эндрю возможность вздохнуть или подумать. Нет, потому что Эндрю был полностью сосредоточен на этом движении, на том, как Нил обращался с бутылкой, с перевязанными руками, на том, как он вручал ему стакан, прежде чем поднять свой, подбадривая. В том, как он вопросительно наклонил голову, приподнял локоть и протянул стакан Эндрю.       Прошло всего мгновение, и тогда Эндрю понял. Вырвавшийся у него вздох был почти — но не совсем — предвестником чего-то, что могло быть смехом другого человека. Он закатил глаза, но подражал Нилу, а затем обвил руку Нила узлом, чтобы они могли выпить шоты вместе.       Позже Эндрю не помнил, кто из них взял стаканы и швырнул их на стойку — только в тот момент они были на расстоянии одного вздоха, а в следующий Эндрю уже пробовал виски, и Нил сталкивался с его языком, руки Нила сжимались на его плечах, а Эндрю — на талии Нила. Они целовались до тех пор, пока их губы не онемели, и им пришлось принять решение: либо перейти в спальню, либо остыть.       И поскольку у них было время (у них было время), они решили перевести дух, остыть, взять напитки в гостиную, где Кевин читал, и вместо этого потусоваться там. Их разговор оставался непринуждённым: Нил время от времени приставал к Кевину, пока другой нападающий не отложил книгу в сторону и вместо неё не начал с ними разговаривать.       В конце концов, все остальные тоже подтянулись — и хотя он никогда не признавался в этом вслух, Эндрю не ненавидел то, как проходила эта ночь. Лисы были грубыми, громкими и немного странными, но они были непреклонными, и Эндрю начал рассматривать возможность того, что, возможно, не все они были пустой тратой кислорода. Элисон, когда не была примадонной (а иногда даже когда была), могла быть забавной. Мэтт был идиотом, но, когда он начинал говорить, то ставал смущающе милым. Аарон всё ещё раздражал, но никто ничего не мог с этим поделать, это было у него в крови.       Но что было странно освежающим, так это то, насколько непринуждённой была атмосфера. Даже когда остальные ссорились, между ними не было никакой угрозы. На диванчике рядом с Эндрю Нил потягивал напиток и позволил себе расслабиться настолько, что начинал дремать — и Эндрю достаточно хорошо себя знал, чтобы понять, что состояние непринуждённости Нила позволило оставшемуся напряжению соскользнуть с его собственных плеч.       Поэтому он откинулся на спинку сиденья, потягивал виски и позволял всему просто… быть.       В итоге Нил закончил вечер пораньше, чему Эндрю ничуть не удивился, а Рене и Аарон смылись примерно в то же время. Остальные расходились по одному и по два, и хотя Эндрю чувствовал усталость в собственных веках, он оставался на месте, пока не остались только он и Кевин.       Эндрю предполагал, что, как только они останутся одни, Кевин тоже вскоре уйдёт спать. В конце концов, хотя с момента возвращения Нила они вели себя более или менее нормально друг с другом, он не был настолько глуп, чтобы поверить, что Кевин забыл об их конфликте в ночь беспорядков, в ночь, когда Нила забрали у него.       Однако он не думал, что Кевин в конечном итоге поднимет эту тему, и уж точно не с тихим, но твёрдым:       — Мне жаль.       Усталость, которая начала его тяготить, мгновенно исчезла, и всё его внимание целиком и полностью сосредоточилось на Кевине. Он пока ничего не говорил, просто смотрел на него, ожидая, хватит ли у Кевина смелости продолжать, или он просто собирается оставить всё как есть.       Судя по всему, сегодняшний вечер полон сюрпризов, Кевин подождал всего несколько мгновений — ровно столько, чтобы убедиться, что он привлёк внимание Эндрю — прежде чем продолжить.       — Я знал. Я почти всё время знал, кто за ним охотился. Я знал, что ты взял его под свою защиту. Я знал… Я знал, что ты заботишься о нём. Возможно, я не осознавал, как сильно, но… я знал.       Взгляд Кевина был твёрдым и трезвым, несмотря на все шоты, которые он выпил сегодня вечером.       Вместо того чтобы протестовать против отдельных частей этого заявления, Эндрю сказал:       — Но ты ничего не сказал.       Кевин поджал губы, затем кивнул.       — И поплатился за это молчание. — Он тихо фыркнул и покачал головой, когда взгляд Эндрю скользнул по всё ещё заживающим синякам на его горле. — Я имею в виду, когда Нила схватили. Я не... претендую на звание идеального человека, Эндрю. Но Нил мой друг. И если бы я рассказал что-нибудь, возможно, мы могли бы предотвратить его похищение. Это, — он коснулся синяков, — результат того, что я разозлил одного очень защитного… бойфренда? — он превратил это слово в вопрос, и Эндрю нахмурился.       — Не дави.       Кевин пожал плечами и встал со стула, на котором бездельничал последние несколько часов, растягивая свои затёкшие опасно длинные конечности.       — Это не моё дело, — сказал Кевин, расправив плечи и снова взглянув на Эндрю. — Просто… я вижу, как ты смотришь на него, и как он смотрит на тебя. Ты должен сказать ему, что чувствуешь, Эндрю. Жизнь не становится безопаснее ни для него, ни для тебя, ни для кого-либо из нас.       — Что чувствую. — Он не произнёс это, как вопрос, но Кевин всё равно ответил ему.       — Ты должен сказать ему, что любишь его.       Эндрю с такой силой хлестнул его декоративной подушкой, что гигантский идиот упал обратно на стул.       — Эй!       — Тебе повезло, что это был не нож.       — Я…       — Закрой свой блядский рот и иди спать, Кевин. Ты позоришь сам себя.       Кевин вздохнул, явно раздражённый, но не стал спорить. Вместо этого он встал и повернулся к лестнице. Он остановился у основания и снова взглянул на него.       — Ты тоже мой друг, Эндрю, — сказал он. — Я только начинаю понимать, что это значит. Я думаю, и ты тоже, — затем он повернулся и направился вверх по лестнице, подняв одну руку в неопределённом прощании через плечо.       Эндрю смотрел, как он уходит, и в какой-то момент между Кевином, достигшим вершины лестницы, и тихо захлопнувшейся дверью в его спальню — Эндрю, очевидно, решил позволить себе почувствовать то, что роилось в его груди уже несколько месяцев. Это было живое, потрескивающее, огненное существо, впивающееся нежными когтями в самые мягкие части его тела — оно не столько пыталось разорвать его на части, сколько пыталось создать себе дом. И процесс был бы более гладким, если бы он уступил — хотя бы немного.       Покачав головой, Эндрю встал и выключил свет в комнате. Он проверил замки, а затем направился в заднюю спальню, которую они с Нилом делили. В комнате было совершенно темно, но Эндрю запомнил комнату настолько хорошо, что добрался до края кровати, не споткнувшись и не наведя суеты, а когда он включил прикроватную лампу, Нил по-прежнему спал. Он лежал на боку, спиной к Эндрю, одеяло было натянуто чуть выше талии, а его торс… обнажён.       Нил, который охранял верхнюю часть своего тела и разрушительные свидетельства своего прошлого, как свой личный запас тёмного золота, лежал без защиты в пространстве, на которое, как он знал, рискнул бы только Эндрю.       Ещё одно непрошеное выражение доверия.       Дыхание Эндрю было прерывистым при следующем вдохе и ровным на обратном. Он сжал руки, затем развернул их, а затем отвернулся от Нила и пошёл готовиться ко сну.       Он не сказал: «Я люблю тебя».       Вместо этого он закончил натягивать треники и забрался в кровать. Нил свернулся калачиком ближе к центру, что оставило достаточно места с обеих сторон для Эндрю. Обычно Эндрю располагался спиной к стене — и хотя по обеим сторонам кровати было достаточно места, одна была прямо от двери, а другая вела к стене с единственным окном. Выбор казался очевидным.       Эндрю обошёл кровать и проверил, заперто ли окно, затем повернулся и снова взглянул на Нила. Он не пошевелился, когда Эндрю вошёл в комнату, и даже сквозь тени, покрывающие большую часть его лица, Эндрю мог видеть, что Нил всё ещё спал. Либо спал, либо очень убедительно притворялся — хотя он сомневался, что Нил притворится спящим, когда вместо этого он может открыть свои дурацкие голубые глаза и посмотреть на него.       Повязки закрывали порезы, но не синяки, а на губе был порез, который Эндрю случайно открыл, когда они целовались сегодня вечером. Несмотря на это, он выглядел расслабленным и умиротворённым, что было невозможно после пыток на выходных.       Эндрю почувствовал, как что-то в его груди напряглось, а затем расслабилось. Он медленно вздохнул и перевёл взгляд с Нила на закрытую дверь, затем снова обогнул кровать и забрался на ближайшую к двери сторону. Это было активное решение — не потому, что он искренне думал, что через эту дверь являться неприятности, а потому, что раньше он ошибался, и если сегодня вечером он снова ошибся, он хотел потратить каждую последнюю возможную секунду, чтобы не дать этой неприятности прийти к Нилу.       Вместо того, чтобы подвинуться к краю или даже растянуться на своей просторной половине огромной кровати, как только Эндрю выключил прикроватную лампу, он пополз прямо в центр, где Нил лежал спиной к нему. Когда Эндрю приблизился, Нил слегка пошевелился. Он поднял голову, посмотрел через плечо, затем издал тихий, неразборчивый звук и снова растаял на подушках — снова заснул прежде, чем Эндрю полностью устроился под одеялом.       Он об этом не думал. Он просто… он лёг, просунув одну руку под подушку, которую Нил присвоил себе, а другую руку опустил ему на бедро. Нил издал тихий звук, но не проснулся. Он продолжал спать и слегка откинулся назад, как будто магнит в его груди тянулся к магниту партнёра в груди Эндрю.       Он не сказал: «Я люблю тебя».       Вместо этого он мягко надавил на бедро Нила и позволил своей груди поймать всё ещё спящего Нила, когда тот откинулся на четверть дюйма назад, чтобы надежно прижаться к Эндрю. Это тревожило тепло, разлившееся в его лёгких. Оно было странным, утешительным, пугающим и слишком реальным. И если Эндрю был честен с самим собой, с недавних пор оно становилось всё жарче и настойчивее. Что-то, что вспыхнуло ещё до отъезда Эндрю в Истхейвен, но с тех пор, как он вернулся, случайно переросло в устойчивое и настойчивое сияние.       Им овладело то, что, по мнению Эндрю, было гораздо менее непостоянным, чем огонь. Это больше походило на дерево с глубокими корнями, на дерево с горящим соком.       Эндрю полагал, что сможет отдёрнуть руки. Вероятно, он мог бы даже сделать это, не разбудив Нила полностью. Они оба спали чутко, поэтому Нил, вероятно, достаточно пошевелится, чтобы понять, что Эндрю двигается, но после долгого дня и с его по-прежнему заживающими травмами Нил, вероятно, слишком устал, чтобы снова заснуть, как только его чувства подтвердят, что ничего страшного не происходит. Вместо этого Эндрю убрал руку с бедра Нила, чтобы надёжнее обхватить его за талию. Его губы коснулись плеча Нила в том, что в тихой темноте ночи он был готов признать нежным, защитным поцелуем.       Он не сказал: «Я люблю тебя».       Но он сказал, его голос был не более чем дуновением дыхания на фоне грубых шрамов, которые перегибались через плечо Нила:       — Я держу тебя, Нил.       Он сказал:       — Я буду здесь.       Он сказал:       — Я останусь, если ты останешься со мной.       Он сказал:       — Мы можем это получить, если возьмём это.       И:       — Мы достаточно сильны, чтобы оставить это себе.       Он думал о том, как однажды надежда чуть не убила его, а на этот раз… на этот раз она возвращала его к жизни — по одному корню за раз.

this hope is treacherous this daydream is reckless this hope is treacherous I, I, I like it…