Том против Джерри

Я в одиночество вплетён, Как в странный и безумный сон, И памяти больше нет, Лишь только холодный бред. Движенья нет, движенья нет, Движенья нет, движенья нет, Движенья нет, движенья нет и (только бред). Токийский гуль, перевод на русский язык©

Том не обращал внимания на приход нового дня, который знаменовал свет, пробивающийся через закрытые веки, так как одеяло во сне стягивал с головы, натягивал одеяло обратно и отворачивался. Лежал хорьком в спячке в своей норке, в коконе, в котором мир его не найдёт. Нет никакого мира, так в это можно было поверить. И его тоже для мира нет, а значит, не обязательно вставать, что-то делать, думать, чувствовать. Небытиё и есть небытиё, спячка. Когда не спал, что было редко, в самом деле словно в спячку впал, Том просто лежал с закрытыми глазами, свернувшись клубочком. Или с открытыми лежал, но это почти никогда и только под одеялом, чтобы ничего не видеть. И чтобы мир его не видел. Мира нет. За окном пустота. Только в туалет вставал и выходил из комнаты, потому что, будучи в сознании, мочиться под себя было перебором. Не то чтобы не хотел потом спать на мокрых простынях, а просто – перебор. Что-то в голове ещё функционировало и щёлкало, не позволяя провалиться в полный анабиоз. Ходил с закрытыми глазами или смотрел под ноги, чтобы не видеть ничего вокруг, не хотел смотреть, и врезался в стены, поскольку шёл привычной дорогой – привычными – дорогой к ближней ванной комнате в апартаментах Шулеймана, той же дорогой в доме своего детства. Оглушённое, полуспящее сознание никак не желало понимать, что он не там. Заодно выпивал стакан-другой воды и снова прятался в своём коконе. Потом начал ставить на прикроватной тумбочке бутылку, чтобы было меньше поводов вставать, поскольку пить хотелось чаще, чем в туалет. Совсем не ел. Да и не хотел. Зачем организму, которого нет, пища? В первые сутки спячки так и было. Во вторые – третий голодный день, есть захотелось, но не встал для этого, вместо этого перевернулся на другой бок и вскоре снова заснул. Несмотря на то, как почти уверенно вещал и даже орал, что это его квартира, у Тома не было в этом совершенно никакой уверенности, он так не считал. Не ждал, что рано или поздно придёт законный владелец этого жилья, где он нашёл себе уголок, но бессознательно чувствовал, что оно не его, чужое. Не хотелось идти на чужую кухню, открывать чужой холодильник и есть чужую еду. Чужое брать нехорошо. На третьи сутки, которые казались первыми, поскольку совсем не следил за приходом утра и ночи, а тем более за сменой дат, Том всё же подошёл к холодильнику. Постоял, рассматривая его словно дверь, за которой неизведанное, и нужно сделать выбор: открывать или нет, и открыл, заглядывая внутрь. Набор продуктов был таким же незнакомым, не пересекающимся с ним, как и всё остальное. Так же стоя около холодильника, поначалу даже не закрыв его, Том поел неприятно холодной пищи и вернулся в постель под надёжное одеяло. В этот же день второй раз сходил поесть и третий, совсем оголодал. Подумал потом поступить с едой так же, как с водой – сделать в спальне запас, чтобы не вставать и не ходить за ней каждый раз, но не нашлось ничего, что можно было без опасений хранить вне холода – никаких снеков, вредных вкусностей, и что удобно было бы есть в кровати. Потому приходилось выбираться на кухню, где продолжал не подходить к столу и подкреплялся на ногах около серебристого цвета высокого красавца холодильника. На пятый день закончилось всё, что можно было съесть так, и встал перед выбором – взять продукты из морозилки и приготовить обед или остаться голодным. Сначала выбрал голод и ничего не трогать, запихнул кусок мяса, с которым в руках размышлял, обратно в ящик и ушёл в спальню. К вечеру выбор изменился на противоположный, другой единственный, и Том снова выбрался на кухню, где в этот раз нужно было задержаться. И задержался, не торопился сбежать обратно в свой угол, не думал уже о том, что это чужое, и что в любой момент может прийти хозяин-призрак, которого и нет вроде бы, но присутствие которого ощущается, потому что он должен быть, а он тут как мышь какая-то еду ворует. Микроволновка спасла от многочасового ожидания разморозки мяса, а всё остальное можно было бросить на сковороду и так; оказалось, неплохо натренировался готовить за жизнь с Шулейманом, по крайней мере, ничего не сгорело. Но благополучно забыл выключить плиту. Благо, «умная» жарочная панель автоматически сбрасывала жар, когда с неё снимали посуду, и по прошествии определённого времени также сама отключалась. В первый раз поел за столом, только смотрел всё время в тарелку, ни взгляда по сторонам, и посуду за собой мыть не стал. После ужина снова удалось надолго заснуть. На седьмые сутки Том пошёл в душ. Самому стал неприятен запах пота, окутывающий сладко-затхлым облаком. Конечно – днями было уже совсем тепло, отопление работало, что особенно ощущалось при закрытых наглухо окнах, а он был одет в ту же уличную одежду и вдобавок девяносто восемь процентов времени проводил под одеялом. Даже бельё не менял, так как его на нём и не было. Мылся Том, привычно не смотря на себя, но хорошо прошёлся ладонями по всему телу, чтобы точно отмыться. Выйдя из душевой кабины, не обтёршись, остановился у раковины и, помешкав, протёр ладонью зеркало над нею от конденсата. На него смотрело его взрослое лицо с потухшими глазами. В прошлый раз и не заметил, что черты его вновь немного изменились, а больше в зеркало не смотрел. И сейчас смотреть тоже было неприятно. Потому что там, в отражении, это не он, это чудовище с ненавистным крысиным именем, ломающее и отнимающее его жизнь. Белая крыса. Смешно. Могло бы быть. Если бы речь шла о чём-то другом. Не о Нём. Теперь уже белая крыса. Вон она, в отражении. Спит, а всё равно глядит, жизнь отравляет. Нет, не глядит, потому что глаза-то его, Томины. Том скользнул взглядом по отвращающим до оторопи светлым локонам, которые растрепались и спутались, не видя расчёски который день, но всё равно не превратились в паклю, оставались шёлковыми, красивыми. Только Том ничего красивого в них не видел, он себя не видел из-за них. И без оглядки на Джерри смотреть в зеркало тоже было неприятно, потому что всё это чужое, неправильное, женское, смазывающее принадлежность к полу. А Том не хотел быть похожим на девушку, для него это было чем-то, противоречащим его природе. Том дотронулся до лица, с непонятным удивлением и грустью отмечая, что кожа гладкая. Абсолютно. Такой он её и помнил, не застал то время, когда начала расти борода, поскольку случилось это ближе к двадцати годам, и необходимость бриться досталась Джерри. Но задумался вдруг – должна же расти? Сколько ему там сейчас лет? Слишком много для себя. Хотя, наверное, если бы увидел в зеркале себя с бородой, это бы точно взорвало сознание шоком разрыва шаблона вплоть до нервного срыва и последующих последствий. Потому что где он, а где борода? Он же ребёнок, ему от силы шестнадцать лет, а расплывчатое, суровое понятие «взрослый» он держал в голове только потому, что так надо. Не ребёнок и не взрослый, по факту – никто, никакой. А в отражении – чужой. В отражении холодная и страшная, потому что её не должно там быть, фарфоровая кукла. Том взял на кухне ножницы и, вернувшись в ванную, обрезал волосы, бросая срезанные пряди в раковину. И наголо бы побрился, чтобы избавиться от мерзкого белого цвета, но не было бритвы. Потом отодрал наращенные ресницы, вырвав вместе с ними добрую часть родных. И ногти как смог обрезал, что было непросто делать кухонными ножницами. Глаза покраснели от экзекуции и мокли, неровно постриженные волосы торчали клоками, точно у взъерошенного, побывавшего в когтях кота воробья перья, но на взгляд Тома так было гораздо лучше. Так – без голливудских локонов и прочего, без смеси куклы барби с клыкастой белой крысой мог спокойно воспринимать своё отражение, не считая того, что лицо там совсем взрослое, благодаря чему всё равно отражение было его лишь наполовину. Но к этому привыкнет. Привык же один раз считать себя взрослым - и ни черта не понимать, как им быть. На этой ноте Том покинул ванную, потом вернулся и выключил свет. Вечером даже провёл ревизию в холодильнике и выбросил испорченное содержимое задвинутого к задней стенке контейнера, которое нехорошо пахло уже на тот момент, когда в первый раз дошёл поесть по-человечески, и потому оставалось нетронутым. Контейнер ещё от Джерри остался, он съесть не успел, а выбросить перед отъездом забыл, поскольку отъезжал вместе с Шулейманом и был задолбан им во всех смыслах этого слова. Правда, всего лишь в мусорное ведро Том выбросил испорченную еду, где она продолжила дурно пахнуть и киснуть дальше, но это уже был шаг. И после ужина помыл за собой всю скопившуюся за несколько дней посуду. А потом и посудомоечную машину обнаружил. Постепенно обживался, перестал всё время спать или тупо лежать под одеялом с закрытыми глазами, понемногу начал гулять по квартире и осматривать её – с одной стороны, его угол, с другой, чужую собственность, бесхозную, поскольку хозяин-призрак всё никак не объявлялся. Да и не думал уже о нём, о хозяине, и не было страшно, что он вдруг всё-таки придёт. Трогал стены, знакомясь с ними, сидел на кухне не только когда ел – эта привычка осталась с жизни с Оскаром. И помимо воли вспоминал о нём, думал, когда позволял мысли-клочку развиться в размышления. Иногда почему-то казалось, что Шулейман как-то причастен к этой квартире и его ставшей другой в связи с ней жизни. Не мог сформулировать, каким образом Оскар причастен и зачем ему это, но такой вариант виделся довольно логичным, едва ли не единственным. И в такие моменты Том думал, что если это окажется правдой и Шулейман объявится вдруг, весело сверкая усмешкой-оскалом, то он уйдёт. Бездомным будет, на лавочке поселится и пусть его заберёт полиция, но не останется, не примет от него ничего. Потому что боялся, что, видя Оскара рядом, снова поверит ему, и не хотел этого до противного протестного спазма под ложечкой, не хотел снова быть вещью-игрушкой. А потом думал, что бред это, Оскар забыл о его существовании ещё три года назад. Вообще все забыли, кто когда-либо был в его жизни и к кому он тянулся со своей глупой, наивной надеждой и потребностью в тепле. А на девятый день закончились продукты, совсем. Том снова встал перед дилеммой – сидеть голодным или – пойти в магазин. Промаявшись до вечера, Том решился на выход из дома. Надел ту толстовку, в которой сбегал, - не постирал её, как и всё остальное, но по сравнению с футболкой она почти не пахла, просто была несвежей. Натянул на голову капюшон, держа в голове мысль: «Деньги, где-то нужно взять деньги». Несколько минут гипнотизировал бумажник на тумбе в прихожей зоне, за который цеплялся взглядом, когда гулял. Мысль о том, что возьмёт чужие деньги, сворует фактически, принять было неожиданно просто, гораздо проще, чем тот же момент с едой. Принял ещё тогда, когда решил, что пойдёт в магазин. Ему же немного надо, на продукты всего лишь. Задним планом в голове плавала мысль – что будет, если в бумажнике не окажется денег? Сглотнув и прикусив губу, Том взял бумажник и открыл его немного не слушающимися пальцами. Внутри лежали карты разных цветов и три с половиной сотни наличными. И в отделении с деньгами лежала аккуратная маленькая бумажка-записка. В записке, которую Том из любопытства достал, напоминающим его собственный, но каллиграфическим и наклоненным в другую сторону почерком были написаны всего два слова: «Включи ноутбук». Квест какой-то, записка не пойми от кого, которую Том без раздумий воспринял в свой адрес и взял азарт. И поглядывал на ноутбук в последние дни, но так и не решился его взять, потому сейчас, подбодренный призывом, отложил выход из дома и направился в спальню. Включил ноутбук и сел с ним на кровать. «А что я должен там увидеть?», - задался запоздавшим логичным вопросом, пока компьютер грузился. Загорелся фоном рабочего стола экран и застыл, готовый к эксплуатации. Том обвёл его взглядом и остановился на иконке, отличающейся от остальных тем, что название её было написано на немецком языке, а не на французском. Это и не позволило её пропустить. Снова коротко, ёмко и загадочно. Названием папки было: «Открой меня». Заинтриговало, очень. Чувствуя себя Алисой в стране чудес, идущей по пути записок-инструкций, Том кликнул на папку. Внутри был всего один документ с не менее интригующим именем: «Открой этот документ». Том открыл. В начале значилась исчерпывающая информация о квартире с прикреплёнными к ней фотографиями комнат, а также дома снаружи, чтобы Том точно не смог усомниться, о какой жилплощади идёт речь – о той, в которой он сейчас находится. После этого Том уже не мог перестать читать, выпал из времени, из пространства и не видел ничего, кроме прямоугольника экрана, открыв рот, скользил по печатным строкам. Если бы рефлекторно не сглатывал постепенно иссякающую слюну, она бы точно потекла по подбородку, довершая образ Алисы-дебилки, сунувшей свой нос туда, куда ей было предопределёно его всунуть. Одно дело – допускать мысль, что эта квартира принадлежит тебе, кричать об этом, не вдумываясь в собственные слова, и совершенно другое – узнать, что так и есть. Чёрным по белому электронному написано. Далее следовала полная финансовая информация, включая пин-коды карточек с пояснением к каждому: «Виза жёлтая; Мастер Кард чёрная» и так далее. Завершало этот блок общее состояние счетов на момент последнего обновление документа, которое тут же было проставлено датой. У Тома глаза полезли на лоб. Он такую сумму даже представить себе не мог. Точнее мог, но без привязи к себе, без мысли, которую нужно понять и принять: «Это мои деньги». Не миллиарды, конечно, но более чем приличное состояние, которое способно обеспечить жизнь не на один год вперёд, даже если перестать пополнять его совсем, не зря Джерри работал как проклятый и карабкался вверх. А Том никогда и не жил богато, отчего сумма ещё больше поражала и шокировала, для него и тысяча евро была весьма приличными деньгами. А с последнего обновления состояние ещё увеличилось. Далее следовал список людей из его окружения. Бо Аксель, Карлос Монти, Чарли Барс и другие. На каждого имелось досье с фотографией, из которого можно было узнать, кем данный человек ему приходится, какими чертами обладает, как с ним себя вести и чего от него ждать. Так, в досье Карлоса была пометка про его любовь к объятиям и вообще всем формам тактильного контакта, что, тем не менее, не представляет совершенно никакой угрозы. А у Бо значилось: твоя личная помощница, обращайся к ней по любому поводу в любое время дня и ночи. Целый список людей, которых Том не знал, но которые знали его. Только Гарри не было в этом списке, поскольку так всё в то время закрутилось и не успокоилось до самого конца, что Джерри забыл внести его сюда. Но, наверное, и к лучшему. Том бы не воспринял спокойно тот факт, что они с безымянным мужчиной – любовники. Далее – раздел «Работа». Тут Том окончательно пропал. Фотомодель, модель подиумов, рекламные контракты, которых было не так много, поскольку для продажи массам предпочитаема более стандартная и близкая простым обывателям внешность, но они всё же были. И были кликабельные ссылки для ознакомления с работами. Том перешёл по первой ссылке и охренел, красивее и мягче не сказать. Потому что изысканное, точно выделанное из тонкого фарфора очаровательное бесполое создание с голыми ногами, которое язык не поворачивался обозвать мужчиной, было – им. Сначала узнал не лицо, искаженное макияжем и ракурсом, а свои жуткие отметины, которые тут совсем не были скрыты, даже подчёркивались как будто, выдвинутые на первый план. Потом присмотрелся – точно, его лицо. И тело его, несмотря на то, что фигура смотрелась почти женской – Джерри умел как надо извернуться. Были и другие фотографии. Больше всего Тома зацепила самое невинное вроде бы фото – где Джерри, слепя лоском и стилем, стоял в красивой позе на фоне стены с эмблемой знаменитого Модного дома, обнимая одной рукой не менее блистательную девушку с медового цвета волосами, и широко и обаятельно улыбался в камеру. Выглядели они так, словно минимум дружили лет десять и души друг в друге не чаяли, что было совершеннейшей неправдой, друг друга они холодно недолюбливали, но профессионалы модельного дела прекрасно умеют владеть лицом и выдавать им то, что нужно выдать. Да, тело его без него не просто неизвестно где ходило, но и времени даром не теряло. Были и ссылки на видео. Осенняя Неделя моды в Париже прошлого года. Показ того, показ этого. Съёмки групповых съёмок, где Джерри вновь был в шикарно-дамском цветнике. На два часа Том выпал из реальности, потерялся в закружившем калейдоскопе ярких картинок, переходя от одной фотографии к другой. И везде был он, его лицо, его тело, гулявшее без него и припеваючи жившее, судя по тому, что почти везде, где не предполагалось другого, на лице сияла широкая, искренняя [не подкопаешься] улыбка. Джерри, составляя этот документ, хотел подписаться в конце, что позволило бы дать личные, гораздо более развёрнутые инструкции на все случаи жизни. Но не строил иллюзий и, прекрасно зная Тома, отдавал себе отчёт в том, что тот на его имя и послание от него отреагирует остро негативно, и все труды пойдут насмарку. Том в жизни не примет ничего от «чудовища» и «проклятия», пусть даже это блага и шанс на нормальную жизнь, и, поняв, что это он, Джерри, обращается к нему через письмо, мог бы наделать непоправимых глупостей. Мог бы ноутбук на месте шибануть об пол, тем самым лишив себя всех «ключей» в новой жизни, или, чего доброго, с собой бы что-нибудь сделал. Эпизод с ножом на кухне Шулеймана показал, что когда дело касается его, Джерри, от Тома можно ожидать чего угодно. А так вроде бы и очевидно, чьих рук это дело, но совсем не прямо. Пока Том переварит всю информацию и дойдёт до конкретного вопроса, а затем и ответа – кто за всем этим стоит, он должен успеть привыкнуть к тому, что – это теперь его жизнь и влиться в неё, и значительно уменьшатся шансы, что он сорвётся и отринет всё. Потому Джерри не оставил ни следа о себе и к Тому в послании тоже не обращался по имени, место имени занимали все формы слова «ты». И в конце вместо всех слов к Тому, какие были в голове Джерри в момент написания, была краткая инструкция – где ему найти паспорт. Том подорвался с кровати к столу, открыл второй сверху ящик – и правда, там лежал паспорт. Том взял его, открыл и обмер, и сердце рухнуло вниз, где и затихло. Потому что с фотографии на странице на него смотрело его лицо в обрамлении платиновых локонов, не доходящих до плеч на сантиметров семь. И имя с фамилией там же – Джерри Каулиц. Всё, это последний этап идеально продуманного плана по знакомству Котёнка с его новой жизнью, так сказать, «под ключ». Джерри держал в бумажнике записку, которую заменял периодически, чтобы была свеженькая, поскольку знал, что рано или поздно Том туда залезет со стопроцентной долей вероятности, так как он многое может, но только не голодать, а еда довольно быстро закончится и ему понадобятся деньги. По той же причине никогда не убирал бумажник с видного места. И своё послание Джерри составил особым хитрым образом. Сначала интригующее и простое, чтобы зацепить и удержать внимание, потом пошагово усложняющееся и тяжёлое для восприятия и принятия – но никуда уже Том не денется, потому что непонимание и шок, помноженные на первоначальный интерес, не позволят остановиться, пока не дочитает до конца. И не делся ведь. Всё было продумано до мелочей в этом гениальном в своей простоте плане. И финальный аккорд – открытие имени, оно же знакомство с паспортом. Если бы поставил паспорт ранее, Том бы на нём и остановился и неизвестно, что бы вышло из знакомства с ним – вероятно, ничего хорошего. А при выбранной расстановке этапов просвещения Том и уже ознакомится со всем необходимым, что половина победы, и будет достаточно вымотан и отвлечён всем предшествующим, чтобы не впасть в истерику от имени в документе. Так и случилось, Том остановился на паспорте. Когда через долгие секунды дошло, что там написано и как это относится к нему, осел, где стоял, на пол, поскольку ноги отказались держать. Смотрел в раскрытый разворот страниц, с которого по-прежнему смотрело застывшее бесстрастное лицо и на котором значилось всё то же сочетание имени и фамилии. Не верил своим глазам и не подумал ещё ни одну мысль, мыслей не было, в голове пустота и глухота. И верил, потому что как не верить тому, что явственно видишь перед собой. Официальный документ. Том понятия не имел, как отличить поделку, но не сомневался, что он подлинный. Джерри Каулиц. Сочетание несочетаемого, такое, какое и в бреду не придумаешь. Поровну от него, и от – него. Как самая жестокая и точно направленная издёвка. Как завуалированное хладнокровное напоминание – нас двое, и ты от этого никуда не денешься. Или уже один. От него-то, Тома, во всём этом только фамилия и присутствовала, о чём пока не думал. Вообще по-прежнему не думал. Монотонно перечитывал немногочисленное наполнение страницы, перекладывал слова в голове. Джерри. Это паспорт Джерри; у альтер-личности есть официальное удостоверение личности, что отдельный повод для помешательства. И теперь это его паспорт. Какой тут магазин? Какие продукты? Ещё два часа прошли как в тумане, промелькнув одним неощутимым мигом. Том не двигался, сидел и смотрел перед собой, опустив уже паспорт на колени. Но так же, как и выпал из реальности, вернулся в неё без волевого усилия со своей стороны, словно кто-то сторонний развеял рукой туман. Как проснулся. Том поднялся с пола, оставив паспорт лежать там, и вернулся на кровать. Ещё раз, медленно, чтобы ничего не пропустить, перечитал открытый документ. В этот раз не тупо воспринимал информацию с расширенными от шока глазами, а обдумывал её, старался анализировать. Всё то, что во время первого прочтения казалось разрозненными, необъяснимыми, совершенно странными кусочками, сложилось в единый стройный пазл. Альтер-личность вышла из-под контроля. Вышла настолько, что вышла из тени и заявила о себе на весь мир, и мир её знал, и люди любили, судя по улыбчивым фото и списку близких. Настолько, что имела официальные документы – подтверждение того, что она настоящий человек. Реальный человек. Гораздо более реальный, чем он, Том. И вся эта жизнь устроенная, с собственным жильём, деньгами и работой, досталась ему в наследство с чужого [а физически своего] плеча, перешла по эстафете. [Пользуйся, Котёнок, живи и не плошай] Одно только не давало покоя, и не получалось найти этому никакого, хоть самого притянутого за уши объяснения – почему Каулиц, почему у Джерри его фамилия? Том снова подошёл к столу и подобрал с пола паспорт, пролистал его быстро и открыл ту же страницу с именем и прочей самой личной информацией. Теперь это его паспорт. Теперь он – Джерри Каулиц, что и в самом кошмарном сне не привидится, только в бреду, но всё это не бред, всё явь. Сбылась детская мечта зваться этим именем, о чём Том сейчас и не думал, и не помнил. Джерри Каулиц. Все знают его под именем «Джерри». Первым порывом было порвать паспорт, чтобы не видеть этого ужаса, чтобы не стало его. Том взялся сделать это, но не сделал, в последний момент очень правильно размыслив, что паспорт слишком важный документ, чтобы остаться совсем без него. С тяжелым сердцем положил его на стол. Постояв ещё минуты две на месте, Том вышел из спальни; за окнами уже стояла глубокая ночь. Неопределённое, бесконечно долгое время бродил неприкаянным, потерянным в лабиринтах времени духом по коридорам и комнатам теперь уже точно своей квартиры. «Моя квартира» - не произносил этого ни вслух, ни про себя, в противном бы случае тотчас рухнул в обморок, до того эта новая правда разрывала сознание, противоречила ему и его миру. Просто принял, что так оно и есть. И наконец-то понял, почему неведомый хозяин квартиры ощущался призраком – потому что так оно и есть, и этот призрак – он сам. Его душа спала, а руки прикасались тут ко всему. И всё более тошно становилось и тяжелее на душе. И тесно, очень тесно в просторных коридорах и комнатах. Не хотелось уйти на улицу, вырваться из этих стен, убежать, а просто – тесно, до того, что кажется, будто не хватает воздуха. Тесно и неуютно в собственном вновь изменившемся теле, в собственной коже, словно его запихнули в чужую плоть. Нет, иначе – его кожу украли, продали, перекроили и надели на место. Спать бы лечь, время уже – почти три. Но и дышать не мог полной грудью – словно кто-то выкачал из воздуха кислород, какое там заснуть, отпустить мысли-грузы. Том постоял у порога спальни, хмуро глядя на перемятую постель, на всю комнату в её интерьере. Голова была тяжёлая, в глазах упала резкость, но спать не хотелось, более того, не смог бы заставить себя закрыть глаза, даже если бы лёг. К кровати, бывшей его уголком и спасением, сейчас совсем не тянуло, она стала обычной, пустой и холодной. Том вышел на веранду и сел прямо на пол, прислонившись спиной к закрытой стеклянной двери, и, обняв колени, устремил взгляд вдаль, на линию горизонта. Не видел ни башню, ни другие объекты, смотрел перед собой, в себя, но и там ничего не разглядывал. Только мысли стукались в голове, толстыми змеиными кольцами обжимали мозг и скользили по сводам черепной коробки, все их можно было объединить в одну: «Это теперь моя жизнь». Чернота апрельской ночи смешивалась с полумраком веранды – не включил здесь свет, но его достаточно лилось из комнаты, и границей между ними были перила. То ли ночная прохлада помогла, то ли ветерок проник в мысли и душу и успокоил хаотичные, обжигающие элементы, но на свежем воздухе стало немного, но всё-таки легче. По крайней мере, ушло ощущение не дающей дышать тесноты и постепенно начало клонить в сон. Небо сменило цвет на чуть более светлый, тёмно-синий, а не черный, а на востоке уже светился светом нового дня горизонт. Том просидел так до тех пор, пока окончательно не установилось светлое утро и на улице не появились первые люди, и, оставив дверь на веранду открытой, чтобы воздух шёл, упал в кровать. Сразу провалился в сон без сновидений, перегруженной новостями и переживаниями психике необходим был отдых.