Том против Джерри

Сегодня я стала тенью без прошлого, Ни о чем не жалею, и не жду новостей, О том, что, нет ничего невозможного В этом безумном мире людей... Вельвет, Но я хочу быть живой©

Вечер, когда решился действовать и узнать о том, что происходило без него и что в связи с этим его ждёт, отбросил назад. У Тома снова пропало всякое желание шевелиться, попросту не видел смысла ни в каких телодвижениях, в том числе и направленных на поддержание жизни, кроме которых, по сути, иных и не совершал. Не хотел ни есть, ни пить, ни даже в туалет, словно потребности и жизненные функции организма угасли вслед за тем, как пропал хоть какой-то смысл быть и пытаться и оборвалась последняя нить, связывающая с жизнью. Только грудь поднималась и опускалась в такт мерному беззвучному дыханию, поднималась и опускалась. Почти сутки Том проспал, свернувшись калачиком, завернувшись в верхнее покрывало. Потом день тупо лежал брошенной тряпичной куклой, отрешённо глядя в пространство перед собой и не видя в себе ничего, кроме грязно-молочной завесы тумана и той самой пустоты, с которой у него не получилось, как и со всем остальным в его никчёмной провальной жизни. Даже пустота его не захотела, не приняла и оттолкнула, тем не менее, поселившись внутри. На самом деле давно поселилась; у него внутри запечатлелась ночь, на которой должен был остановиться, и чёрное, безнадёжно недосягаемое равнодушное небо, в которое никогда не взлететь и которого никогда не коснуться. Люди умеют летать. Но только вниз. Не все, может. Но бескрылые точно. Но, когда смотрел сначала в стену, а затем в большой проём окна, за которым был дневной свет, Тому в голову пришла первая с того момента, когда задохнулся, не то чтобы связная, но осмысленная и чёткая мысль. И это – лежание, его теперешнее состояние тоже не имеет смысла, это тоже не будет длиться вечно. Он всё равно встанет, чтобы поесть, пусть даже через неделю или две. Он всё равно встанет, когда заставят обстоятельства и обязательства, и будет делать то, что должен. Так всегда было, а иначе – иначе не было. И перестало казаться таким уж мучительно жестоким концом всего то, что его в жизни больше нет, а есть только Джерри, которым придётся быть. Если подумать, по-другому никогда и не было. С самого начала он играл чью-то роль. Четырнадцать лет, с самого первого воспоминания и ещё раньше играл роль другого, не подозревая об этом, заменял погибшего мальчика-Тома (достойно ли заменял?). И до сих пор продолжал играть, поскольку другого имени и другой памяти у него было. Играл с семьёй, пытаясь быть нормальным человеком, который может жить, достойным сыном и братом, и по всем направлениям облажался, замучив себя почти до нервного истощения в своём истовом желании быть хорошим, не проблемным. Играл… А когда был собой? И был ли вообще когда-нибудь? Разве что в первое время в родительском доме, который домом так и не стал, до первой трещинки на тёплой светлой сказке в суровом северном, положа руку на сердце, совсем не близком ему антураже, после которой всё начало сыпаться. И ещё во второй раз, когда жил с Оскаром. Но это совершенно не точно, с натяжкой, поскольку человек родом из детства, а детство его – есть ложь. И собственного имени никогда не имел, то, которое считает своим, тоже ведь чужое, того, мёртвого мальчика. Есть ли смысл сокрушаться из-за того, что придётся сменить одно навешанное имя на другое. Был Томом, станет Джерри. Подумаешь. Попробовал представить, как это – отзываться на это имя, всегда, со всеми, как это – быть Джерри. И в груди в ответ всё сжалось, но уже без протестующего огня, без желания кричать, что никогда. Просто горько и тянет, но понимал, что и это будет. Даже сходил за паспортом и, вернувшись в гостевую спальню, завалился вместе с ним в постель, открыл последний разворот. Рассматривал фотографию, слова, цифры. «Джерри Каулиц», - проговорил про себя, примеряя, как маску из чужой кожи, которая сольётся с собственной без единого шва и закрепки, и никто не заметит подмены, пробуя на вкус. А вкус у букв был, как у отравы – горький, вызывающий спазм и чувство, что больше ничего не будет. Так и есть, это имя – яд, убивший его жизнь и его самого как личность, как человека, имеющего право на себя. Внутри всё перевернулось и разделило на два этажа. Умом понимал и даже принял, что это неизбежно, нет иного варианта, как жить в мире, где есть только Джерри, кроме как быть им, зваться его именем – крысиным, ненавистным, ставшим личным проклятием и трагедией, но сейчас уже не вызывающим таких уж выжигающих эмоций, видимо, выработался иммунитет, или душа устала. А сердце глупое и упрямое, бронебойное, в него не проходят мысли, оно не желает биться под этим именем и, противореча себе, бьётся сильнее и сильнее – пока не поздно, пока ещё есть время побыть собой. «Джерри Каулиц… Меня зовут Джерри»… Том бросил паспорт на тумбочку и уткнулся лицом в подушку. Невыносимо это всё-таки, невыносимо. Как медленное действие яда, от которого бесконечно дурно. Но неизбежно. Засунул кисть между спинкой кровати и матрасом и наткнулся пальцами на что-то холодное и твёрдое. Не с первого раза ухватив, поскольку проём был очень тесный, достал неожиданную находку и перевернулся на спину, крутя в пальцах часы с широким кожаным ремешком и россыпью камушков цвета шампанского по краю массивного циферблата. Часы шли, и впервые за неизвестно сколько времени Том посмотрел, который сейчас час – двадцать шесть минут пятого. Из всех вещей, которые его окружали, часы были единственным, что не вызывало топко-сквозящего ощущения «чужое». Может, потому, что не взял их с правильного места, куда их положил хозяин, а нашёл случайно в нежилой спальне. Может, потому, что они отличались от всего остального, не вписывались в общую выдержанную линию. Словно кусочек чего-то своего, близкого в холодном зазеркалье. Том приложил часы к правому запястью – а смотрелись они хорошо, роскошно, украшая контрастом тяжести тонкую бледную кисть, и затем застегнул ремешок. Даже застёгнутый на минимум, ремешок был великоват, но не критически, не должны спасть. Понравились, что ли. Не задумался над этим, но захотелось примерить и не возникло желания снять. Помимо прочего, никогда не носил часов, почему бы не попробовать. Так и сделал, оставил их. И с ними на руке и заснул. А через несколько дней, когда начал вставать для похода на кухню – как и предполагал, встал же, но ещё не дошёл до душа, когда проснулся в обеденный час и лежал, ожидая полного пробуждения и прихода голода, который подтолкнёт к тому, чтобы покинуть постель, в дверь требовательно позвонили. Раз, ещё раз. Том встал и сначала хотел открыть, но затем передумал и вместо этого ушёл на кухню, где стал выставлять продукты для завтрака на тумбочку, не обращая внимания на повторяющийся громкий перезвон. Он не ждёт никого, значит, можно не открывать, так рассудил, чтобы было проще не реагировать, не задумываться, что, может, должен, и не почувствовать себя виноватым. Через семь минут звонки прекратились. Позавтракав, Том ушёл обратно в спальню и завалился в кровать. А вечером совершил шаг – ушёл в гостиную и просидел там перед телевизором до рассвета, бездумно смотря всё подряд. Там на диване и заснул и, проснувшись, обнаружил для себя, что просыпаться под работающий телевизор комфортнее, так создаётся ощущение присутствия и есть возможность сразу на что-то отвлечься. В этот день снова кто-то упорно звонил в дверь, причём не только утром, но и вечером, подолгу. Но Том снова проигнорировал незваного гостя. Телевизор больше не выключал, пусть звучит и мелькает яркостью, всё лучше мёртвой удушливой тишины, в которой можно раствориться и не остаться даже бесплотным духом, и непроглядной промозглой серости, которую, несмотря на обилие света в квартире, видел и ощущал в её стенах. И на третий день звонили упрямо. Все три дня приходила Бо, пытавшаяся до этого дозвониться до него и не дозвонившаяся на отключенный телефон и всерьёз разволновавшаяся по этому поводу. Не получив ответа на звонок в дверь и на четвёртый день, она, скрепя сердце, решила воспользоваться своим ключом. Нехорошо это – вторгаться в дом без разрешения, но придавала уверенности и не позволяла остановиться мысль, что с любимым начальником что-то случилось и от этого всё внутри переворачивалось и поджималось. Повернув ключ в замочной скважине, и открыв дверь, она всунула голову внутрь и негромко позвала: - Джерри? В ответ тишина, только звуки работающего телевизора доносятся. Прикрыв за собой дверь, Бо пошла на звук, мысленно крепясь и готовясь ко всему, поскольку варианты рисовались страшные. Джерри дома, иначе бы телевизор не работал, да и ключи лежат, и обувь стоит, значит, раз он не открыл, вполне может быть, что открыть не может. У него же травма была… Дойдя до гостиной, она сглотнула и тихонько вошла внутрь. Том лежал на диване, подогнув ноги и подложив руку под голову, так, что видно его от порога не было. Картина пустой гостиной с мелькающим телевизором в общей тишине квартиры окончательно убедила девушку в том, что случилось нечто плохое. И в этот момент Том перевернулся на спину и потянулся. Увидев мелькнувшие и снова исчезнувшие руки, Бо кинулась вперёд и обошла диван. И замерла, глядя на любимого начальника, от которого осталось только лицо с невероятно огромными даже для него глазами. Том тоже замер, смотря на непонятно откуда взявшуюся девушку и так и не опустив правую руку. Но через пару мгновений узнал лицо с фотографии из списка – это помощница, Бо. Не найдя, что ещё сделать, Том, всё так же не сводя с неё глаз, растерянно помахал в знак приветствия. - Привет, - выдохнула Бо, так же растерянно мельком улыбнувшись. – Извини, я открыла своим ключом. Ты на звонки не отвечал и не открывал… У тебя всё в порядке? Том кивнул. Не понимал, про какой порядок она говорит, но не мог рассказать про свою душевную разодранность и почти кому, а значит, он в порядке. - Точно? – уточнила Бо, поскольку его внешний вид мало вязался с тем, что всё хорошо. Том снова кинул, на этот раз дважды, для убедительности. Бо снова начала теряться: молчание парня выбивало из колеи и вновь поднимало тревогу за него. - Джерри, у тебя горло болит? – уточнила она. И всё-таки резануло, примерно как ножом наотмашь по лицу – по собственному лицу. Всё-таки сколько ни готовься у себя в голове, готовым полностью быть невозможно, в реальности всё иначе – жёстче, острее, безысходнее, поскольку нет ни другого дубля данной минуты, ни иного варианта. Том прикусил язык, чтобы хоть болью перебить это чувство, и брови изломало жалобно-потерянным выражением. Но нужно откликнуться, знал же, что этот момент придёт, вот, видимо, и настали те изменения, которые предчувствовал, и которые превратят его оцепенение вне времени во что-то другое. - Нет, - тихо и хрипловато, поскольку столько дней молчал, произнёс Том, - не болит. - А как ты себя в целом чувствуешь? – вновь обратилась к нему Бо, присев перед ним на корточки, так как Том по-прежнему лежал, занимая собой всё сиденье дивана, а кресло казалось ей слишком далёким, хотелось быть ближе, максимально близко из возможного. - Нормально. - Как твоя голова? - Нормально. Не болит. Работает хорошо. Бо улыбнулась, но затем вновь стала серьёзной и спросила: - Ты был у врача? Проверялся? Всё в порядке? Том всё же сел и перекрестил руки на груди, закрываясь, но ответил: - Был, - в принципе, и не соврал, был же в больнице, причём подолгу, месяцами, и проверяли его там не раз. Бо присела рядом и вкрадчиво повторила: - Всё в порядке? Том покивал, избегая уже смотреть на девушку. Бо, зная, что Джерри более чем ответственный, не подумала сомневаться в правдивости его слов и невербальных ответов. Воцарилось недолгое молчание, которое нарушила Бо: - Ты имидж решил сменить? Тут было несложно понять, что имеется в виду, потому Том ответил уверенно, насколько вообще можно отвечать уверенно в состоянии нежеланной игры: - Да. - А это так надо, что неровно? Том машинально коснулся волос и пожал плечами: - Нет, наверное… Я сам постригся. В дверь позвонили. Обернувшись в сторону звука, Бо спросила: - Я открою? Том кивнул. Какая уж теперь разница, что ещё кто-то придёт. А пришёл Чарли и немало удивился, увидев открывшую ему девушку. - Бо? Что ты здесь делаешь? - Приехала проверить, как Джерри. - Всё в порядке? – в голосе мужчины прозвучала настороженность. – Я ему звонил раз сто, а у него телефон отключен. - Да, я тоже с этим столкнулась, но всё в порядке, - постаралась убедительно соврать Бо, поскольку в полный порядок и сама не верила, не слепая же. - Я зайду? – спросил Чарли, заглядывая через неё в квартиру. - Это не моя собственность, я не могу впускать тебя по своему усмотрению. - Тогда спроси у Джерри, - теперь в голосе мужчины прозвучало скрытое раздражение. – А лучше позови его, мне нужно увидеть его и поговорить с ним. - Хорошо. Подожди, - ответила Бо и закрыла перед его носом дверь, вернулась в гостиную. – Джерри, это Чарли пришёл, он хочет с тобой поговорить, впустить его? Том неопределённо пожал плечами, так как не мог понять, кто такой Чарли, но понимал, что, скорее всего, он тоже человек из «новой жизни». - Позвать? – уточнила девушка, чтобы не ошибиться в трактовке его невнятного жеста. Том кивнул и, когда Бо вышла, снова лёг, отвернувшись к спинке, и повернулся только тогда, когда услышал шаги. И сел, разглядывая мужчину; вот теперь узнал – это агент. Чарли его даже не сразу узнал, а когда понял, человек перед ним – то, во что превратился его «золотой ангел», открыл от шока рот, закрыл и воскликнул: - Что ты с собой сделал?! - Чарли, - одёрнула его девушка. - Бо, выйди. У нас намечается серьёзный разговор. - Либо разговор будет при мне, либо его не будет, - не моргнув и глазом, холодно ответила Бо. Чарли нервно глянул на неё, но спорить не стал и переключился на Тома. - Джерри, зачем ты обкорнался? Тебе настолько плохо? - Ему хорошо, - ответила за Тома Бо. – В смысле, с ним всё в порядке, просто решил сменить стиль. Мужчина посмотрел на неё и обратно на парня: - На какой? На бомжацкий? Ты помнишь, что через пять дней у тебя начинается работа? Ты вообще собираешься к ней возвращаться? Том подумал и кивнул: - Собираюсь. - В таком случае нужно срочно привести тебя в порядок. Надеюсь, с такой длиной смогут сделать наращивание. – Чарли поджал губы и скептически оглядел парня. – Собирайся, прямо сейчас и поедем в салон. И постараемся не светиться. - Я никуда не поеду, - неожиданно твёрдо ответил Том, подняв опущенную до этого голову. - Поедешь. Или ты хочешь остаться без работы? Если тебя в таком виде увидят, для тебя быстро закроются все двери. Так что выходи из состояния больничного и возвращайся в образ. Странно, что я тебе всё это объясняю, Джерри, ты же умный парень, всё сам понимаешь. - Я не хочу носить длинные волосы. И ресницы. И ногти. Я же не девушка. Чарли удивлённо и вопросительно поднял брови. - С каких это пор все эти вещи начали противоречить твоей мужской природе? Ты же сам не раз утверждал, что всё, что касается внешности, просто стереотипы. Том потёр коленями друг об друга и, сложив руки на бёдрах, чуть качнулся вперёд-назад, поскольку разговор получался нервным, требующим больших сил, но он не хотел сдаваться. Он не собирался позволять делать из себя куклу. - Теперь я думаю по-другому, - ответил. – Может, мне надоело? Да, точно, мне надоело. Я больше не хочу так выглядеть. Я вообще уже другой человек! – воскликнул, резанув рукой воздух, и рассмеялся от перенапряжения и того, насколько его слова были в точку. Закрыл лицо, хихикая в ладони. И резко смолк, зажав ладонями рот и нос и распахнув глаза, поняв, как это выглядит и что вообще ляпнул. Сел ровнее, убрал руки от лица и, почесав нос, сказал зачем-то: - Я в порядке. - Джерри, скажи честно, ты что-то употребляешь? – серьёзно спросил Чарли. - Еду и воду. - Ты понимаешь, о чём я. Колешься? Нюхаешь? - Вы о наркотиках? - Вы? – не понял Чарли. - Ты, я хотел сказать ты. И нет, я не употребляю. - Тогда что с тобой происходит? Либо ты врёшь, либо это последствия травмы. В любом случае, тебе стоит показаться врачу, причём срочно. - Чарли, на пять минут, - встряла Бо, указав кивком на дверь. Когда они вышли и отошли подальше от гостиной, она начала первой: - Чарли, тебе не кажется, что ты что-то не то говоришь? - Что-то не то говорит Джерри, и ты это тоже прекрасно видишь. Надеюсь, что видишь. А как он выглядит? Если бы я не знал, что у него нет брата-близнеца, я бы в жизни не поверил, что передо мной он. - Любой человек может устать быть в образе или захотеть измениться, Джерри тоже имеет на это право. - Ты его оправдываешь? - Я за справедливость. Нельзя просто взять и обвинить человека в помешательстве или наркомании, как это сделал ты, только из-за того, что он ведёт себя не совсем привычным образом. - Как раз по изменившемуся поведению и можно заподозрить эти беды. - Давно ли ты выучился на психиатра? – вскинула бровь Бо и сама же ответила: - Нет, ты не психиатр, так что ты не можешь делать такие заключения. - Но я могу предполагать и трезво смотрю на вещи. - Трезво смотрит на вещи тот, кто допускает разные варианты. В данном случае это, к сожалению, не ты. Так что езжай домой, Чарли, а я сама со всем разберусь. - Ты? Бо, ты действительно думаешь, что он станет тебя слушать? - Чарли, извини, что напоминаю, но это тебя Джерри никогда не слушался. - А тебя, можно подумать, слушался? - Я никогда не пыталась им управлять, и не буду этого делать, он прежде всего свободный человек. - Он человек, связанный контрактами и вытекающими из них обязательствами. - В нужное время он выйдет на работу в подобающем виде, не беспокойся. А если не захочет возвращаться к прежнему образу, тоже не беда. Ни в одном контракте не прописано, что он должен выглядеть исключительно так и не иначе. - Но его за такой образ и ценят, - возразил Чарли. - Его ценят за талант и профессионализм. А на тех мероприятиях, где для задуманного образа необходимы только длинные волосы, можно надеть парик. Чарли вздохнул и покачал головой, но спорить не стал. - Езжай, Чарли, - повторила Бо. – Я обо всём позабочусь. Тем временем Том совсем сник и опускал голову всё ниже, сцепив руки в напряжённый замок и ковыряя ногтями кожу. Это слишком знакомо ему – когда выходят, чтобы обсудить тебя, ненормального и не такого. Корил себя за то, что вообще открыл рот, лучше бы кивками и жестами выражался, и в то же время не испытывал сожаления. Это же не его жизнь, а жизнь Джерри. Но другой жизни у него нет, и что бы в ней не случилось, это будет касаться только его, не Джерри. Джерри не будет ни хорошо, ни плохо от любого расклада, он спит. В результате совсем запутался в своих мыслях. И, когда вернулась Бо, вскинул к ней взгляд, а затем снова потупился, ожидая очередного выговора и приговора. Девушка села рядом, положив ладони на колени, и с искренним участием спросила: - Джерри, что у тебя случилось? - Ничего не случилось, - ответил Том, крутя пальцы и смотря на них же. - Джерри, я знаю, что ты сильный, но всем иногда нужно поговорить… Том удивлённо посмотрел на неё. В жизни ему никто никогда не говорил такого – ты сильный. Даже не подумал, что слова эти адресованы не ему на самом деле, настолько непривычно и важно было их слышать. - Поделись со мной, что у тебя стряслось, - продолжала Бо. – Ты можешь мне доверять, я никогда и никому не выдам твои секреты. Она выдержала паузу и добавила: - А то ещё немного, и я окончательно уверюсь в том, что во всём виноват Шулейман, и поеду его убивать за то, что довёл тебя до такого состояния, - попробовала пошутить, хотя и на самом деле, попадись он ей сейчас, минимум бы нелестно высказала ему, какой он дегенерат и козёл, и неважно, что за это может быть. И сама же посмеялась. Том, забыв обо всём, во все глаза уставился на неё и выдохнул с шоком: - Ты знаешь? – подумал, что она имеет в виду тот эпизод трёхгодичной давности. Бо тоже поняла его не совсем правильно и, смутившись и тоже начав крутить пальцы, проговорила: - Да, знаю. Но я не знаю, что именно у вас произошло. Расскажешь? – исподволь посмотрела на парня. - Он меня предал. Ну как предал… Я думал, что он относится ко мне хорошо, а он не относился ко мне никак и поступил со мной, как с ненужным подарком. Получается, я сам виноват. - Ты не виноват, - уверенно возразила Бо и подсела ближе, взяла его за руку, просто стремясь поддержать. – Это он виноват, что такой недалёкий моральный урод, раз позволил себе тебя обидеть и вещью считать. Сам он вещь, никчёмная. - Да? - Да. Хочешь, можешь поплакать или поругаться мне на него, но не вздумай сомневаться в себе из-за какого-то алкоголика. Том глубоко задумался и сказал: - Я не хочу его ругать. Я хочу не вспоминать о нём, как будто его никогда не было в моей жизни. И говорить о нём больше не хочу. - Хорошо. А о чём хочешь? Том пожал плечами. - Давай о работе. - Давай. Ты точно уверен, что готов вернуться к работе? - Да, я же уже сказал. Бо кивнула и сказала: - Я рада, что ты в норме. Но всё равно нужно будет съездить в клинику, чтобы доктор посмотрел тебя и подтвердил, что тебе можно возвращаться к работе, потому что со здоровьем не шутят, тем более с головой. Или ты уже сделал это? Том помолчал, раздумывая, соврать или ответить правду, и что может быть, если ложь раскроется, и вместо ответа уточнил: - А это надолго, поездка в больницу? - Не думаю. Час, максимум два. - Меня там не оставят? Самому уже было интересно узнать, что у него такое с головой, что об этом все говорят, а спросить же не может. Но перспектива поездки в больницу, которая может захлопнуться капканом, всё равно страшила. - Надеюсь, что причин для твоей госпитализации нет, - ответила Бо. - А если есть? Бо сглотнула, почуяв неладное в его словах, и спросила: - Джерри, скажи честно, ты плохо себя чувствуешь? Тебя беспокоит что-то? - Нет, - мотнул головой Том, - я хорошо себя чувствую. Но я не хочу в больницу и хочу быть уверен, что меня там не закроют. Бо удивили такие странные для Джерри слова, но она ответила: - Тебя не могут госпитализировать против твоего желания. Том покивал. - Тогда я согласен. Можно съездить. А когда? - Можно и сейчас. Том надолго задумался, пытаясь понять – готов он, нет, и снова кивнул: - Давай сейчас. Только мне надо часа пол… - Да, конечно. Собирайся, я подожду. Том ушёл в ванную и, сделав там всё необходимое и выйдя, остановился около неё в коридоре. Оглядел себя, одетого в помятую домашнюю спортивную одежду, взглянул в сторону, где располагалась основная спальня. Для выхода нужно переодеться, понимал это, и поплёлся к шкафу, открыл его, окидывая взглядом содержимое. Вот и пришёл час облачиться Им. Не став в этот раз выбирать приемлемое для себя, то есть неброское и простое, надел белые джинсы с потёртостями, темно-серую водолазку с ассиметричной горловиной и свободную куртку из мягчайшей кожи. Затем всё-таки снял джинсы, так как не любил носить и никогда не носил чистый белый цвет, и поменял их на зауженные снизу укороченные чёрные брюки. И, не посмотрев в зеркало, вернулся к помощнице. Они вместе спустились вниз, где уже ожидала машина с водителем. Том затормозил, насторожено глядя на мужчину за рулём, затем покосился на Бо. - Что-то не так? – участливо спросила та. – Ты хотел поехать на такси? Том подумал и качнул головой, и подошёл к автомобилю. Сел вместе с Бо на заднем сиденье, и они тронулись. На протяжении пути Том не произнёс ни слова и всё так же настороженно поглядывал исподлобья на водителя, но в целом было и близко не так страшно, как могло бы быть, скорее непонятно, чего ждать. И в клинике всё прошло нормально, действительно недолго. Изучив результаты томографии и проведя нехитрый личный осмотр, доктор заключил, что патологий нет, пациент здоров и может возвращаться к активной деятельности. На выходе из медучреждения, когда спускался по красивым белым ступеням его крыльца, Тому показалось, что он услышал шёпот. Даже показалось, что расслышал в нём слово: «Молодец», что заставило остановиться и оглядеться. Но это бред, конечно. То никакой не шёпот, то всего лишь белый шум в ушах, который периодически возвращался после того, как появился впервые, только сейчас он прозвучал громче прежнего. Уже в машине, когда они тронулись, Бо обратилась к нему: - Я очень рада, что с тобой всё в порядке. - Я тоже, - не слишком радостно, а по большей части просто равнодушно ответил Том. Дома, куда Бо зашла вместе с Томом и не спешила уходить, так как он не давал ей понять, что хочет остаться в одиночестве, она снова аккуратно завела тему приведения его внешнего вида, а конкретно головы в порядок. Но не говорила больше о возвращении к прежнему образу, с первого раза уяснив, что ему этого не хочется. И в итоге уговорила Тома на поездку в салон. Тому не хотелось ехать куда-то, тем более для наведения красоты, но вариант, к которому они пришли в процессе обсуждения, не казался плохим и не отталкивал. Просто стрижка и возвращение к родному цвету. И пусть был настроен категорически отрицательно в отношении окрашивания своих волос, но в природный цвет вроде как не считается, по крайней мере, эта мысль не вызывала никакого отторжения. - Сейчас поедем? – спросил Том. - Можно и сейчас, - немного растерялась Бо и полезла в сумку за мобильником. Позвонила в салон, который Джерри облюбовал в Париже, узнать, может ли нужный мастер их принять – могла, объяснила, какие процедуры требуются, и уточнила сразу, сколько по времени это займёт. После чего набрала водителя и вызвала его обратно. Прикосновения мастера – рослой блондинки с внушительным бюстом под белой футболкой и обилием татуировок не напрягали, Том понимал, что тут без них не обойтись, и они совершенно безобидны. А ей нужно было отдать должное, не зря она входила в список топ-мастеров города. Она с первого раза добилась на обесцвеченных волосах цвета, который можно было бы отличить от цвета корней разве что под микроскопом. И сотворила из удручающего неровностью имеющегося материала аккуратную красивую стрижку, подчёркивающую лицо так, что сама залюбовалась и позволила себе весьма похабный комплимент – знала, что Джерри нормально относится к таким штучкам. Том от таких слов в свой адрес даже вынырнул из транса, в котором находился всё время, и, изумлённо округлив глаза, уставился на неё через зеркало. - Да, именно так, - с улыбкой проговорила Лурд, мастер, и игриво пошевелила волосы на его затылке; Том, сам того не заметив, вцепился в подлокотники до белизны пальцев. – Но я не претендую, понимаю, что ты вряд ли свободен. Да и маловат ты всё-таки для меня. Бо покашляла, привлекая к себе внимание, просила же – без бесед сегодня, кроме необходимого, специально подошла к Лурд вперёд Тома. Лурд, столкнувшись с тяжёлым взглядом из-под линз, тихо прочистила горло, чуть подавившись воздухом от мысли, что, возможно та и есть та самая никому не известная пара красивого мальчика, потому и сидит рядом коршуном, охраняет. И, убрав накидку, как ни в чём не бывало стала рассказывать о возможностях укладки, которых, несмотря на короткую длину, было много, в разных стилях, что так кстати для модели. Том слушал, не вслушивался и не пытался запомнить и понять, так как не собирался ничего такого делать с волосами, его максимумом всегда было – помыть и расчесать. Тут же и рукам вернули ухоженный вид: убрали гель, сделали маникюр. На маникюр Том согласился без уговоров и пререканий; не хотел давать левую руку, но всего секунд пять, внутри себя, ничего не говоря об этом вслух, и, понимая, что так надо, положил её на стол. И уронил взгляд в стол, ожидая комментариев по поводу шрамов, но, разумеется, их не последовало. Когда закончили с первой рукой, рассматривал пальцы на ней – и вроде бы всё так было, как всю жизнь помнил: ногти короткие, никакого покрытия, и всё равно сквозило «по-другому». По дороге домой уже совсем не обращал внимания на водителя – то ли устал, то ли привык, смотрел в окно, за которым зачинались, устанавливая своё недолгое бледно-синее царствование, сумерки. Только проводив Бо и оставшись в одиночестве в своих-чужих стенах, Том подошёл к большущему зеркалу в прихожей зоне, чтобы посмотреть результаты сегодняшнего дня. Долго разглядывал себя по кусочкам: руки, одежду, лицо, складывал их в общую картину, какой они и были на самом деле. В отражении был уже не Джерри, но уже и не он. Среднее что-то. Переходное. Может, если так и дальше пойдёт, вживётся в образ, утонет в нём и сотрётся грань между «было» и «стало». Может, смажется и исчезнет горькая, режущая разница между «я» и «новый, вынужденный я». Может, со временем привыкнет откликаться на имя «Джерри» настолько, что вовсе забудет, что когда-то звали иначе, и станет легче. Верить во что-то необходимо, пусть даже в объективно жуткое. Иначе попросту не умел. Вздохнув, Том отвернулся от зеркала и пошёл в спальню, чтобы переодеться, а затем заняться ужином.