Том против Джерри

Иду вперёд я не спеша, Мне тяжело дышать. Не разрушай, нет, не разрушай! После будет жаль, Стой! То сильный я, то слаб весьма, Спокойный, но схожу с ума, В смятении моя душа. Токийский гуль на русском©

Второй рабочий день, Дания. Немногословный фотограф, поздоровавшийся лишь кивком, напоминающий Дракулу, такая у него была давящая энергетика и мрачный образ: острые черты лица с впалыми щеками, тёмная однотонная одежда и однотонный же шарф, туго закрывающий всю шею и делящий ровной линией своих концов торс на две неравные половины. Движением руки он пригласил Тома пройти на грим. Снова большое зеркало с очень яркими лампочками. Визажист – на этот раз женщина. Кисти, баночки, тюбики, паллеты, прикосновения рук, ворса и спонжей, запахи косметических средств. Много, очень много всего, а больше всего света, он слепил. Том закрыл глаза. И прикосновений было очень много, долго. Том с трудом удерживался, чтобы не ёрзать и не шевелиться вообще, не уклоняться от чужих рук. Сплёл пальцы в замок и сжимал их всё сильнее. В этот раз макияж делали полный, яркий. Том сидел ни жив, ни мёртв, наблюдая за тем, как из него снова делают куклы, рисуют чужое лицо. На глазах – угольные стрелки, дымка по контуру, пучки накладных ресниц для объёма и длины и тушь. Брови прорисовали и придали им неестественный драматичный изгиб. А на губах – красная помада. Когда увидел, как кисть подносят к губам и мажут на них алый цвет, чуть не всхлипнул от досады, от неприятия. Шумно и до предела глубоко вдохнул, смотря на то в отражении, что когда-то уже видел, только стрелок тогда не было и макияж был дилетантский, неаккуратный, но в целом очень похоже – тёмные глаза, бледная кожа, кровавый рот. У Тома дрогнули губы, и он сжал в кулаке ткань штанов на бедре. Закончив с макияжем, визажист сняла с подставки длинный парик цвета горького шоколада и надела его на Тома. Поправила, пригладила, убрала от лица отдельные волоски. Вот теперь точно – как когда-то, как в День Всех Святых, когда при полном параде и с колотящимся от волнения сердцем в последний раз смотрелся в зеркало перед тем как улизнуть в окно навстречу мечте, которая оказалась злой шуткой и обернулась кровавым кошмаром. Губы задрожали сильнее, и зубы начали стучать от эмоций, от напряжения, и Том стиснул их, чтобы не клацали. Видел, а больше чувствовал, как глаза наполняются слезами. - Я сделала тебе больно? – обеспокоенно спросила женщина, тоже заметившая переливающую влагу в его глазах. Том мотнул головой, стиснув зубы ещё крепче и перестав дышать, чтобы не вырвался всхлип, чтобы не разрыдаться на месте. Закрыл глаза, и одна слеза всё же покатилась по щеке. - Не плачь, потечёт же всё, - тем же ласковым тоном проговорила визажист, отработанным бережным движением промокнула влагу и глаз, чтобы не потёк. – Что случилось? Джерри? - Я не… - Том прикусил язык, с которого чуть не сорвалось откровение, и снова отрицательно покачал головой и снова закрыл глаза. Но долго рассиживаться и приходить в себя ему не дали: время – искусство, работа, деньги. Раздели, переодели. Его сегодняшний наряд включал в себя всего лишь удлиненный чёрный пиджак без пуговиц и карманов и телесного цвета трусы из ткани, визуально похожей на атлас, скрадывающие пол, превращающие в бесполую куклы. Такова и была идея сессии – кукла с женским лицом и телом вне пола, лишь с тонкими намёками на мужские черты. На коленях и всех остальных открытых суставах чёрной краской нарисовали «шарниры». И пришло время начинать, Том прошёл на съёмочную площадку, на которой было установлено ростовое напольное зеркало. Раздался щелчок первого кадра. Фотограф не отдавал команд, не говорил ничего. Это был его рабочий стиль – с моделями он не разговаривал, за исключением самых редких случаев, и относился к ним с лёгким холодным презрением, что читалось во взгляде, считая их красивыми продажными дешёвками, что, вероятно, было справедливо для многих, но точно не для всех. Джерри согласился на работу с ним только ради пробы и по той причине, что специфический мастер съёмки считался одним из самых уважаемый и ярких фотографов Скандинавии. Том сжимал и разжимал кулаки, и это были все его движения. Не шевелился, смотрел непонятно куда, держась, стараясь не думать о том, как он выглядит и что тут происходит, борясь с собой. Но задумка фотографа и не предполагала особой активности и гибкости, потому его всё устраивало – кукла и не должна проявлять яркие признаки жизни, она статичное мёртвое создание. Обведя взглядом часть пространства перед собой, Том наткнулся им на зеркало, в котором отражался – отражалось странное чуждое создание с лицом вампира и куклы в обрамлении длинных почти чёрных волос. Губы дрогнули – раз, два, задрожали лицевые мышцы, в то время как продолжал смотреть на себя в зеркале, и всё-таки не выдержал. Переполнило, сорвало, расплакался, так и стоя посреди съёмочной площадки в окружении яркого света. Фотограф остановился, отнял глаз от окуляра и посмотрел на него напрямую. И затем решил снять эти эмоции, которые не были оговорены и не вписывались в его концепцию, но смотрелись очень интересно, остро, провокационно. Том метнулся взглядом по комнате, готовый увидеть недовольство и злость на лицах, подтверждение того, что всё испортил, и убежать, но увидел, что ничего не изменилось. Это покоробило, дезориентировало и ударило. Это было похоже на театр абсурда – он сломался и был гол в своей слабости и чувствах, он плакал, вздрагивал от рыданий, а его продолжали фотографировать. Щелчок за щелчком. И все остальные, кто был в помещении, тоже вели себя так, как будто ничего такого не происходит. Размазал слёзы вместе с краской по лицу, испачкав ладони. Сделал шаг в одну сторону, в другую, заметался взглядом сильнее, до головокружения. А всё по-прежнему – щелчок камеры, ещё щелчок. И снова наткнулся взглядом на своё отражение, теперь в совершенстве повторяющее прошлое, потёкшее. Устремил взгляд обратно на фотографа, в бесстрастный объектив, продолжающий смотреть прямо на него, ему в лицо, словно с жестокой издёвкой фиксируя его раздрай и боль. И вновь сорвался, перемкнуло, потому что всё это слишком, разрывало сердце, душу, черепную коробку, всё вместе. - Хватит! - Том сорвал с головы парик и бросил под ноги. – Хватит! – крикнул так, что на шее свело жилы. Фотограф был поражён, что случалось с ним – никогда. Поражён тем, что смазливая куколка способна выдать настолько сильные эмоции, такую игру – на разрыв, раздирающую в хлам. И продолжал снимать, ловя удивительные по мощности кадры, отбросив уже полностью свою первоначальную идею и заменив её на новую – взбунтовавшаяся кукла-марионетка сорвалась с нитей кукловода. Очень скоро, через полминуты, отсняв достаточно, фотограф установил камеру на штатив, включил автоматическую съёмку и подошёл к Тому. И прикоснулся всей ладонью к его щеке, стирая потёкшую краску вбок. Том замер от неожиданности, даже плакать перестал, повернув голову вслед за рукой мужчины, а глаза скосив к нему. Кадр получился шикарный – потерявшаяся кукла-марионетка снова в руках надёжного хозяина. После завершения съёмки фотограф сказал Тому: - Будем с тобой работать. Если ты согласен. Том не слышал и не слушал. Не дал смыть с себя макияж, вытер лицо полотенцем и, быстро-быстро переодевшись, убежал. Полночи Том не спал, свернувшись калачиком на одинокой гостиничной постели, трясясь от рыданий, кусая губы, руки, подушку, чтобы не завыть в голос, не заскулить, чтобы никто не услышал. Успокоиться после съёмки всё никак не получалось. В голове и сердце набатом стучало одно – он не мог так. Он не хотел так больше. Просто НЕ-ХО-ТЕЛ. Но наутро встал и снова пошёл куда надо. И закрутилось. Города и страны сменяли друг друга словно в калейдоскопе. После пятого переезда перестал интересоваться, куда они направляются. Бешеный ритм, сумасшедший график, марафон. Не привыкший к такому Том быстро вымотался и начал засыпать буквально на ходу. Один раз прямо во время съёмки заснул и свалился с реквизита, на котором сидел: закрыл глаза, как было сказано, и отключился на пару мгновений, как это бывает, когда слишком устал. Обнажённая фотосессия, где поставили спиной к камере и налили сверху на позвоночник вязкий красный гель, имитирующий краску, но стекающий гораздо медленнее. Затем развернули, попросили поднять плечи, налили во впадины между ключицами и шеей голубой гель, снимали до пояса. Затем вытерли, нанесли под левый глаз три жирные капли разных цветов, из которых получились три «слезы»: красная, голубая и белая, сказали встать полубоком. Реклама ювелирной линии одного небезызвестного Модного Дома с Монти, в которой Тому партнёром был настоящий гепард, по поводу чего переживал Карлос, так как в прошлый раз, с Джерри, съёмка с этой кошкой не состоялась, поскольку та начала вести себя агрессивно, шипела. Но и эта фотосессия не прошла гладко: кошка начала принюхиваться к открытой, необдуманно подставленной ей Томом шее, как раз там, где проходит артерия, а затем широко лизнула колюще-шершавым языком по тонкой коже. Карлос в этот момент чуть не поседел, поскольку, хоть кошка и ручная, но всё-таки это – дикое животное, хищник, который, если вцепится в горло, то шансов у жертвы останется мало. Но у Тома хватило ума не дёргаться, чем мог бы спровоцировать кошку, сработали инстинкты, не шелохнулся даже от касания языка к шее. И кошка, лизнув ещё раз, ткнулась лбом ему в челюсть, после чего обошла кругом, притираясь боком, и легла у его сложенных по-турецки ног. Карлос выдохнул и рухнул на стул, объявив перерыв, который ему был необходим, чтобы восстановить душевное равновесие после такого стресса. И много-много других фотосессий. Повторяющееся без конца: «Раздевайся». Тому уже сниться начало это требование-просьба, подскакивал среди ночи с ним, звучащим эхом в голове в последе сновидения, и, поняв, что приснилось, падал обратно на подушку, чаще всего тщетно пытаясь снова заснуть. Постоянно чувствовал, что ещё чуть-чуть, и не выдержит, сломается, перестанет пытаться жить этой жизнью. Но всё то, что доводило и выжимало все соки, всякий раз заканчивалось, не добив до той самой точки невозврата. Перезагружался за ночь, отпускало, и всё продолжалось, всё начиналось сначала. Немногочисленные показы на взгляд Тома прошли жутко: он терялся, абсолютно не понимал, что ему и как делать, а коллеги пугали, давили, капали ядом. Не все, но многие, и то, что Том их не всегда понимал, так как вне Франции с ним в основном говорили по-английски, не спасало, а делало только хуже. На первом показе, когда зашёл в комнату и увидел раздетых девушек, некоторые из которых были в одних лишь трусиках, смог полностью отмереть и вернуть глазам нормальный размер только непосредственно на подиуме, где появился более сильный стимул – куча людей, которые смотрели на него и перед которыми нужно было хотя бы не упасть. А на другом показе, где на него хотели надеть платье, наотрез отказался его надевать и вообще выходить. Но облачаться в платье и не понадобилось, так как выяснилось, что ассистент модельера, который и общался с моделями, забыл, что наряды поменяли местами – платье отдали модели-женщине, а «сменившему имидж Джерри» предназначался тоже женский комплект, но по которому это не было понятно столь однозначно. Но, главное, Том продолжал слышать тот непонятный голос изнутри и снаружи. Редко, всего раза три, но всякий раз это сбивало с толку и выбивало прочь из головы все прочие мысли. Один раз Том услышал его на улице в толпе, остановился резко, озираясь, ища, кто сказал. Вглядывался в лица прохожих, те смотрели на него в ответ, но никто не останавливался и никак иначе не давал понять, что это он обращался к нему. И в этот момент случилось то, что напугало до чёртиков: - Не бойся, - сказал голос. – Я рядом. Том вновь резко крутанулся вокруг себя, и в него врезался, чудом не свалив, спешащий парень. Разойдясь с ним, Том побежал за Бо, которая в кой-то веке не заметила, что его нет рядом, и ушла вперёд. Вцепился в её руку своими обеими и не отпускал. Оглядывался через плечо, снова и снова выискивая – кто же с ним говорил. Или, может, вообще ошибся, и обращались не к нему, а просто случайно выхватил фразу из чужого разговора и воспринял на свой счёт? Никак не желал признавать, что голос – внутри него, так как он никогда не говорил, когда Том был один, и всегда рядом были те, кому его можно было приписать.