Том против Джерри

Кто-то сказал «Один в поле не воин»; В голове резкий бит, поставленный на repeat. И если ты понял, что паранойей ты болен, Это не значит, что за тобой никто не следит. Evil not alone, Не сходи с ума©

Том никогда ещё не ощущал себя таким одиноким, всю жизнь это чувство было с ним в той или иной форме и мере, но иначе. А сейчас большую часть времени он был в окружении людей, для которых был центром внимания, которые смотрели на него, говорили с ним. Но от этого постоянного присутствия других чувство одиночества становилось ещё острее, горше, тяжелее, перерастало в хронический холод отчуждения, к которому уже начал привыкать, свыкался со своей долей, но легче от этого пока не становилось. Даже Бо, которая во многом стала его опорой, и без которой, наверное, совсем бы не справился, была на самом деле не с ним, а с Джерри, старалась для него, видела его, разговаривала с ним. И с нею, самым близким в настоящем человеком-поддержкой, Том тоже не мог быть собой, хотя и не притворялся вроде бы кем-то и каким-то другим, не мог говорить от своего лица, о себе, не боясь последствий. Был с ней откровенен чуточку, поделился сокровенным, когда рассказал об Оскаре, приоткрыл душу, что так необходимо. Но это не в счёт, поскольку Бо об этом уже знала, знала о том, что это было с Джерри. А об остальном молчал. Но, хоть понимал всё и мирился с переломившийся в очередной раз судьбой и навязанной ролью, от которой уже не избавится, не отдерёт её от своего лица, ничего не мог поделать с желанием, а скорее потребностью в присутствии другого человека. Настоящего, что выражается в том, что во взаимодействии не будет «маски Джерри», того, кто даст подтверждение, что он, Том, всё-таки есть. Того, кто знает, с кем можно быть собой хотя бы тайком от всех остальных, с кем можно быть откровенным. Кому можно рассказать о том, как тошно и тяжело, до отъезжающей крыши и скрежета зубов, и, что под покровом ночи иногда посещает страшная мысль, что лучше не быть вообще, чем жить чужой жизнью – Его жизнью. Но нет такого человека, и уже не будет, вокруг не было ни одного, кто бы знал, что он, Том, вообще существует. Кто такой Том Каулиц? Никто о нём не слышал. Но все знают его лицо. «Том…», - попробовал произнести собственное имя про себя и столкнулся с тем, что начал его забывать, начал отвыкать – не совсем, а в той ужасной мере, когда ты становишься просто никем. Теряешься в мире своего двойника, который на самом деле твой мир, и всё это слишком сложно. И никому не рассказать. Дома, куда вернулся на четыре дня перед двумя финальными мероприятиями, было ещё паршивее. Свои-чужие стены за время его отсутствия стали окончательно чужими, равнодушными, холодными и вокруг не было совсем ничего, что бы принадлежало только ему, что бы говорило только о нём, кроме разве что продуктов в холодильнике, которые закупил сразу по прибытии, чтобы в ночи не обнаружить, что есть-то снова нечего. Попросил водителя заехать в тот самый ближний к дому магазин и потом отвоёвывал у Бо пакеты, так как она порывалась и с ними помочь, но Тому казалось совершенно неправильным, чтобы хрупкая девушка, пусть даже помощница, которая занималась всем-всем, таскала за него тяжести. Подумав, отдал ей только неполный лёгкий пакет с мелочёвкой, которая не влезла в остальные два, поскольку он самому мешал в руках. Когда закрыл за Бо дверь, буквально почувствовал, как подходит и обступает другое одиночество – тихое, пыльное, равное нулю. Такое, которое замкнутой системой окружает стены квартиры, пусть они совсем не закруглены, и у тебя, находящегося в его центре, не остаётся шансов не пропитаться им до мельчайших частиц костей. А потом – неизвестно, через сколько минут-часов, но обязательно кольцо начнёт сужаться, пока не превратится в удавку на горле, это так знакомо. Потом отпустит, потом… Потом, через четыре дня, снова другие нарушат чертоги нуля и позовут за его пределы, снова будут люди вокруг, снова будешь нужен. Вот только не ты нужен, а твоё лицо и тело, которое снова нужно будет доставить туда, повернуть сюда. Стоять, сидеть, смотреть или не смотреть, терпеть, молчать о том, что ты совсем не тот, кем тебя считают [и как никто этого не видит?!], и тебе совсем не нравится всё это, до оторопи порой, до судорог пальцев, которые сжимаешь, заставляя себя оставаться на месте, не убежать от прицела взглядов и камер, от комментариев по поводу твоей внешности, от которых становится с новой силой непонятно и страшно, поскольку – нет, ты не красивый и не хочешь таким быть, особенно для мужчин. Пусть не смотрят, не замечают. Но это было возможно в прошлой жизни, а в этой просто как умеешь пытаешься не сломаться и быть Им, поскольку это единственная возможность жить хотя бы не по-настоящему. Быть своим кошмаром, который победил тебя и уничтожил, отняв лицо и имя. Победителей не судят. Том и не судил. Он ненавидел - когда вспоминал, кому обязан тем, что жизнь превратилась в беспросветный дурной сон. Нет, не «кому» - «чему», Том по-прежнему не считал Джерри человеком, несмотря ни на что, всем естеством противился тому, чтобы признать, что Джерри может быть чем-то большим, чем гадкое тёмное существо, ошмёток его собственной психики. Тошно, очень тошно, так, что сдавливает дыхание, словно воздух в тишине на самом деле наполнен пылью. На душе никак и вместе с этим скверно, как будто бездомные кошки скребутся в непогоду, прося хоть чуточку тепла и крова. Но чем им может помочь котёнок, у которого тоже нет дома, только клетка? Ни на что не отвлечься, никакой отдушины. Оцепенение с миллионами слов, запертыми в сердце, которые так хотелось сказать – через страх открыться, через неумение вести долгие складные речи, когда чувства толчками подкатывают к горлу. Но не скажет, потому что некому и потому что нельзя. Том бесцельно слонялся по квартире, заходил во все комнаты, задерживаясь в каждой у порога, ища взглядом что-то, чего, может, не заметил раньше, и что могло бы захватить внимание. Повалявшись на кровати, Том решил принять ванну, именно полежать в ней. Последний раз это делал ещё маленьким мальчиком, когда мылся при помощи папы-Феликса и под его присмотром, став немного старше, захотел заниматься этим самостоятельно и получил вместе с согласием строгий запрет, как и все другие представленный любящим поучением-запугиванием, на мытьё в полной ванне или просто лежание в ней, так как в одиночестве это может быть небезопасно, а ещё запрет запирать дверь. Потом привык мыться исключительно под душем и не вспоминал о том, что можно понежиться в горячей ванне, а дверь и по сей день не запирал по привычке. Но теперь никого не расстроит тем, что ослушается, и некому запрещать. Почему бы и нет? Как раз во второй ванной комнате вместо душевой кабины была просторная ванна. Выбрав из ассортимента бутылей подходящую, Том вылил почти половину пахучей синей жидкости в ванну, чтобы вода не была прозрачной, так как, хоть и разделся уже не раз перед чужими, на себя смотреть по-прежнему не хотел, не мог себя видеть без одежды. Набрал полную ванну и, сбросив одежду на сушилку, погрузился в приятно-горячую воду. Поёрзал, устраиваясь удобнее, и опустил голову на специально оборудованный для этой цели бортик. Класс. От такой неги не только мышцы расслаблялись, но и мысли даже, причём в считанные минуты. Том прикрыл глаза и закинул голову сильнее. Сложил руки на животе. «В горячей ванне очень хорошо, не так ли? А может быть ещё лучше». Том принял высказывание за голос собственных мыслей и не придал ему значения. Продолжил лежать с закрытыми глазами, всё больше млея от приятного состояния. «Тебе стоит это познать…». Том съехал вниз и ушёл с головой под воду, закрываясь от ненавязчивого, но, тем не менее, только мешающего течения мыслей. Вынырнул, когда в лёгких сгорел весь кислород, и занял прежнее положение, вновь закрыл глаза. Сам не заметил, как поплыл. Казалось, что в любой момент с лёгкостью откроет глаза, что всего на секунду выпал из реальности… «Том?...». «Проснись!», - приказ оглушительным эхом прокатился в сводах черепной коробки то ли во сне, то ли наяву, и тело неведомой силой вытолкнуло из воды. Том распахнул глаза и хватанул ртом воздух, закашлявшись, отплёвываясь от воды. Затем, продышавшись, завертел головой, пытаясь понять, что произошло. Пена успела осесть и местами превратилась в молочную плёнку. Неужели прошло больше пары секунд? - Выходи из ванны, тебя совсем разморило. Том замер с огромными глазами, забыв, что после вдоха нужно выдохнуть, вцепившись побелевшими пальцами в бортик ванны. Он слышал – это точно не его мысли, и в комнате он совершенно один, как и в квартире. Накрыло ужасом так, что и в ещё тёплой воде мгновенно замёрз. - Мне молчать? – продолжил голос. – Я бы мог, но зачем? Ты же сам так хочешь с кем-нибудь поговорить, почему бы тебе не сделать этого со мной? Поговорим, Котёнок? Том рванулся из воды так, что она водопадом выплеснулась на пол. Молниеносно, не помня себя, натянул одежду на мокрое тело и рванул прочь из ванной. - Или поиграем? – донеслось то ли в спину, то ли изнутри вперемешку с беззлобным, холодящим кровь смехом. Ворвавшись в спальню, Том закрыл дверь и попятился от неё на середину комнаты. Сердце громыхало так, что кроме него ничего не было слышно, ничего не чувствовал, весь превратился в сплошной набат пульса. И не видел ничего, кроме прямоугольника двери, за которой – что-то, не сводил с неё напряжённого взгляда, суша сбитым дыханием губы. - Меня нет за дверью. Том запищал от невыносимого ужаса и непонимания, зажав ладонью рот, попятился, быстро перебирая ногами, до тех пор, пока не упёрся в подоконник, вжался в него до боли. - Хорошо, я буду молчать, только не бойся. Тебе всё показалось. Том так и стоял неизвестное количество времени; за окнами было уже темно. И, вновь обретя способность хоть как-то мыслить и видеть всё вокруг, а не только дверь, несмело, но твёрдо направился к ней. Взялся за ручку и рывком распахнул, выглянул наружу, настороженно прислушиваясь, вглядываясь. Вышел в коридор и пошёл по нему вперёд, вертя головой, всецело обратившись в слух. Был настолько напряжён, что, если бы что-то вдруг прозвучало, спружинив, с лёгкостью бы подпрыгнул и на две метра. Но ничего не было слышно. Совсем. Тишина. Такая же глухая тишина, какая и царила в квартире до. Дойдя до ванной комнаты, с опаской, чувствуя, как на шее бьётся пульс, заглянул внутрь – и ничего. Свет горит, в ванне вода с остатками пены, на полу лужа и его трусы под сушилкой, на которые в безумной спешке не стал тратить время и случайно сбросил на пол. Подобрал их, чтобы потом вернуть на себя, а пока было не до этого, резко обернулся к пустому дверному проёму, через который мрак коридора смотрелся жутковато и давяще. Даже свет не включил, забыв о том, как страшит темнота, до того был отвлечён. Открыл в ванне слив и вышел в коридор, дойдя до второго выключателя, зажёг свет. Остановился у поворота на кухню, которой был виден только кусок, погружённый в темноту. Том скользнул ладонью по стене и зажёг свет, шагнул на территорию кухни, мечась взглядом в поисках неизвестно чего, а скорее, кого. Обернулся вокруг себя и, смотря в коридор, позвал дрогнувшим голосом: - Здесь кто-нибудь есть? Прочистил горло и повторил громче, по возможности, твёрже: - Здесь кто-нибудь есть? И, как ни абсурдно, Том хотел услышать ответ. И неважно, что, если услышит, от паники не будет знать, куда кидаться – к ножу, что как раз в поле досягаемости, в держателе на тумбочке, или в окно, чтобы наверняка не достали. Главное, что, если есть кто-то посторонний, значит – он не сходит с ума. Но никто не ответил, и во всей квартире не было никого, кроме него самого. Том проверил и входную дверь, но замки были закрыты так, как прежде, как сам закрывал, и не наблюдалось ни малейшего признака взлома. Том отвернулся от двери, в полной растерянности глядя в пол, и затем на автомате пошёл вперёд, добредя до кровати, сел, подогнув под себя одну ногу. Думал о том, что, может, показалось? Может же? Но внутри себя понимал, что нет, он слышал, слышал так же, как слышит сейчас тишину. И от этого становилось жутко, поскольку со своим расстройством ещё мог не считать себя сумасшедшим, всеми силами убеждал себя и всех, что нормальный, а слышать голоса – это точно приговор, это поплывшая реальность и слом в голове. А просить опровержения-подтверждения или просто поддержки в эту смутную минуту не у кого, он будет один ещё трое суток. Взгляд упал на телефон на тумбочке, и в голове всплыли слова из документа: «Обращайся к ней по любому вопросу в любое время». Том долго смотрел на мобильник, желая позвонить Бо, но останавливала мысль-понимание: что он будет ей говорить? И всё-таки набрал, приложил телефон к уху, слушая гудки. - Алло? – после третьего гудка ответил сонливый, удивлённый голос. – Джерри? Том прикусил губу, а затем сжал в зубах кончик большого пальца. Вот теперь, когда услышал её голос, острее прежнего ударило, что ему нечего ей сказать, потому что не может сказать ничего из того, что его так тревожит. И имя крысиное резануло, заставив очнуться и вспомнить, что настоящее несчастье не единственное, а очередное, сверху наложенное на всё прочее. - Алло? – повторила Бо, обеспокоившись из-за тишины на том конце связи. – Джерри, у тебя всё в порядке? Уже поздно. Ты меня слышишь? - Да, слышу, - негромко ответил Том, не отнимая руки ото рта. – Извини, что поздно звоню. Просто… Просто я хочу спросить, не приезжала ли ты? Сам не понимал, на что надеется – слышал же, что голос совсем не такой, как у Бо, не мог ей принадлежать, и что вообще несёт. Но ему жизненно необходимо было слышать чей-то голос – настоящий, голос настоящего другого человека из плоти и крови, которого пусть и нет рядом физически, а для этого и самому нужно было что-то говорить. - Нет, не приезжала, - немного растерянно проговорила девушка. – Что случилось? - Ничего. Просто мне показалось, что кто-то звонил в дверь, а я был в ванной и не стал открывать, вот и спрашиваю, может, ты приезжала, сказать что-то хотела… Значит, нет? - Я бы позвонила. Ты же сам просил, чтобы я так делала, а не приезжала. - Да, точно. Совсем забыл. - Если надо, я могу приехать, - с готовностью предложила Бо. У неё глаза слипались уже, так как весь день, в отличие от Тома, не занималась не пойми чем, а решала его рабочие вопросы, но какая разница, если нужно, она готова была примчаться в любом состоянии. Тому хотелось ответить: «Да, приезжай», но снова остановило понимание, что – что он будет с ней делать, как себя вести, если? Да и не друг она ему, чтобы вот так просить побыть рядом, даже для Джерри не друг, а всего лишь работник. Почему у него нет такого человека, к которому можно обратиться в тяжёлую минуту? Точнее есть, был. - Нет, не надо, - сказал Том. – Ты права, уже ночь, поздно. Увидимся послепосле… через три дня, в общем. - Хорошо. Мне заезжать к тебе перед аэропортом? - Да, пожалуйста. Закончив невнятный разговор с Бо, Том положил телефон на тумбочку и перевёл взгляд на ноутбук. И через несколько минут, собравшись с духом, подстёгиваемый пониманием, что желание знать всё равно не отпустит, включил его. Занёс руки над клавиатурой и, задержав дыхание, вбил в строку поиска: «Я слышу голоса». Читал не медицинские работы, а простые статьи, коих тысячи тысяч блуждали на просторах интернета. Долго-долго разбирался в эго-позициях при внутреннем диалоге и забыл, что нужно дышать, дойдя до «так называемые «голоса в голове» являются одним из симптомов шизофрении и наблюдаются у семидесяти процентов людей с данным диагнозом». «Но ведь у меня не в голове?». В итоге Том так и не нашёл ответа и не пришёл к однозначному выводу о том, что с ним происходит. К четырём утра уставший, снова лишившийся здорового сна мозг включил режим равнодушия, благодаря чему стало гораздо легче поверить, что голос ему показался, а если не показался, то и этому можно найти нормальное объяснение. На этой мысли Том и остановился и, закрыв ноутбук и отодвинув его к изножью кровати, лёг спать, как всегда не раздевшись. Обнял себя и подтянул колени к животу. Голова трещала, но это не мешало, слишком вымотан был, ещё и час рассветный, когда особенно рубит. «Добрых снов…». Снилось Тому нечто странное: как он стоит перед огромным зеркалом, кроме которого ничего и не было видно, ни на что другое не делался акцент, и смотрит на своё отражение. И вдруг понимает, что это не зеркало, а стекло. А «отражение», подтверждая правильность его озарения, начинает двигаться независимо от него, затем прикладывает ладонь к стеклу, безмолвно приглашая соприкоснуться, смотря в глаза своими чёрными. Том не ответил, остался стоять, опустив руки вдоль тела. Сновидение растаяло дымкой, после пробуждения Том его не вспомнил.