Том против Джерри

Судьба решает кто мы, Я лишь играю свою роль, Финал знакомый, Твой амок губит нас с тобой. Судьба решает кто мы, но за меня решил другой, Сбежав из комы, не все придут домой. Ravanna, Ai Mori, Кома©

Когда в дверь позвонили, Том сразу пошёл открывать, был уверен, что это Бо и не хотел заставлять её стоять под дверью. Или, думал, если не она, то ещё кто-то из «близких» пришёл, и ему тоже следует открыть. А открыв и увидев гостя, обомлел. - Оскар? – выдохнул, хлопая распахнутыми глазами. – Оскар! – бросился ему на шею с объятиями, немало удивив, прижавшись к груди, твердя: - Как я рад тебя видеть! Как… И вдруг вспышкой вспомнилось, ударив разом по всем нервам, а главное, по так тупо сжавшемуся в тёплый комочек сердцу, то, как Оскар с ним поступил и на самом деле всегда относился, и то, что было после: как бродил по ночному городу, растоптанный, потерянный, как, чёрт побери, не хотел жить, потому что этот удар стал последней каплей. И сейчас этот человек снова стоит перед ним, а он его ещё и обнимает, чуть ли не пища от радости и совершенно точно задыхаясь от неё. Отпустило, окатило холодной водой, всё в долю мгновения. Оборвавшись на полуслове, Том отпрянул, врезал Шулейману пощёчину и отскочил назад, в квартиру, вновь всё слишком быстро. - Уходи. - Вот так смена настроений, любая беременная отдыхает, - произнёс Оскар, потирая пострадавшую, онемевшую немного щёку. - Неожиданно. Но я, пожалуй, пропущу ход. Что дальше? – устремил на парня вопросительный, выжидающий взгляд. - Уходи, - хотел повторить холодно, с достоинством, но ощетинился, как тот зверёк, которому на хвост наступили и ногу не убирают, разве что волоски на загривке дыбом не встали. - Это я уже слышал. Что ещё скажешь? Даже не спросишь, чего я пришёл? Том не хотел поддерживать диалог, стискивал зубы, чтобы не разразиться ругательствами и криками, а потом, чего доброго, и слезами. Решил не отвечать и просто закрыть дверь, тем самым поставив точку, но Оскар её придержал, не давая осуществить задуманное. - Дверь у меня перед носом захлопнуть решил? Не выйдет. Я не для того через океан летел, чтобы с ней целоваться. Том продолжал гнуть свою линию, молчал, глотая слова, чувствуя, как клокочет, вскипая, в груди варево эмоций, сопел и давил на дверь, пытаясь победить, уничтожить просвет, отделяющий от щелчка замка. Дверь не двигалась с места. - Пусти, - уронил сквозь зубы. - Это моя фраза, - отозвался с той стороны Оскар. - Отойди по-хорошему, я же всё равно зайду. Или через дверь беседовать будем? Сменив положение, Том прижался к двери плечом, отведя ногу в сторону, налегая со всей силы. Дверь поддалась, просвет уменьшился. Глубоко вдохнув для финального рывка, отстранился немного и ударил в дверь боком – осталось полтора сантиметра. Устав от этой идиотской борьбы, Шулейман с силой пихнул дверь со своей стороны, ударив ею Тома и отшвырнув на несколько шагов. Прошёл в квартиру и скрестил руки на груди. - Говорил же – зайду. Том сверлил его взглядом исподлобья, сжимая кулаки, тяжело дыша. - Уходи, - сказал. – Выйди. - Нет, - спокойно ответил Оскар. - Чего тебе от меня надо? Ты же забыл про меня давно. - Я должен был кое в чём убедиться. Насчёт забыл – интересное заявление, с чего ты взял? Впрочем, неважно. Как видишь, ты ошибся. - Забудь. Всё, меня нет, - сказал Том, травясь ядом кипящего внутри варева, имя которому обида и всё-всё-всё. Ринулся вперёд и толкнул Шулеймана в грудь, упёрся в неё руками, оттесняя к порогу. Оскар легко оттолкнул его от себя. Том не сдался, снова кинулся вперёд: - Уходи, - и снова оказался отброшен. Оскар потянулся к ручке и захлопнул дверь, замыкая пространство вокруг них. - Чего ты агрессивный такой? – спросил непонимающе и раздражённо. - С гостями так себя не ведут, ты в курсе? - А ты зачем припёрся?! – Том не выдержал, ответил на повышенный тон ещё более повышенным. - На этот вопрос я уже отвечал. Повторять не буду. - Убедиться ты хотел, убедиться? В чём? В том, что я жив? Нет! Тебе на это всегда было наплевать, как и на меня! Не жив я! Нет меня! Меня вообще больше нет! Оскар вопросительно и удивлённо выгнул брови на такое заявление; Тома начинало нести, говорил всё громче, кричал почти, ядерный кипяток плевками проливался в вены и вместе с кровотоком проникал в мозг. - То есть у меня выявился дар видеть привидений и разговаривать с ними, так, раз тебя нет? – поинтересовался Шулейман. – И когда умереть успел? - Прекрати надо мной издеваться! Уходи! – Том резко махнул рукой, указывая на дверь. – Зачем ты вспомнил обо мне спустя три года?! Я же для тебя никто! Забудь! И дай мне забыть! Нет, не так! Я уже забыл! Тебя для меня нет, не существует! - Теперь ещё и меня нет? Популяция призраков, однако, растёт на глазах. - Уходи! - И я тебя не забывал, - проигнорировав очередной крик, сказал Оскар, - это так, к слову, не люблю, когда на меня наговаривают. Он шагнул вперёд, а Том отскочил назад, сверкал почерневшими глазами, напряжённо подняв плечи, снова указал на дверь: - Пошёл вон! Убирайся из моего дома! - Ещё немного, и злиться начну уже я. Успокойся, истеричка. Я ещё толком не сказал ничего, а ты орёшь благим матом. Чем я заслужил этот приступ внезапной ненависти с твоей стороны? - Тем, что я наконец-то всё понял! - Поздравляю. А мне объяснишь, что ты там понял? - Ты меня предал! Ты относился ко мне как вещи, а я живой человек, я не заслуживаю этого! Никто не заслуживает! А я всего этого не видел, не понимал! Но ты показал мне правду! Ты на меня в этот… как его… в покер играл, и тебе было наплевать, что со мной будут делать, что я буду чувствовать, и что со мной будет потом! И только спустя три года ты вспомнил о моём существовании! Думал, я буду рад тебя видеть?! Я тебя ненавижу! Оскар неожиданно рассмеялся и затем проговорил: - Так вот в чём дело! Чёрт, точно, я совсем забыл, что ты не в курсе, что на самом деле произошло в тот день. Послушай, сейчас твоя горячка лишится топлива… - Сука! – рявкнул Том, оборвав его высказывание. – Я не желаю тебя слушать! Не поверю ни единому твоему слову! Ненавижу! – схватил с тумбы ключи – первое, что попалось под руку, и швырнул в Шулеймана. Слишком долго терпел и держался – а и полтора месяца бесконечно долгий срок, когда день за год, когда день за целую жизнь, так много в каждом переживаешь внутри себя и борешься, умираешь к каждой ночи и возрождаешься наутро. Всё наслоилось одно на одно: три потерянных года, Джерри – просто Джерри и то, что вынужден отзываться на его имя, чужая, претящая ему жизнь, потеря себя, постоянное молчание, голос, страх, безысходность, забитый реальностью протест. И всё это замкнулось на одном человеке, который сейчас стоял перед ним, на его таких знакомых зелёных глазах с вкраплениями жёлтого, на его смехе, в котором он чуть запрокидывал голову и вёл ею, на его чуть насмешливой улыбке и на всём остальном. Он как спусковой крючок сорвал все предохранители и тумблеры. Рвануло. - Это всё из-за тебя! Если бы ты так со мной не обошёлся, моя жизнь не превратилась бы в ад! – продолжал орать Том и действительно верил, что так и есть – ведь кто-то должен быть виноват. И во многом так и было на самом деле: если бы в тот вечер трёхлетней давности всё не сложилось так, как сложилось, переключения бы не произошло. Не произошло бы до тех пор, пока Том не дошёл до точки, и что-то не подтолкнуло уйти в небытиё, чем в тот вечер стало попадание под машину, может, и до сего дня дотянул бы. А началось всё именно с Шулеймана, а на самом деле с недопонимания и подлости Эванеса, но Том об этом не знал. Том мешал гневную тираду, рвоту замученной, переполненной души с отборным матом, которого как раз от него, Оскара, и набрался. Кидался всем подряд, но уклоняться от импровизированных снарядов было несложно, так как он и не целился, а те, которые попадали, тоже не могли причинить особого ущерба, так как ничего тяжёлого или острого под руку ему не попадалось. В полёт отправился и кроссовок, подхваченный им с пола. Оскар успел пригнуться, и кроссовок с глухим грохотом врезался подошвой в дверь, оставив на ней бледный отпечаток. Второй кроссовок вообще улетел в угол. Снаряды закончились, и Том замолчал, чтобы нормально глотнуть воздуха, которого было мало и мало на протяжении всех криков, снова сжимая ладони в кулаки. Заметно было, как дышит, плечи часто ходили вместе с грудной клеткой. Под алебастровой кожей ярко проступили напряжённые мышцы, натянутые жилы и вздувшиеся от бешеного бега крови вены. А Оскар, стоя в трёх с половиной метрах напротив, улыбался, что совершенно не сочеталось с ситуацией. Потому что вот они – искренние эмоции, в отсутствии которых попрекнул Джерри, истовый огонь жизни. Джерри, безусловно, феноменальный актёр, но так даже он бы не смог сыграть. Было между ними важное различие, которое Оскар тоже приметил: Джерри в любом состоянии не переходил границ, так как всегда задумывался о последствиях, а Том, когда отстаивал себя, не видел вообще никаких границ – ни своих, ни чужих, ни дозволенного. И в каждой детали он узнавал Тома: по манере речи с частыми повторами, по жестикуляции, по глазам. Невольно залюбовался этой картиной. Тем, как шуганное недоразумение на глазах превратилось в беса до этого, а сейчас жжёт его неотрывным взглядом лихорадочно блестящих, кажущихся абсолютно чёрными глаз из-под сведённых бровей. Как тяжело дышит, раздувая ноздри, выдавая себя с потрохами, как подрагивают желваки на крепко стиснутых челюстях, делая миловидное лицо резче. - Вот теперь я точно вижу, что это ты, - продолжая улыбаться, проговорил Шулейман. – Ну, здравствуй, Котомыш, давно не виделись. Кстати, - щёлкнул пальцами, - не забудь потом поинтересоваться, кому ты обязан встрече и своим возвращением, а после этого поблагодарить меня. Иди сюда, - раскрыл объятия, махнув на себя кистями, и шагнул к Тому. Того, что произошло в следующую секунду, он не ожидал ни в какой из Вселенных, потому никак не успел среагировать. Том его ударил. Удар получился сильным, выбив из глаз звёзды, пришёлся снизу в нос, неслабо задев и губы. Первый в жизни нанесённый удар, что обычно мальчишки переживают ещё в дошкольном детстве. И впервые в жизни Том не испугался сразу, что сделал что-то не то, не подумав, не испугался и не пожалел, даже когда увидел кровь. Оскар машинально приложил ладонь к разбитым губам и носу и медленно вернул запрокинутую ударом голову в обычное положение. И, отойдя от шока, вызванного этим вопиющим этюдом, рявкнул: - Ты что творишь?! Совсем охренел?! - Нет, это ты! После всего ты пришёл и ещё хочешь, чтобы я тебя за что-то благодарил! Ты мне жизнь сломал! - Можешь не благодарить! Но к дерьму твоей жизни я не имею никакого отношения, а вот ты, кажется, мне нос сломал! - Если бы ты так не поступил, ничего бы этого не было! Лучше бы ты бросил меня умирать! Лучше бы мы вообще никогда не встречались! Убирайся! Не стихший вулкан внутри начал извергаться по новой, ещё гремучее; Том снова кинулся и пихнул Шулеймана в грудь, тот схватил его за руку, крепко сомкнув пальцы на запястье, и, глядя в глаза, сказал: - Значит так, если продолжишь размахивать руками, я плюну на последствия и начну отвечать, а в таком случае без сотрясения ты не отделаешься. Уловил? - Пусти! На этот раз Оскар успел среагировать и перехватил и вторую его руку, которой Том замахнулся ему куда-то в район плеча. Сжал запястья крепче, больно. - Успокойся! – рявкнул оглушительно в лицо, но и это, что всегда действовало безотказно, заставляя втянуть голову в плечи, не остудило Тома и не поставило на место. Том задёргался, пытаясь высвободить руки и ударить кулаками по его груди, то кричал, то цедил сквозь зубы требования и ругательства. - Отпусти! Не трогай меня! – извернувшись, пнул Шулеймана сбоку коленом в бедро. - Да чего ты такой припадочный?! – тот встряхнул его. - Отпусти меня! Отбив второй удар ноги, Оскар резко развернул Тома и притиснул спиной к стене. В голове вспыхнуло подобно рефлексу то, чем занимались в итоге с этим же самым телом после склок и противостояний. Но он чётко разделял, что можно и уместно с Джерри и чего нельзя с Томом. Том на две секунды замер, оказавшись зажатым, а затем забился с тройной силой. Рвался, дёргался, крутился, ударяясь об стену, вертя головой, не смолкая. Видя, что его приступ праведной ярости уже больше похож на истерику, Шулейман бросил попытки достучаться до него и решил действовать соответствующим образом. Рывком оторвал от стены и, схватив за шкирку, потащил куда-то. Том сопротивлялся, упирался, но всё-таки дошёл до душевой кабины. Споткнулся о бортик, когда Оскар пихнул внутрь, и упал на колени. Оскар, пользуясь его положением, придавил за загривок, чтобы не вскочил, и включил максимальный напор воды. Том вскрикнул от ледяного водопада, обрушившегося сверху, пытался подняться, отползти, вцеплялся в руку парня, пытаясь оторвать её от себя, но тщетно. Через две минуты Том затих и только дрожал от колющего, пронизывающего холода. А через пять Шулейман закончил экзекуцию, отряхнул руки от воды и отступил. Том на непослушных, подгибающихся от дрожи ногах вышел из кабины и сделал пару шагов. Вообще всего трясло, и зубы клацали, поджал руки к груди, неосознанно стремясь согреться, удержать внутреннее тепло, обтекая ледяными каплями-потоками. - Раздевайся и вытирайся, - скомандовал Оскар, взяв с сушилки самое большое полотенце и протянув ему, - а то перемёрзнешь и через день-два снова умирать начнёшь. Том глянул на него исподлобья и забрал полотенце. Глупо было вытираться поверх одежды, но не собирался ни слушаться, ни раздеваться, потому так. Оскар от комментариев воздерживался и молча наблюдал, сложив руки на груди. - Уходи, - нерасторопно обтираясь и не смотря на него, в который раз попросил Том, но уже спокойно, упавшим тоном. - Приведу себя в порядок и уйду, - ответил Шулейман и направился к раковине, включил холодную воду и склонился к ней. – Кстати, - добавил, разогнувшись и оттирая кожу, - насчёт твоей претензии – она несправедлива и ошибочна. Я на тебя не играл и не стал бы этого делать. Но я на тебя поспорил, на ночь с тобой. Эванес очень настаивал, а я в тебе не сомневался – ты же шарахаешься ото всех, потому согласился, думал, пусть обломается и успокоится. Но ты меня удивил и добровольно пошёл с ним, а в личный дебилизм, когда задница сама ищет приключений, я не вижу смысла вмешиваться, потому останавливать тебя не стал. Через пару дней я начал тебя искать, так как после «всё было круто и много», как мне сказал Эванес, ты непонятно куда делся, но мне сообщили только, что ты был в больнице после попадания под машину, откуда на тот момент уже ушёл в неизвестном направлении. А уже потом узнал, что Эванес меня обманул, ну и тебя, овечка, заодно. Вот так. Он расстегнул безбожно залитую кровью и испорченную рубашку и принялся отмывать и шею с торсом; не до того было, чтобы утирать кровь и тем более останавливать, потому её неровные дорожки протянулись аж до ремня, пропитав и выглядывающую из-под него резинку трусов. - Почему я должен тебе верить? Том спросил скорее из вредности и упрямства, а сам не находил в себе причин, чтобы не верить ему. Оскар же никогда его не обманывал, чего только он не делал, но не лгал. - Можешь не верить, - отозвался Шулейман. – Но это правда. Вот чёрт, - когда оттёр подсохшую кровь, стало понятно, что она ещё сочится из разбитого носа. – Нужен лёд, - перекрыл воду и уверенно направился на кухню, не ожидая разрешения или предложения помочь. Том пошёл следом, не зная, как ещё себя повести – не в ванной же оставаться и не уходить же в какую-нибудь дальнюю комнату и дожидаться там, когда он уйдёт? Встал у порога, обняв себя одной рукой и исподволь наблюдая за тем, как парень по-хозяйски достаёт лёд из морозильной камеры, заворачивает в маленькое полотенце и прикладывает к носу. Оскар бросил на него взгляд и с недовольством сказал: - Иди переоденься в сухое. Я сам в состоянии захлопнуть дверь, когда закончу. - Я… потом. Я подожду. - Как хочешь. Но, насколько я знаю, позаботиться о тебе некому, так что включай мозги. - Вообще-то есть кому, - пожал плечами Том, имея в виду Бо, даже получилось уверенно сказать это. Шулейман удивлённо и с неприкрытым оттенком неверия глянул на него. - Да? - Да. Я сейчас редко бываю один. - Надеюсь, ты говоришь не про Гарри? Не заставляй меня разочаровываться в тебе ещё больше. Том непонимающе нахмурился, поскольку так и не знал, что «безымянного мужчину» зовут Гарри, и ответил: - Нет, я говорю про Бо. И разные другие есть… - Что ж, поздравляю, - равнодушно проговорил Шулейман. Огляделся в поисках зеркала, которого здесь не было, и повернулся к Тому. – Течёт ещё? – указал на нос. Том отрицательно покачал головой. Оскар вывалил подтаявший лёд в раковину, бросил полотенце на тумбочку и прошёл мимо Тома в коридор. Том снова пошёл за ним, спросил: - Ты уже всё? - А ты уже передумал прогонять меня? - Нет, - Том мотнул головой. – Уходи, пожалуйста. - Да пожалуйста. Я уже увидел достаточно. Удачи тебе в новой жизни, - открыл дверь, - хотя лично я глубоко сомневаюсь в том, что она тебе поможет, - и вышел за порог. Вместо прощания Шулейман, не оглядываясь и не сбавляя шаг, вскинул руку. Том вышел на порог, провожая его взглядом, и только сейчас, смотря, как он уходит, понял, что уже совсем не хочет этого. Как и всегда, не мог он обижаться и злиться долго, душа у него была скроена совершенно иначе, тем более что прошёл через такой выплеск эмоций и остужающий до костного мозга ледяной душ. По робкому движению души хотел окликнуть, сказать что-нибудь – любое, чтобы завязался диалог, и он задержался, или прямым текстом попросить остаться, например, до вечера. Но не сделал этого, потому что сердце у него глупое, всегда ошибается, а душа с ним заодно. Если Оскар снова станет частью его жизни, то снова будет больно – завтра или нескоро, но точно. Потому нужно перетерпеть, отпустить то, что никогда ему не принадлежало, и закрыть эту страницу своей жизни. Когда сошлись двери лифта, и кабина поехала вниз, Том отступил в квартиру и закрыл дверь. Окинул взглядом вновь опустевший, погрузившийся в тишину коридор, наведённый им погром – поле битвы, в которой никто не выиграл, хотя объективно победил он, добился же своего, но не испытывал ни радости победителя, ни гордости за себя, за то, что хватило духа и силы. Подобрал с пола пару вещиц и положил на место, и кроссовки поставил туда, где они стояли, а остальное оставил валяться и ушёл в спальню. Закрыл дверь и прислонился к ней спиной. - Ты всё сделал правильно, - услышал. - Мне он тоже не нравится. Том хотел крикнуть «Заткнись!», но по итогу просто орал, заглушая своим криком голос, зажав ладонями уши, зажмурившись, согнувшись вдвое. Впрочем, надолго его не хватило, никакая психика не потянет несколько истерик за день. Замолчав и убрав руки от ушей, Том настороженно прислушался и, убедившись, что звучит только тишина да проникающие в приоткрытое окно звуки улицы, прошёл до кровати и упал на неё. Сложился в клубочек, поджав колени к животу. - Переоденься. Ты в самом деле можешь простудиться. Том накрыл голову подушкой, отгораживаясь от голоса, снова зажмурив глаза что было сил, и цедил на повторе как мантру: - Я не сумасшедший. Я не сумасшедший. Я не сумасшедший. Я не сумасшедший. Я не сумасшедший… Я справлюсь…