Том против Джерри

Твой глянцевый мир мне в нём места нет, Текущая сука вскипает от зависти! Мои босые ноги, первый снег, Держась за жизнь дрожащими пальцами! Evil not alone, Глянец©

Том заставил себя поверить, что во что бы то ни стало справится. Не имел плана и даже примерно не представлял, чему именно собирается противостоять и что предпринимать, но упрямо держал в голове: «Обязательно смогу, не сломаюсь, начну дышать». Только, когда пришло время выйти из дома, и вместе с Бо спустился на улицу, сердце кольнуло тянущей тоской. Том окинул взглядом толпы прохожих, которые спешили куда-то, казалось, день и ночь, и поймал себя на том, что украдкой от самого себя ищет среди всех лиц одно, лицо того человека, которого прогнал. И неважно, что тот стопроцентно уже уехал обратно в роскошно-лазурную Ниццу, неважно, что передвигается исключительно на авто, потому искать в толпе его бессмысленно и бесполезно. Слова логики присущи разуму, а искал не им. Зачем искал? Том не знал и этого. Всё равно бы не подошёл, не заговорил, не хотел ничего исправлять и возвращать. Наверное, просто хотел увидеть того человека, с которым мог быть собой и находил в себе силы для новых шагов и свершений, чтобы подъём души, пусть даже злостный или горький, помог всё выдержать, и хотел увидеть, что он в порядке. Том мотнул головой, отгоняя ненужные чувства, и внимательно прислушался к себе. Ничего подозрительного. В такие периоды, когда голос молчал, действительно верилось, что никакого голоса нет и не было, а все разы приснились-причудились. Что-что, а верить он умел. Показалось, что уловил какое-то странное движение боковым зрением, и Том повернул голову посмотреть, но по левую руку от него стояла только ожидающая машина, на боку которой бликовал закат и отражались тёмными тенями проходящие мимо люди. Это и заметил. - Мы едем? – спросила Бо, которую Том не слушал на протяжении последних минут. Посмотрел на неё и кивнул, и сел в машину, нечаянно сильно хлопнув дверцей. Бо как всегда расположилась рядом, и автомобиль тронулся с места. Том смотрел в окно, за которым – столько людей, столько людей проносилось, и во всех стёклах пылал закат. Решил, что лучше отвернуться, чтобы не бередить себе душу, и повернулся к Бо, стал смотреть на неё. Затем подумал, что всё время разглядывать её неловко, и вновь повернулся, сел прямо и закрыл глаза, откинув голову. И совсем скоро заёрзал, не зная, куда себя деть, не сумев находиться в машине с закрытыми глазами. Бо положила ладонь ему на руку, заставив чуточку вздрогнуть от неожиданности, и тут же убрала её. - Джерри, всё нормально? - Да, - покивал Том. – А долго ещё ехать? Бо взглянула в окно, на часы и ответила: - Около сорока минут. Первый из двух оставшихся рабочих дней почти не запомнился, слишком много в нём было всего: три масштабные фотосессии в разных местах, с разными фотографами и совершенно разными концепциями, к третьей Том уже невозможно устал от того, что его то красят, то умывают, красят, умывают и причёсывают, и всё с начала. Причём две фотосессии были групповые, на которых Том чувствовал себя ещё более некомфортно, чем на обычных. Во время подготовки держался в стороне от коллег и старался не смотреть даже на них, чтобы не видеть, как они на него смотрят. А коллеги без конца бросали в его сторону взгляды и обсуждали между собой, периодически пытаясь втянуть в ядовитый разговор и его. Всем по-прежнему не давало покоя, что же такое случилось с Ангелом, что он так изменился – куда-то подевалась холодная выдержанность с оттенком высокомерия, которая так раздражала, и не отвечает больше на яд умно и хлёстко, чем затыкал за пояс, вообще не отвечает больше, сидит в сторонке и молчит. Милый мальчик, сказали бы, если бы не знали его. Но они знали. И с удовольствием связывали спавший до нуля гонор с ссорой со скандально известным Шулейманом-младшим, выделяя несколько версий произошедшего, одна краше другой. Из обращений к себе на французском и просто услышанных фраз Том начал понимать, что, кажется, Шулейман был в его жизни ещё до него, то есть… с Джерри? Но продолжил молчать и решил отложить эту мысль, не развивать её, так как не до того сейчас было. Да и решил же перевернуть эту страницу жизни, обдумывание данного шокирующего предположения с этой целью никак не вязалось. В кадре Том держался на заднем плане, когда фотограф не требовал обратного. Но, впрочем, фотограф и не требовал, так как, если на индивидуальной сессии от Тома можно было добиться чего-то толкового и даже выдающегося за счёт эмоций, то в окружении других моделей становился слишком ярок контраст между профессионалами и им, не знающим, что делать со своим телом и лицом перед камерой. Тем более что выражение лица у всех должно было быть выдержано в одной гамме, а у Тома с контролем лица, а в особенности эмоций, показываемых взглядом, была беда. Только один кадр получился именно благодаря Тому, случайно – стоящая рядом девушка обняла его одной рукой за талию, а он, шуганувшись от неожиданного прикосновения тёплой голой кожи к своей голой, красочно вскинул руки и распахнул глаза. Фотограф в ту же секунду приказал замереть, и Том замер, так и кося глаза на коллегу. Когда фотограф отщёлкал, девушка, которая вообще-то никогда не питала к Джерри хоть сколько-нибудь тёплых чувств, посмеялась и похлопала Тома по плечу. - Если бы я не знала, что ты не по этим делам, я бы попробовала тебя соблазнить, так это было мило. Том не понял, про какие такие дела она говорит, а вторую часть, про соблазнение, не хотел понимать. Все оживились, так как это же нонсенс – такое да Джерри сказать. - Раз так, целуй, - сказал фотограф, - не до конца. И оба в центр, - указал на нужное место. Девушка, Линнет, с вызовом выгнула бровь, смотря на Тома, мол: слабо изобразить? А Тома парализовало из-за двух разнонаправленных пониманий. С одной стороны, он не хотел, чтобы кто-либо прикасался к его губам, ещё и на камеру, от одной мысли брала оторопь, и хотелось передёрнуть плечами и закрыться, чтобы никто его не трогал. С другой стороны, понимал, что главного, то есть фотографа, нужно слушаться и делать, что скажет. Пришлось пережить и обжигающую близость девушки, и её пальцы на своём подбородке вместе с прямым взглядом в глаза. В конце она всё-таки поцеловала, шутливо чмокнула в губы. Второй и последний рабочий день был отмечен званым вечером в стиле after-party, закрывающим сезон показов, куда были приглашены самые-самые: выдающиеся модели, маститые дизайнеры и блистательные новички, снискавшие любовь и уважение, и те, кто неравнодушен к миру моды и его обитателям, влиятельные люди при деньгах, помогающие искусству и нередко заодно подбирающие себе фаворитку-фаворита. Отправиться туда Тому пришлось в одиночестве, так как Бо входила в разряд «простых смертных и серости», которым проход на вечер был закрыт. Замысловато заплетённая сбруя, крепящаяся к корсету, туго опоясывавшему талию, доставляла дискомфорт и на взгляд Тома была чем-то странным и непонятно для чего уместным. Просвечивающую водолазку на себе хотелось прикрыть руками – вот тут как раз и пригождалась сбруя, частично закрывала, а отливающие синим штаны казались ему попросту клоунскими. И глянцево-чёрные лоферы были жутко неудобными, особенно в первое время: мало того, что не предполагали под собой наличие носков, из-за чего не знавший прежде контакта с кожей материал тёр, так ещё и имели семи сантиметровый устойчивый каблук, а Том не привык ни к каким каблукам, пусть модель и была мужская, что успокаивало. Но модели должны были не просто присутствовать на мероприятии и наслаждаться им, но и демонстрировать заранее оговоренные с модельерами наряды из последней коллекции, потому внешний вид не обсуждался. Том стоял возле стены, большими глазами наблюдая за вальяжно курсирующим по залу, шикарно одетым народом. Среди всех выделялись взрослые мужчины в костюмах, которых пока насчитал всего двоих. Подошёл услужливый улыбчивый официант, предлагая выпить, и Том, не зная, что этого можно не делать, взял с подноса точёный фужер с искрящим пузырьками напитком. Пригубил, когда официант пошёл дальше, и облизнул губы, узнавая характерный вкус на языке, мгновенно проникающий в мозг. Не подумал сразу, что в бокале спиртное, но выплюнуть или отставить напиток не возникло желания, скорее, наоборот, и сделал ещё один маленький глоток. Шампанское было единственным алкогольным напитком, который не вызывал отвращения и понравился с первой пробы во время празднования нового года с Шулейманом. И, пусть оно было не таким вкусным, как то, менее сладким, но тоже вполне, пилось приятно. Том залпом допил шампанское. Первый бокал, второй, третий, четвёртый, улыбчивый официант уже прочно обосновался рядом, обновляя напиток в руке, и, когда Том, устав стоять на гудящих в неудобной обуви ногах, ушёл на один из диванов, снова крутился поблизости. Пятый бокал… девятый… Мысли в голове смолкли. Тянуло то ли в сон, то ли ещё куда-то. Свет всех ламп и огни подмигивали, точно как когда-то, но не возникало ассоциации с вечером Дня Всех Святых, когда впервые выпил и закружило, что мгновенно бы отрезвило и испортило вечер. И не пытался потрогать свет, как делал тогда всем на потеху. Снова и снова разглядывал людей вокруг, а в другие моменты забывал про всех и концентрировал внимание или на своих коленях, или на бегущих вверх пузырьках в фужере. Хорошо и спокойно, даже весело как будто без видимых на то причин. Одиннадцатый бокал в руке наполовину пуст. Остальные гости, те, кто наблюдал эту картину, про себя и не только готовились к пьяному шоу в его исполнении, шушукались, бросали взгляды. Более сердобольные единицы думали, что нужно бы подойти, сказать, чтобы тормозил. Дизайнер, которого представлял Том, начинал нервничать, поскольку только этого – наклюкавшейся модели и сопутствующего этому позора ему не хватало. «Что с этими моделями не так? – думал. – То кокаин, то алкоголизм. Думал, один нормальный, так нет, всё туда же! Я ему устрою, пусть только попробует дебош устроить или наблевать». А другой дизайнер, не имеющий отношения к Тому, наблюдал за ним с интересом и думал диаметрально противоположное – что не отказался бы, чтобы его модель так себя вела, так как пьяные выходки всегда привлекают внимание и обсуждаются, а это отличный пиар. И вечер казался ему слишком скучно-пафосным, его бы не помешало разнообразить. В какой-то момент Том заметил, как на него смотрят, и, не понимая, с чего такое внимание к нему, поставил на столик двенадцатый бокал, в котором осталось на донышке. И сбежал от чужих взглядов в туалет, как раз и по необходимости его уже нужно было посетить. Выйдя из кабинки, вымыл руки и опёрся одной рукой на литой блок, в который были вмонтированы раковины, а второй обнял себя. В голове шумело, что стало отчётливо слышно в тишине уборной. Дверь открылась, впустив звуки зала, и закрылась за спиной вошедшего мужчины в чёрном костюме. - Птичка, - улыбнулся он. – И ты здесь? Я тебя и не узнал в зале. Том не понял, ни что это за человек, ни его английского. Обернулся, чтобы убедиться, что обращаются именно к нему. - Как хорошо, что мы встретились. Надеюсь, в этот раз ты не станешь убегать, - продолжал мужчина. – Может, передумал? Моё предложение всё ещё в силе. Том стоял и хлопал ресницами, понимал, что что-то нужно отвечать, но что он мог ответить, не понимая и не говоря на языке? - Птичка, что скажешь? – мужчина подошёл ближе, тоже положил ладонь на раковины. Помолчал, ожидая ответа, и добавил: - У тебя горло болит, почему молчишь? – он тоже был пьян. – Джерри? – после ещё одной паузы. Имя Том разобрал и, потупив взгляд, покивал, надеясь, что это сойдёт за ответ. - Да? – переспросил мужчина, даже удивлённый тем, что всё вдруг стало так просто. Это Том знал и отзеркалил: - Йес. - Прекрасно, птичка, ты не представляешь, как обрадовал меня. В таком случае, может, уедем прямо сейчас? Том, снова уповая на язык жестов, пожал плечами. - Пойдём, - резюмировал мужчина, кивнув, и жестом пригласил проследовать за ним. Алкоголь помогал не задумываться о том, что понятия не имеет, что это за человек и что он ему сказал. Том пошёл следом, полагая, что, раз он на работе, то этот мужчина тоже её часть, а значит, его надо слушаться, как и всех остальных. Джерри и в голову не пришло предупреждать Тома о том, что нельзя ни с кем ходить, поскольку, давая согласие, автоматически соглашаешься на всё, таков негласный закон. Он, как и Оскар в своё время, не сомневался в том, что Том и сам не сделает эту глупость в силу своих особенностей, но, как и Шулейман, ошибся. Улица встретила шумом, и мужчина направился к своей машине, открыл заднюю дверцу. Том остановился, глядя на него, но больше на автомобиль, в который, кажется, ему предлагалось сесть. «Он хочет меня подвезти? – подумал. – Уже всё закончилось?», - обернулся к зданию, из которого они вышли. - Садись, Джерри. Не сомневайся. Том сделал два шага вперёд и снова остановился. Не желая тратить время на уговоры вновь заупрямившейся модельки, мужчина сделал пальцами знак куда-то за тонированное стекло, и из машины вышел водитель и по совместительству глава охраны. При помощи оточенного движения тяжёлых рук Том, не успев понять, как, оказался в салоне. Захлопнулась дверца, следом вторая, водительская, и автомобиль тронулся с места навстречу ночи. Том сидел тихо, как мышонок, у правой дверцы, но искренне верил, что его везут домой. И через минут пять всё-таки спросил: - Вы знаете мой адрес? Я же его не говорил? - Почему ты говоришь по-французски? – не понял мужчина всё на том же неведомом языке. – Я говорю на нём очень плохо, а ты на английском вполне отлично. Говори по-английски. Том сконфузился и, зажав ладони между бёдрами, покивал. Мужчина довольно улыбнулся только губами, полагая, что непокорный мальчик сегодня будет послушным, так как со всем соглашается, скользнул по телу взглядом. Давно захотел эту птичку, и вот она наконец-то в руках, пусть уже не в том шикарно-ангельском бесполом образе, который так завлёк. Автомобиль проносился по проспектам и укромным улочкам, минуя скопления других, удаляясь от центра и стремясь к границе города. Мужчина коснулся части сбруи на плече Тома, поддев её пальцем. - Не хочешь снять? – спросил. – Неудобно, наверное. А потом можно будет и снова надеть, без лишней одежды. Том передёрнул плечом и поправил ремешок. «Всё в порядке, - сказал себе. – Меня теперь все трогают. Пора привыкать». - Мне нравится, что ты изображаешь недотрогу. Но ты же всё понимаешь? Рука мужчины опустилась к животу Тома, и пальцы прошлись по корсету, где находились застёжки, но расстегивать их не стали. Задержавшись там немного, убрал руку и откинулся на спинку кресла, внимательно, с огнём разгорающегося вожделения смотря на Тома и ожидая каких-то его действий. Том сглотнул, не отлепляясь взглядом от непроницаемой перегородки, отделяющей их от водителя, снова успокаивал себя: «Всё хорошо. Он просто рассматривал эту странную штуку на мне. Мы вот-вот приедем, до дома каких-то десять минут». Не засекал время, но, когда ехал на вечер, отметил, что дорога заняла всего ничего, примерно десять минут. Только не дошло пока, что сейчас как раз выходит та самая десятая минута, а они двигаются в противоположном направлении от сердца города, где живёт. Продолжал кивать – всё слабее и слабее, на высказывания спутника, не смотря на него, крутил пальцы, неумолимо начиная нервничать – слишком долго они едут, слишком долго. Не мог спокойно ехать с чужим мужчиной, пусть и был уверен, что он абсолютно безопасен, успокаивал себя, взывал к разуму и «здесь и сейчас», но проигрывал страху, тому, что невыносимым ожогом жило на подкорке. Расслабляющее опьянение уже не могло справиться с поднимающимися с самого дна естества волнами паники, чередующимися с бросающими в жар приливами дурноты от всё того же опьянения, раскаченного движением автомобиля. Том глубоко вдохнул и выдохнул, борясь с собой, с тем чёрным, удушающим, что лезло из глуби, подпитываемое ассоциациями. Уже совсем не слушал, что говорит мужчина, сжал край сиденья до побелевших костяшек, впившись чуть отросшими ногтями в обивку, закрыв глаза, слышал, как тяжело дышит, как долбит сердце. Открыл глаза. «Сейчас всё не так. Всё по-другому. Меня никто не тронет». Рука легла на бедро, обдавая жаром через ткань. Том резко повернулся, ошалело уставился огромными глазами сперва на мужчину, что был близко, затем на его широкую ладонь на своей тонкой ноге. Убрал его руку от себя, в испуганном напряжении изломив брови, мечась взглядом, и отсел максимально, прижимаясь боком к дверце. Окатило флеш-бэком – без картинки, только чувством, как точно так же ощущал твёрдость дверцы, с той лишь разницей, что сейчас не был зажат с другой стороны. Том хватанул ртом воздух и прежде, чем успел что-то сказать, услышал: - Не нервничай, сомневаюсь, что тебе это впервой. Я тебя не обижу. - Остановите машину, - на грани слышимости выдохнул Том, но мужчина услышал. - Остановить? Хорошая идея. Мне нравится, - нажал кнопку на перегородке и скомандовал водителю тормозить. Машина плавно съехала к обочине, и Том схватился за ручку на дверце, но она была заблокирована. Задёргал её нервно. - Не ломай, - одёрнул его мужчина и развернул за плечо к себе. - Откройте дверь. Почему она закрыта? – сбивчиво затараторил Том и снова схватился за ручку. – Мне нужно выйти. Пожалуйста… Откройте, - уже ненавидел себя за слабость, но ему необходим был тайм-аут, чтобы не сорваться, необходимо вырваться из замкнутого пространства и круга на воздух и волю. Потом чем-то объяснит своё поведение. Как объяснит при условии языкового барьера? Как-нибудь. А пока главным было победить себя и это в себе, не показать знакомому, видимо, незнакомцу свои пунктики и то, какой ненормальный. - Я понимаю тебя через три слова, - с явным недовольством произнёс мужчина. – Говори по-английски. Том замер, перестав терзать дверцу, привлечённый гневной интонацией. Повернулся к мужчине, растерянно и жалобно смотря на него, бегая глазами. «Нужно учить английский», - мелькнуло в голове в повисшей паузе. И откуда столько мыслей бралось, причём очень правильных? Видимо, алкоголь творит чудеса с мозгом, снимая все зажимы. - Иди сюда, птичка, - сменив тон на ласково-повелительный проговорил мужчина и похлопал по сиденью рядом с собой. Том подсел ближе, под бок почти, куда и было указано, и, опустив глаза и сцепив пальцы, выдохнул и выпалил как на духу: - Я вас не понимаю. Я не говорю по-английски. Совсем. Пока… Мужчина повёл бровью, с интересом разглядывая его, как ощупывая, и ответил: - Кажется, я тебя понял, - положил руку на спинку сиденья, задевая плечо и затылок парня. – Хочешь поиграть? Том диковато глянул на него и, мотнул головой, повторяя: - Я не понимаю. Мужчина ухватил его за сбрую и притянул к себе, целуя. Том отскочил к дверце, вжавшись в неё спиной, шокировано смотря на него. - Что вы делаете? - Точно хочешь, - заключил мужчина вместе с кивком. – Хорошо, будь по-твоему, - и, снова схватив за сбрую, дёрнул на себя, переваливая на противоположную сторону просторного сиденья, где было больше места. Ремешок порвался, не выдержав такого грубого обращения. Том дёрнулся прочь от приближающегося мужчины, ударил ладонью по чёрной перегородке, и открытый для крика о помощи рот закрыла пощёчина, несильная, но жгучая. Том зажал ладонью покрасневшую щёку, испуганно, затравленно глядя на агрессора, враз растеряв все слова, онемев. Пощёчин он боялся больше, чем каких-либо других побоев, поскольку именно с неё всё началось, она заставила оцепенеть и включила в голове режим: «Сопротивление бесполезно», который был, пожалуй, самым страшным из того, чем наградил ад подвала. А дальше всё было как в страшном сне. Лопатки под тонкой, просвечивающей тканью упёрлись в упругое сиденье, когда был уложен на спину. Руки, всюду чужие, горячие, ухватистые руки и губы, тяжесть чужого тела. Том крутился, кричал что-то, вырывался, но как-то по-детски, бессмысленно, в самом деле, как будто играл. Не пытался ударить и всерьёз дать отпор, не понимая, что он уже не ребёнок, которому не только душу, но и хребет можно сломать с одного удара, а молодой мужчина. В голове сидело паразитом, стучало: «Сопротивление бесполезно, будет только хуже». Беспомощность. Том не мог бороться, не мог пытаться защитить себя. Он снова был тем же ничего в жизни не видевшим мальчиком, которому было слишком непонятно, страшно и больно, и который понимал, что слишком слаб, чтобы что-то изменить. Щёлкнула кнопка на штанах, и дизайнерская шмотка с лёгкостью соскользнула с худых ног. Случайно заехал локтем в нос мужчине и тут же получил ответный удар в лицо, от которого мозг ударился об черепную коробку. Зажмурился, закрывая рукой пострадавшую половину лица, сжался на широком сиденье в клубочек, поджимая голые, опутанные спущенными штанами и бельём ноги. - Сам виноват, - услышал, и руку отняли от лица. – Не заигрывайся. Ничего, заживёт до работы, - мужчина похлопал его по щеке. - Пожалуйста… - тихо взмолился Том. Дёрнули за ноги, подтягивая ближе, и рывком оказался перевёрнут на живот, сразу следом за тем вздёрнули бёдра, не позволяя полностью лечь. Кверху задом, лицом в сиденье. Сразу проникнуть не получилось, слишком Том был напряжён. Давление на судорожно сжатые мышцы приносило лишь боль обоим. Хлёсткий шлепок немым приказом расслабиться обжёг ягодицу. Прикосновение пальцев сзади, к центру отверстия. Том почувствовал, как по пищеводу неотвратимо поднимается волна и ударяет в горло. Взбаламученное диким стрессом и дёрганьем шампанское больше не могло удерживаться в желудке. Еле успел свесить голову с кресла, и его обильно вырвало. Мужчина отшатнулся, матерясь по поводу происходящего и брезгливо кривясь. Том едва успел приподнять голову и вдохнуть, как его вывернуло во второй раз. Громко, сильно, с судорогами, как будто внутренности вот-вот отрыгнёт. Его просто выкинули из машины и уехали. Иметь пьяную шваль в заблёванной машине было ниже достоинства неудавшегося, заигравшегося насильника, последний эпизод не оставил ничего, кроме презрительного отвращения и злости неудовлетворения. Трава, на которой распластался полуголым телом, неестественно вывернув и прижав собой правую руку, была влажной. Том с трудом встал на четвереньки и, подтянув штаны с трусами, поднялся, упираясь дрожащими руками в землю. Сделал несколько шагов и вновь согнулся в рвотной судороге, но тошнить уже было нечем, просто живот разбивало мучительными спазмами. Пошатнулся и, разогнувшись, огляделся. Он непонятно где за городом, снова, только сейчас огни города виднелись впереди. Это снова случилось с ним. И только постфактум в полной мере дошёл ужас произошедшего – его пытались изнасиловать. Снова. Идти было сложно, переставлял ноги медленно, криво, словно разучился ходить. В голове было пусто, и звучал способным добить метрономом один вопрос: «За что?». Ноги подкашивались и заплетались, голова кружилась. Шок – страшная вещь, способная усилить опьянение во сто крат, отравить, дезориентировать. Поведённый в сторону, Том упал в траву. Над головой кружилось чёрное небо, очень похоже на то, как три года тому назад. Небо, с которого в очередной раз упал, сброшен и ударен оземь. Почему-то снова не переломило хребет, но зато вышибло дух. Не было ни проблеска желания встать и пытаться идти дальше, и Том не вставал, на самом деле, не успел даже толком подумать о том, что это нужно сделать. Веки смежил коктейль из адреналинового отката и спиртного в крови.