Том против Джерри

По загородным трассам ездят быстро, и мало кто приглядывается к тому, что происходит за границами дороги, разве что скучающие дети на заднем сиденье. Никто не обратил внимания на тело на обочине, лежащее среди низкорослых кустарников и высокой травы и прикрытое ими. Удивительно, но Том видел сны, целых три отпечатались в сознании. В первом, как ни странно, фигурировал Оскар, он подъехал и забрал с этой самой обочины – очень реалистичное сновидение, не считая его фантазийной утопичности, даже глаза щурил от яркого солнца. Во втором сне был ребёнком, максимум лет девяти, лежал в своей постели, а папа-Феликс – единственный родитель во сне, каким и был на протяжении большей части жизни, присев на край, тепло улыбался и разговаривал с ним на сон грядущий, как делал в реальности. И ни страхов, ни странностей, ни тяжёлых мыслей, ничего этого не было в той детской реальности. А в третьем сновидении не было визуального ряда, видел только «картинку закрытых глаз», дремал во сне, а кто-то очень близкий и родной – ощущения не обманывают – гладил по волосам, то ли убаюкивая, то ли наоборот таким образом безмолвно побуждая пробудиться и вступить в новый день. Наверное, там тоже был Феликс. Ощущения прикосновений были настолько реальными, что в первые секунды, когда проснулся, Том продолжал думать и чувствовать, что кто-то рядом, сидит на пятках и заслоняет собой от назойливого света. Но марево сна развеялось окончательно, и увидел, что совершенно один. Перед глазами колкая трава, над головой всё то же небо, но уже голубое и не кружащееся, а давящее ясностью, а он лежит ничком на обочине трассы, где и свалился. Целую ночь пролежал, и никто не обратил на него внимания. Взмах ресницами, глаза закрыты, темнота. Ещё один взмах – всё те же небо, трава и одиночество. Голова раскалывается. Тело затекло, одеревенело. Том, с трудом заставляя конечности шевелиться, перевернулся и застонал от боли в пояснице. Непонятно, что с ней, но нервные окончания прошило болью нещадно, тянуще. Так и замер, одной рукой схватившись за поясницу, а вторую не пытаясь вытащить из-под себя, уткнувшись носом в землю, в примятую траву. Травинки кололи, норовили пробраться между сомкнутыми веками к глазам. Затем аккуратно поднялся на четвереньки и медленно подался назад, садясь на пятки. Огляделся. Ветерок колышет флору, солнце светит, дорога простирается тёмно-серым полотном, машин нет. Вообще, такое чувство, никого нет в целом мире. Подумать только, он целую ночь провалялся на обочине в отключке, проспал пьяный, побитый, после того, как… Картинки ночного происшествия всплывали в голове, оживали, наливаясь цветом, чувством и звуком, сменяли друг друга, немного путаясь в хронологическом порядке. Вот он сидит с бокалом в руке на вечере, а вот его бьют кулаком в лицо, уже раздев ниже пояса. Что было между этими моментами, тоже помнил. Помнил, как верил, что ему не причинят вреда и боролся с собой, чтобы хотя бы казаться лучше, а там, может, и быть таким получится; как пытался и в очередной раз ошибся. Помнил отчаяние, в котором авансом жила боль от надругательства, тяжесть чужого тела и насильственные поцелуи куда придётся, оставляющие мерзкие влажные следы на коже. Том коснулся лица, где стягивали кожу засохшие разводы слюны и рвоты. Всухую не оттирались, но даже слюны не было, во рту было предельно сухо, горько, кисло, язык прилип к нёбу. Соскрёб корочки ногтями, испытывая выжигающую дыру в груди смесь жалости и отвращения к себе. Сейчас, когда не стало опьянения и шоковой анестезии, почувствовал, как неудачно вчера приземлился из автомобиля. Рёбра были не сломаны, но явно помяты, подбиты, правый бок ныл. И щиколотка болела, подвернул, кажется, в падении оземь. Или повредил, когда сам свалился в заросли? Уже не узнает. Неважно. Встал, придерживаясь за поясницу, и сделал шаги, уходя к человеческой обочине, прочь из зарослей, цепляющихся за ноги. Не сразу, но наконец-то понял, почему так сложно идти ровно и хромает как калека – на нём был только один ботинок, второй слетел в машине. Сняв оставшийся, Том пошёл с ним в руке босиком вдоль дороги, приближая себя к городской черте. «Вернуться домой» - это было рефлексом, который заставлял двигаться. В дом, который не дом. Зачем? Незачем на самом деле, просто рефлекс, просто единственный вариант, больше идти было некуда, хоть туда совсем не хотел, вообще никуда не хотел. Но не готов был остаться на улице, потеряться на ней, отрезав всё, и встретить естественную погибель, по крайней мере вот так, без обдумывания, не готов, потому шёл домой. Хотелось пить, смыть гадкий вкус и утолить пустыню. Внутри сушило и горело. Сердце натужно гоняло загустевшую кровь, ощущал каждый его глухой удар: тук, тук, тук… в вены, в грудину, в виски. «За что?», - снова звучал в голове один вопрос. За что с ним все так? Почему это происходит, повторяется? Если подумать, все поступали с ним так, начиная с самых первых, все его хотели и брали, не спрашивая согласия и невзирая на протест. Те четверо (или сколько их было?), Оскар, даже брат родной, пусть и не по крови, и тот пытался изнасиловать. А теперь ещё тот мужчина; лицом вниз, задом вверх – неужели это судьба? Нежеланные прикосновения, жар чужой кожи, тяжесть… «Почему?». Слёзы покатились сами по себе, без участия сознания, но не приносили облегчения, не очищали. Том чувствовал себя невыносимо грязным, облитым помоями, и как будто их ещё и в горло залили. Всхлипывая, размазывал по лицу солёную воду и «голый» макияж, не обращая внимания на то, что сам себе причиняет боль, бередя подбитую щёку, на которой уже налился кровоподтёк. «Почему они меня видят таким? Почему так поступают?». В голове всплывали все те слова-комплименты, которые ему говорили по поводу внешности на работе, и виделись в новом свете – хищными, сальными, направленными на одно. Секс, секс, секс… «Встань туда… Повернись… Посмотри на меня… Прогнись… Раздвинь ноги… О да, малыш!...». Отвратительно, низко, липко, от этого немедленно хотелось помыться. Том остановился, разглядывая своё отражение в стекле витрины. В каком месте он красивый? И чем привлекает, толкая на такое отношение и обращение? Неужели ни на что другое попросту не годится, даже на то, чтобы просто быть человеком, а не куском мяса, куклой? Отвернулся от витрины и, утерев кулаком нос, поплёлся дальше. Люди косились на него, ободранного, грязного, босого, но никто не узнавал в нём блистательную диву подиумов и обложек, безукоризненного белокурого ангела, каким его все запомнили. Том не знал, что дальше, как будет жить и справляться, но точно знал одно – на работу он больше не пойдёт. Не сможет больше терпеть эти взгляды, слова и прикосновения. Не хочет этого. Пытался, видит Бог, пытался, каждый день перебарывая себя сотню раз, вытягивая за шкирку, играть эту роль и ужиться в новой жизни, даже поверил, что у него получится. Но не получилось. Он снова идиот и неудачник, его снова швырнуло оземь, напомнив, что жить не умеет, никакой из жизней. Неоформленный план разбился вдребезги, так же, как умерли все прошлые надежды и устремления. Хватит. Хотелось прийти домой и спрятаться за стенами ото всех. Закрыть дверь и больше никогда за неё не выходить (о пропитании подумает потом). И отключить телефон, чтобы точно никто не достал, чтобы ничего не пришлось объяснять. Но добраться домой оказалось совсем не просто. После почти четырёх часов пути под палящим полуденно-обеденным солнцем Том вконец выбился из сил, а дома или знакомых мест по-прежнему не было видно. Не лучшее время для пешего марафона: когда организм и ослаблен пережитым и продолжающим травить стрессом и похмельем, тоже отравляющими продуктами распада алкоголя. Дыхание сбилось на поверхностное, хоть шёл в небыстром темпе. Рефлекторно сглатывал, пытаясь увлажнить язык и горло хотя бы слюной, выжать из себя хоть что-то, но слюны не было. Внутри всё пылало, скукоживалось. На висках и лбу выступил пот, отнимая капли драгоценной влаги, но его было слишком мало, чтобы остудить тело. Жарко, невыносимо жарко, удушливо. Слишком много солнечного света, от которого белеет в глазах, дыхание ртом, голова уже не раскалывается, а гудит тяжёлым, растревоженным колоколом, и в виски стучит сердце, которому всё сложнее качать кровь. Физическое постепенно вытесняло моральное, душевные страдания укладывались на дно и смолкали мысли. Том сел на лавку и бросил лофер, с которым в руке так и прошёл весь путь, рядом на асфальт, расстегнул корсет порванной сбруи, чтобы чуть полегче было – снять полностью нельзя, прикрытие же. И лёг на бок, оставив одну ногу стоять на земле, а вторую свисать с края. Всё, у него иссякли все внутренние ресурсы, и гори оно всё огнём. А тут, в тени дерева, хотя бы немного лучше. Том закрыл глаза, наблюдая под закрытыми веками дуновения света, и погрузился в тягостное состояние «ни то ни сё», поверхностно-прерывистую дремоту, которая не желала переходить в полноценный сон и освобождать от ощущения того, как плохо. Сквозь стук липкой крови в ушах и внешние шумы донёсся звук круто затормозившего рядом, если слух не подводит, напротив, автомобиля. Том открыл глаза и решил, что всё-таки заснул, поскольку опустилось водительское стекло чёрной красавицы-Феррари, являя взору слишком знакомое лицо в солнцезащитных очках, и на окно легла, свешиваясь наружу, рука с ярким «рукавов», который так влёк рассмотреть себя в первое время. Но дальше случилось то, что заставило усомниться в правильности первого умозаключения: «сон» снял очки и сказал то, что в утопичном сновидении вряд ли бы говорил. - Картина маслом, - произнёс Шулейман. – Видимо, у меня всё же проклёвывается некий дар, как в воду глядел, решил, что мне стоит задержаться в Париже. Том только моргал и не мог понять – как так, разве такое возможно? - Ты искал меня? – сев, озвучил он вопрос скрипучим, осипшим голосом. - Нет. Но я проезжал мимо, узнал твою бедовую тушку по левой пятке, и стало интересно, чего ты тут валяешься. Или я ошибся, у тебя всё хорошо, и я могу ехать дальше? Том сжал, закусив, губы и, прикрыв глаза, покачал головой: «Нет, не хорошо». - В таком случае отрывай седалище от лавки и неси его сюда, - сказал Оскар. – Подвезу, - надел очки обратно. Он выдержал паузу, снова повернувшись к так и сидящему на месте Тому, и, побарабанив пальцами по внешней стороне глянцевой дверцы, произнёс: - Мне долго ещё ждать? У меня, между прочим, и свои дела есть. Том поднялся со скамейки и направился к нему, оставив единственный ботинок валяться около урны. Садиться в этот чужой автомобиль было совсем не страшно, даже после того, как снова нарвался на насилие. Потому что его владелец уже сделал с ним самое страшное, за что Том давно простил, не сможет ничем удивить. Шулейман собирался поехать молча, но, как только Том сел рядом и захлопнул дверцу, скривился и помахал рукой перед носом: - Фу, чем от тебя несёт? Вот чем мне нравился Джерри, так это тем, что от него всегда приятно пахло, - нажал кнопку на панели, и крыша, складываясь, поехала назад, - а у тебя с этим катастрофа: то помыться забываешь, то вот это, - обвёл Тома ладонью. Том молчал, ссутулившись на соседнем сиденье, сжавшись, закрылся, обняв себя одной рукой, и смотрел вниз. А после, склонившись вперёд и упёршись лбом в панель, тихо спросил: - Это правда? - Что? - Что ты знаком с Джерри. - Да. Причём весьма близко. - В каком смысле? Вы что, были друзьями? – мозг работал еле-еле, так же и язык ворочался. - Во-первых, пристегнись, - сказал Шулейман и дёрнул ремень Тома, лично защёлкивая его, дабы сэкономить время. Том, не успев возразить ни словом, ни делом, ни даже сообразить до того, как Оскар уже закончил, вынужденно сел ровнее. - Во-вторых, и это ответ на твой вопрос, - продолжал тот, - кем мы только ни были, а вот друзьями как-то не получилось. Том потёр висок, затем лицо, пытаясь хоть как-то собрать разум в кучу и отвлечься от отвратительного самочувствия. Почему-то, хоть говорить и давалось с трудом, тянуло задавать вопросы. - Что, вы были врагами? – спросил. – Как же тогда… - Как же тогда я жив? – Оскар бросил на него короткий взгляд. – Вот так, как видишь. Твоя печально известная альтер-личность не так уж страшна, как ты думаешь. И врагами мы не были, но теперь, скорее всего, станем. Точнее – Джерри явно меня ненавидит, но мне побоку, я своего добился. Вот только теперь не понимаю, зачем оно мне было надо, - окинул Тома взглядом из-за тёмных стёкол. – Как говорится – бойтесь своих желаний. Слишком много слов и информации. Том мотнул головой, непонимающе хмурясь, и вновь уткнулся лбом в панель, закрыв глаза. Какое-то время ехали в тишине, затем он нарушил молчание, спросил тихо: - Почему ты не спрашиваешь, что со мной случилось? - Сам расскажешь, - спокойно и уверенно ответил Шулейман. Больно. Больно, что никому нет дела до того, что с ним происходит. Том, не меняя позы, чуть кивнул в знак того, что принимает ответ и что да, расскажет, если надо будет. Снова воцарилось молчание, и снова он его прервал: - Оскар, мне плохо… Непонятно, зачем пытался говорить, тратя на это последние силы, которых и так не было, зачем пытался рассказать хоть элементарное, но рот как-то сам открывался, выпуская слова, хоть и думал, что лучше держать его закрытым. - Вижу, - отозвался Шулейман. – И чувствую. И где же ты так осчастливился? - Что? – Том приподнял голову и непонимающе посмотрел на него. - Где напился, спрашиваю? И по какому поводу? Мог бы и меня позвать, раз такой повод: трезвенник развязался и пошёл во все тяжкие искать приключения на свою задницу. Хотя нет, последнее лишнее, пить с тобой гиблое дело, а то ещё снова признаваться мне в любви начнёшь. А на первые два вопроса ответь, это реально интересно, ты же не переносишь спиртное, насколько я помню. - Это на работе… по работе… - Классная у тебя работа, - усмехнулся Оскар. А Том от этих его слов сжался весь. - Хотя сейчас видок у тебя изрядно потрёпанный, - продолжил Шулейман, - как будто ты те самые приключения всё-таки нашёл. Том зажался ещё больше, стиснул правую руку левой повыше запястья, чувствуя, как увлажняются глаза под закрытыми веками, но всего ничего, не прольются слёзы, поскольку нет лишней воды в организме. - Я что, угадал? – поинтересовался Шулейман, скосив глаза к сгорбленной фигуре рядом. - Я хочу пить… - невпопад сказал-выдохнул Том то, что забивало сейчас все остальные ощущения. – Оскар, у тебя есть вода? - Нет. До дома дотянешь, не засохнешь, или заехать в магазин? - Заедь, пожалуйста. Оскар кивнул и через каких-то пару секунд круто свернул к первому попавшемуся супермаркету, призывно поблёскивающему множеством стёкол. Том отлепился от панели и вяло заворочался, ища, где и как отстёгивается ремень. - Ты куда собрался? – спросил уже отстегнувшийся парень и открыл свою дверцу. – Сиди, позорище, я сам схожу, - вышел и захлопнул дверь, что отозвалось вспышкой боли у Тома в голове. Вернулся он быстро. Получив столь желанную и необходимую бутылку, Том припал к горлышку, жадно глотая воду и залпом осушая почти наполовину. Желудок ответил неожиданно для него и ожидаемо в принципе: к горлу покатилась ещё не волна, но предупредительный спазм. Том дёрнулся вперёд и зажал рот ладонью. - Блевать сюда, - Оскар достал пакет и, не глядя, протянул его Тому, выруливая с парковки. - Я не… - хотел возразить Том, но снова дёрнуло. – Хорошо, - согласился и забрал пакет. Но его так и не вырвало, и совсем скоро они остановились у нужного дома. Выйдя из машины, Том заскулил от вновь прострелившей поясницу боли и согнулся, упёршись одной рукой в крышу авто, а второй держась за больное место, жмуря глаза, в которые вновь набежали слёзы. - Что с тобой? – спросил Оскар, также выйдя из автомобиля. - Поясница болит, - жалобно ответил Том. - А с ней что? - Не знаю. Болит. - Дай посмотрю, - Шулейман подошёл и скользнул ладонью по пояснице Тома, задирая тонкую водолазку. Том отскочил от него, смотря на него перепуганно, изломив брови. Нет, не боялся Оскара или что он что-то с ним сделает, но прикосновения к голой коже, тем более в такой близости от интимного, били током, были невыносимы. - Ты чего дёргаешься? – не без недовольства вопросил Оскар. - Ты… Не надо так, не трогай меня, - мотнул головой Том. - Я на твой зад не покушаюсь, меня интересует то, что повыше. - Не надо, - повторил Том, вновь мотнув головой, обняв себя, закрываясь. – Не трогай меня, пожалуйста. Шулейман несколько секунд внимательно смотрел на него, вопросительно выгнув бровь, и затем кивнул: - Ладно, будь по-твоему. Идём. В холле дома, по пути к лифту, он поинтересовался у Тома, который всё ещё придерживался за тянущую последом боли поясницу: - У тебя случайно анального секса в пассивной роли не было? После него как раз бывают неприятные ощущения в данной области. Том остановился, развернувшись к нему, смотря огромными глазами диковато и шокированно. - Ты что? – спросил в ответ дрогнувшим голосом. – Я спал в неудобной позе. - Понятно. Моё дело спросить. Откуда мне знать, может, тебе в больницу надо? И не спеши истерить, это всего лишь предположение. Оскар дошёл с Томом до самой квартиры. Стоял рядом, подперев плечом стену, ожидая, пока тот найдёт ключи, вытащит их из тесного заднего кармана и справится с замком. - Ладно, пока, - произнёс он, когда Том открыл дверь, и оттолкнулся от стены. – Заходить не буду, не хочу снова в нос получить. Но мой номер ты знаешь, звони, если вдруг понадоблюсь, а то меня что-то снова на благотворительность потянуло. Шулейман отсалютовал двумя пальцами от виска и, не дожидаясь ни ответной реплики, ни прощания, направился к лифту. - А, - обернулся он, когда уже открылась кабина, - совсем забыл. Иди сразу в душ и голову тоже вымой, полегчает, - и был таков. Том сделал, как было сказано, поскольку и сам хотел отмыться от всей грязи, особенно налепленной на душу, что, увы, невозможно. Обмыл тело, потом долго-долго сидел на полу душевой кабины под падающим сверху водопадом, обняв колени руками, и голову вымыл напоследок. После банных процедур действительно стало лучше, а на самом деле, ещё до них, в тот момент, когда попил, и организм понял, что смерть снова откладывается. Но дело было не только в живительной силе воды. Дело было ещё и в том - что гораздо важнее, что он сам на себя махнул рукой, махнул рукой на всё, но, как чудо, появился тот, кто спасал его уже не раз, и снова сделал это, спас, выдернул из лап темноты. Том взял в руки телефон, чтобы выключить, как собирался, но не сделал этого и бережно положил обратно на тумбочку. Потому что, как ни страшно было себе в этом признаваться, кажется, теперь ему есть, чьего звонка ждать хотя бы в теории и к кому обращаться. «Мой номер ты знаешь, звони» - эти слова Оскара звучали на повторе в голове, обдумывал их, вертел, разглядывая со всех сторон. Но видел только одно – для него эти слова были обещанием такой необходимой связи, гарантом того, что он кому-то всё-таки нужен – именно он. Том несмело улыбался собственным мыслям, грыз ногти, переживая светлое внутри, позабыв даже про всё остальное, что убивало. А потом подумал, что он всё это снова придумал себе и маялся, скукоживался в клубок, сползал по стенке. Скорее всего, правилен второй вариант, это же логично, кому он нужен? Но душа упрямо верила в первое и светилась, порывалась расправить крылья. Том сам уже невероятно устал от собственной наивности и склонности верить в лучшее и находить надежду везде, но иначе не получалось. Просто ему невероятно необходим был тот, кто примет, будет рядом и никогда не предаст. Наступила ночь. Том уже лежал в постели, засыпая с постепенно стихающим гулом мыслей в голове, когда раздался стук по стеклу, в окно. Сперва не обратил на это внимания, а через минуту пронзило запоздалым пониманием: какой ещё стук в окно на такой высоте, кто может стучать? И вместе с этой мыслью глаза распахнулись. Медленно повернулся лицом к окну, готовый увидеть что угодно и умереть от разрыва сердца, вгляделся в черноту за ним, ища что-то, что могло издать звук. Но ничего не было видно, только ночь. Том гулко сглотнул, не моргая, продолжая смотреть в чёрный проём окна. Не мог сомкнуть глаза от выброса адреналина, только через два часа всё-таки сморило.