Том против Джерри

Я просто жду, когда все это закончится, Прости, но я должно быть слишком трусливая. Да не беги же так, постой, одиночество, Втроем мы будем невозможно счастливыми Вельвет, Птицы-канарейки©

Шулейман-старший появился у дверей свежеснятой квартиры рано, около десяти утра. После нескольких минут, в которые он позвонил всего три раза с большими интервалами, дверь открылась. Оскар припал плечом к дверному косяку, сложив руки на груди, и сказал: - Ты застал нас в неудобный момент. Пальтиэль окинул его взглядом и произнёс: - Что-то незаметно. - Я о сне, ты меня разбудил. А ты о чём подумал? - Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы подумать о чём-то другом. - Как видно, не настолько хорошо. Мужчина выдержал паузу и спросил: - Впустишь меня? - Проходи, - Оскар оттолкнулся от косяка и отошёл с прохода. Пальтиэль зашёл следом, снова помолчал, разглядывая сына, свою плоть и кровь, который во многом был ему чужее всех чужих, и с долей укоризны проговорил: - Оскар, ты не думаешь, что я уже не в том возрасте, чтобы бегать за тобой? Мог бы и сам приехать. - Ты не звал, - пожал плечами Оскар. – Позвал бы, мы бы приехали. - Мы? - Да. Шулейман-старший покивал и спросил: - Я так понимаю, он здесь? - Да. Спит, его сон оказался крепче моего. Будить не советую. - Я и не собирался. Я хочу поговорить с тобой. - Говори, - вновь пожал плечами Оскар. - Мы будем разговаривать здесь, в коридоре? Может, пройдём в более удобное место? - Даже не знаю, куда тебя вести, тут тесно, нет ничего примечательного и прислуги тоже нет. Оскар и лукавил, и нет: квартира, как и её сестра-близнец через коридор, была просторной, дорогой и прекрасно обустроенной, но она не шла ни в какое сравнение с его апартаментами, а тем более с особняком, тянущим на дворец, где он вырос и где продолжал большую часть времени проживать Пальтиэль. - Скажи просто, что не хочешь со мной разговаривать, - сказал Шулейман-старший, прекрасно видя отсутствие радости от своего присутствия на лице отпрыска, что давно уже не обижало. В последний раз тот радовался ему ещё в детской кроватке, в нетерпении тянул руки, пока не научился самостоятельно выбираться и развлекаться в отсутствии единственного родителя, который им занимался и который, к слову, очень редко бывал свободен. - Конкретно сейчас я хочу спать, так как ты выдернул меня из не той фазы сна, - ответил Оскар. – О, вот и решилось, куда нам идти – пойдём на кухню, выпью кофе, раз вернуться в кровать мне, судя по всему, не светит, - договорив, он повернул в направлении кухни. Пальтиэль последовал за ним, сел за стол, сложив на нём руки домиком, и молча, хмуро довольно наблюдал за тем, как сын неторопливо заправляет кофемашину, ставит рядом с ней белую чашку. - Странно, что ты не нанял хотя бы домработницу, - проговорил он, нарушая тягучее молчание. - Не успел, я только вчера вечером въехал, - отозвался Оскар. – Но не думаю, что в ближайшее время сделаю это. - А где ты жил до этого? - В соседней квартире. А ты не знал? – Оскар мельком глянул на родителя через плечо. – Странно. И странно, что ты не нагрянул раньше, когда я только прибыл во Францию, или по дороге не перехватил. Либо стареешь, либо… - подумал. – Нет, другого варианта нет. Или ты был не в курсе? - Мне доложили в тот же день, что ты сбежал. - В таком случае я сгораю от интереса в ожидании объяснений. - Я очень уважаю целеустремлённость. А ты её, поразительную, проявил, потому я решил тебя не останавливать. - Видимо, я действительно весь в маму, - усмехнулся Оскар. – Её же тоже ничего не удержало. Я её даже превзошёл, так как её не контролировала охрана, у неё не было необходимости выбираться через окно, она вышла в дверь – я свидетель, и ей не пришлось в скором темпе тайком покидать континент. - Ты прыгал из окна? - Да. Как видишь, ничего себе не поломал и благополучно приземлился на ноги. Поскольку ты в мои почти тридцать решил восполнить упущенное и посадить меня под домашний арест, чего не делал, когда я был ребёнком и подростком, у меня не осталось иного выбора, кроме как действовать соответствующим образом. Правда, я не доиграл, обошёлся без дешёвого пойла и рвоты в подворотне. - Наверное, я перегнул палку, ты действительно взрослый человек. Но что мне ещё было делать, если ты не думал головой? И, видимо, продолжаешь не думать, хоть я поверил в обратное, - под конец высказывания в голосе Шулеймана-старшего звучало такое знакомое строгое недовольство. - О, вот мы и вернулись к привычному тону разговора, - Оскар развернулся к отцу, разводя руками. - Наконец-то. А то я уже беспокоиться начал, что с тобой такое. - Оскар, ты можешь хоть раз не паясничать? - Я даже не пытался. – Оскар повернулся обратно к уже сделавшей своё дело технике, наполнил чашку жгучим чёрным напитком и вновь обернулся к родителю: - Ты кофе будешь? А, точно, тебе же нельзя с кофеином. - Спасибо за то, что хоть это помнишь. - У меня вообще прекрасная память. И я снова жду – давай, озвучивай свои требования, ультиматумы, но имей в виду, я требую разнообразия и креативности. Лишение денег и ссылка в психиатрическую больницу, пусть и в качестве врача, уже было; ссылка в Штаты и домашний арест тоже. Теперь по логике должен быть необитаемый остров и… тюрьма? Только выбирай южный остров с благоприятными погодными условиями, я хочу получать удовольствие от заключения, пока буду мастерить плот. Пальтиэль шумно вдохнул и выдохнул, успокаивая себя, - его манера отвечать невероятно бесила, никто другой и близко не умел выводить его из себя с такой лёгкостью, как это делал Оскар. - Обойдёмся без острова, - ответил он. – Я надеюсь, что мы договоримся. - Без острова? – Оскар вскинул бровь. – Жаль, я уже настроился. Ладно, придётся самому себе отдых организовывать, - сделал маленький глоток ещё очень горячего кофе. - Обойдёмся без шуток. В противном случае мы так ни к чему и не придём, а мне бы хотелось, чтобы мы это всё же сделали. Ответь мне на один вопрос – чего ты привязался к этому парню? - Ответ кроется в твоём вопросе – дело в привязанности. - О какой привязанности ты говоришь? - Судя по твоему тону, тебя не интересует, что именно нас связывает, а ты считаешь, что это неправда. - Ты верно истолковал мои слова. Я не верю ни в какую твою привязанность к нему, её нет и быть не может. - Отчего такая категоричность? Тебе так не нравится Том? - Да, он мне не нравится, но дело даже не в этом. Я не могу понять твоего стремления заставить меня поверить в то, что ты к нему что-то чувствуешь. Тогда, когда ты нас познакомил и представил его как своего партнёра, я ещё поверил в то, что между вами что-то есть, думал – очередная твоя симпатия, странная и более-менее продолжительная. Но с тех пор прошли три года – и он снова и снова появляется в твоей жизни, я уже не верю, что между вами есть что-то хоть сколько-нибудь серьёзное и оправдывающее ваше общение, потому спрашиваю – зачем тебе это? - Я его люблю, - не моргнув глазом, ответил Оскар, сложив руки на груди. - Оскар, я тебя серьёзно спрашиваю. - А я тебе серьёзно ответил. И мне всё равно, что ты об этом думаешь. Хотя, честно, немного обидно, что впервые в жизни, когда у меня что-то серьёзное, ты не просто против, а не веришь мне. - Я бы сказал – женись, раз всё так серьёзно, но ты и это сделаешь, чтобы убедить меня, потому не буду. - Боишься за наше состояние? Зря. Том не тот человек, который может покуситься на наш капитал. И я это говорю не из-за своего отношения к нему, а потому, что так и есть. - Оскар, ты меня довести хочешь? Я уже чувствую, как у меня поднимается давление. Я пытаюсь серьёзно поговорить с тобой, а ты гнёшь и гнёшь свою линию. - Позволь, я освещу ситуацию со своей стороны: я объясняю, как обстоит дело, а ты гнёшь и гнёшь свою линию, не веришь мне, подозреваешь. Неприятно, знаешь ли, хоть давление от этого у меня и не поднимается. Шулейман-старший вздохнул и поднял руки: - Хорошо. Представим на секунду, что ты говоришь правду… - И на том спасибо, - перебил его Оскар, - секунда понимания лучше, чем ничего. - Не перебивай меня, пожалуйста. Допустим, ты действительно что-то чувствуешь к этому парню, объективно он очень привлекателен, могу поверить, что тебя это зацепило… Оскар рассмеялся, тем самым вновь прервав родителя, и восклицательно произнёс: - Видимо, в нём на самом деле есть некая необъяснимая и непреодолимая сексуальность, которая в особенности привлекает мужчин постарше, раз даже ты сказал, что он очень красив! Я уже начинаю бояться за него, мало ли ты не совладаешь с собой! – и снова смеялся. Пальтиэль смотрел на него хмуро, не разделяя его точки зрения, что это смешно, и в целом не разделяя его выводов. Тем временем Оскар продолжал: - Никогда мне не приходилось бороться за объект симпатии, но если его у меня уведёт родной отец… Боюсь, моя самооценка не выдержит этого испытания! Хотя о чём я? Он тебе в жизни не дастся, если только силой… - Оскар, прекрати, пожалуйста. В моей жизни никогда не было интереса к мужчинам и не будет, тем более к непонятному молоденькому мальчику. - Я бы с тобой поспорил, - уже без смеха заметил Оскар. – Чем старше становится мужчина, тем больше его тянет на молоденьких, а заодно и на разнообразие, поскольку без этого может ничего не получаться. Тем более твои любовницы всегда были моложе тебя, так что я бы не зарекался. Шулейман-старший вновь шумно вдохнул и выдохнул, чувствуя, что совершенно проигрывает себе в попытках сохранять хладнокровие. - Я не буду это комментировать, - сказал он, - вернусь к тому, на чём ты меня прервал. Я верю, что он тебя зацепил, но этих отношений быть не должно, что бы они собой не представляли. - Почему? - По многим причинам. Ты пользуешься им и это слишком затянулось. Ты перешёл черту, покалечив его, и я не хочу знать, на что ты ещё способен, потому вам нельзя видеться. И, в конце концов, даже если бы не было первых двух пунктов, был бы данный – больной парнишка без рода и племени не подходит тебе в спутники, даже для одной лишь постели не подходит. - Я правильно тебя понял: если бы у него не было диагноза, ты бы не был столь категоричен? - Вероятно. Оскар, опустив голову, усмехнулся себе под нос и, подняв взгляд к родителю, сказал: - Знаешь, что забавно и очень интересно? Когда был Джерри, ты выступал исключительно на его стороне, защищал его, а я был злодеем, которому от него нужно держаться подальше, чтобы не добил. А Том тебе не нравится, для тебя он больной и недостойный. Поздравляю, папа, ты выбрал убийцу. Вообще, это очень показательно – всем нравится Джерри, что уж там, мне он тоже нравится. Но Том мне нравится больше, и, кажется, я единственный, кто выбирает его. - Очень благородно с твоей стороны, но это ничего не меняет. Он не бездомный котёнок, чтобы жалеть его и забирать себе, поскольку никому больше он не нужен. - Когда мы познакомились, он был именно им – бездомным котёнком. И подобрал я его не из жалости. - Он – человек, - твёрдо отрезал Пальтиэль, - психически больной человек. Тебе доставляет удовольствие с ним возиться? Нет, ты с ним не возишься, по крайней мере так, как я понимаю это выражение, тогда что? - Любовь, - спокойно повторил Оскар. – И ты меня не остановишь и не убедишь отказаться от него, один раз я уже сбежал за океан – и второй сбегу, если понадобится. - Ты не Ромео, а он уж точно не Джульетта, чтобы так себя вести. Не разыгрывай драму. Это не любовь, это… - Шулейман-старший не договорил, не нашёл подходящее слово, так как никак не мог понять, что же на уме у сына и что связывает их с Томом. Оскар отпил кофе и вернул чашку на тумбочку. Молчал, как молчал и отец, и затем заговорил: - Помнишь, что ты мне рассказывал о том, как бабушка с дедушкой отреагировали, когда ты сообщил им, что хочешь жениться на моей маме? Они говорили, что такая женщина не может быть твоей парой, не подходит тебе и что они не допустят этого союза? И помнишь, что ты ответил им и что в итоге сделал? – вопросительно и выжидающе посмотрел на родителя. Тот потёр ладонью лицо, это напоминание он хотел слышать меньше всего. - Я поплатился за то, что пошёл на поводу сердца, а не здравого смысла и не послушал их, - ответил Пальтиэль. – Но не сравнивай: я любил Хелл, любил так, что это, пожалуй, было даже не чувство, а наваждение. И она была всего лишь женщиной не моего круга. - Вот видишь. А я не теряю рассудка, я прекрасно понимаю, что делаю. Насчёт твоих опасений: если ты боишься за меня из-за болезни Тома и того, что в нём живёт убийца – можешь не беспокоиться по этому поводу, Джерри более чем умён и расчётлив, чтобы понимать, что трогать меня не выгодно, если интересно, могу рассказать про эту незаурядную альтер-личность и уникальный случай в истории психиатрии. Если же ты боишься, что вред причиню я, вот тебе ответ – тот случай с ударом по голове был вынужден обстоятельствами и, к слову, возымел положительный результат, о котором мы обязательно поговорим. Тому же я могу максимум отвесить оплеуху, когда он на то нарывается. Том проснулся, не помня про вчерашнюю истерику, завершившуюся поцелуем иглы, пребывая в абсолютно спокойном и приятном состоянии. Пошёл на кухню попить и услышал голоса, доносящиеся с неё: один точно принадлежал Оскару, а второй не узнал. В голове всплыло стыдящее: «Подслушивать нехорошо», нужно было уйти обратно в комнату – понимал, но он, остановившись в паре метров от поворота на кухню и поколебавшись, всё же шагнул на носочках чуть вперёд и, вытянув шею, прислушался. Ничему его не научил печальный опыт прошлого, когда он решался инкогнито послушать чужой разговор и слышал то, что разбивало его. - Подслушивать уместно только в том случае, если хочешь что-то узнать, в остальных велик риск услышать то, что тебе не понравится, и от этого лучше воздержаться. Том обернулся: совсем рядом, припав лопатками к стене и повернув к нему голову, стоял Джерри. Том тотчас повернулся к нему полностью и открыл рот, но Джерри, также развернувшись к нему всем телом, приложил палец к губам: - Шшш. Ты же не хочешь, чтобы они подумали, что ты разговариваешь сам с собой? Это плохой и подозрительный признак – когда человек разговаривает сам с собой так, как будто ему отвечают – а они же не знают, что так и есть, что с тобой разговариваю я. Том нервно обернулся в сторону кухни, где продолжался диалог, и обратно к Джерри, напряжённо смотрел на него. - Ты же шёл за водой? – добавил Джерри. – Зайди, поздоровайся и налей себе, тут нечего стесняться. Тома поразило то, как тонко тот прочитал его мысли-чувства, которые он сам осознал ясно только сейчас, после этого высказывания. Он действительно дико стеснялся зайти на кухню, где уже были Оскар и кто-то, даже если бы умирал от жажды, не пошёл бы. Том сглотнул, почти запаниковав от той растерянности, которую принесли слова персонального кошмара. - Уходи, - понизив голос до минимума, произнёс он; прошение можно было разобрать скорее по движению губ, оно звучало еле слышным шипением, в котором запрятался звук. - Уйду, как только увижу в твоей руке стакан воды, - спокойно, даже с оттенком непринуждённости ответил Джерри. Том вновь обернулся к кухне. С одной стороны, это был очень лёгкий выбор: всего лишь налить себе воды, чтобы кошмар исчез (если поверить, что тот не обманывает). Но, с другой, невероятно сложный, так как он действительно не мог заставить себя вот так просто зайти в комнату, где он будет определённо лишним, тем более что там был какой-то чужой мужчина, судя по манере разговора, весьма близкий Оскару. О чём они говорят, Том так и не разобрал, с появлением Джерри для того не осталось внимания. Пауза затянулась, в ней Том продолжал бездействовать; Джерри шагнул вперёд, и Том отступил на шаг. Через ещё одну, небольшую в этот раз, паузу Джерри сделал ещё один шаг вперёд, наступая, а Том шаг назад, не сводя с него непонимающего, испуганно взгляда, не соображая, что тот его оттесняет к повороту на кухню. Молчание. Не давящее, но уже без остановок наступление. Умом Том вроде бы понимал, что может не отходить, что Джерри – не нечто физическое, пусть и ощущается им так по некой необъяснимости, но ум был где-то отдельно и в проигрывающей позиции по отношению ко всему остальному. Не мог заставить себя стоять на месте, встать у него на пути, не хотел допускать предельную близость. Заметив движение и появившуюся фигуру боковым зрением, Пальтиэль повернул голову и нахмурился, ему не понравился тот единственный момент, который он сейчас видел у Тома: тот стоял так, как будто шёл спиной вперёд, что со стороны довольно странно, если не знал, что так и было, он отступал. Оскар по-прежнему стоял около тумбочек, и Том находился вне поля его зрения, но, заметив, что отец куда-то смотрит, он выглянул с кухни и воскликнул: - О, ты уже проснулся! – быстро подошёл к нему и, обняв одной рукой пониже плеч, завёл на кухню. – У меня в гостях папа, думаю, второй раз вас не нужно представлять. А ты мог бы как-то обозначить своё присутствие, мало ли, мы тут о тебе говорим, - посмеялся. Том не пытался убрать от себя его руку, даже не чувствовал её, растерянно хлопая ресницами, смотрел на мужчину за столом. Он ужасно робел перед отцом Оскара – единственный, кто испытывал такие чувства не из-за его статуса, а просто потому, что тот другой человек, ещё и папа Оскара. И если в прошлый раз у него была роль, правила, чёткие инструкции от Оскара, как вести себя, то сейчас ничего этого не было, они никак не обсуждали эту встречу. Сейчас он должен был быть самим собой, поскольку иного не дано, что получалось у него ещё хуже, чем играть любовника. - Здравствуй, Том, - первым поздоровался Пальтиэль, чуть кивнув при этом. - Здравствуйте, - проблеял в ответ парень и посмотрел в сторону коридора, не стоит ли там Джерри – его не было. - Том, у тебя всё в порядке? – через обоюдную паузу осведомился Шулейман-старший. – Мне кажется, ты немного напряжён. Том резко повернул голову обратно, ответил: - У меня всё в порядке. Извините, что помешал, я хотел попить. - Ты не помешал. Я хотел тебя увидеть, но Оскар сказал, что ты ещё спишь. Делай, что тебе нужно. Том кивнул, прошёл к тумбочкам, налил стакан воды, повернулся и отвернулся обратно, поскольку что-либо делать под взглядом отца Оскара – видя его, было очень сложно и неудобно, так и подавиться можно, что будет совсем уж неловко и глупо. Выпив воду залпом, Том поставил стакан на тумбочку и ещё какое-то время стоял так, держась за него, опустив голову и жуя губу, не хотел поворачиваться и возвращаться к необходимости взаимодействия. - Всё нормально? – спросил Оскар, подойдя к нему. Том покивал, коротко взглянув на него и чувствуя себя ещё хуже. Надо же быть таким диким идиотом, чтобы не мочь банально поговорить, но ничего не мог с собой поделать, цепенел попросту. - Пап, ты мог бы быть и приветливее, - добавил Оскар, смотря на родителя, и привлёк к себе Тома. Том не противился и спрятал лицо у него на груди, прячась таким образом полностью. Как ни странно, не испытывал никакого страха или неприятных ощущений от этого довольно тесного контакта, но точно знал, что если рука парня, придерживающая его за поясницу, сдвинется ниже или даже выше, то ударит током и минимум напряжётся и вздрогнет, при более плохом раскладе – отскочит. «Вероятно, дело в самом Томе» - сурово хотел ответить Пальтиэль, но не мог позволить себе сказать так в присутствии самого Тома, не хотел его обижать и оскорблять. Вместо этого спросил: - Том, я чем-то тебя задел? Том покачал головой, не поднимая её, и заставил себя ответить вслух: - Нет. Извините… - Напугал ребёнка, - фыркнул Оскар, продолжая делать отца виноватым. – Не стыдно тебе? - По-моему, он уже не ребёнок. - По паспорту ему двадцать два, но по развитию не более шестнадцати. Пальтиэль, как ни пытался сдерживаться, посмотрел на сына исключительно убийственным взглядом, хотя в нём не было ни открытой злости, ни огня. От слов Оскара у него возник лишь один образ: тот спит с умственно отсталым, который даже не понимает в полной мере, что происходит и что с ним делают. Это вполне подходило Тому и объясняло его странное, не соответствующее его возрасту поведение, и это был край. Том, отлепившись от его груди, вскинул к Оскару сердито-обиженный взгляд. Он не рассчитывал, что Оскар будет спасать его, помогать ему, но то, что тот сказал, сильно задело. Ему и так было сложно, он не понимал, как себя вести, а Оскар выставляет его перед отцом дурачком, пусть это и правда – он действительно не ощущал себя ни на свой паспортный возраст, ни просто взрослым. - Том, это правда? – отведя взгляд от отпрыска, спросил Шулейман-старший. – Ты ощущаешь себя на шестнадцать лет? Повернувшись к нему, Том ответил: - Нет. Мне двадцать два года, и я так себя и ощущаю, - получилось довольно уверенно и спокойно. Но следом стушевался, так как столь нагло лгать не казалось правильным, и, потупив взгляд, добавил: - Почти. Но не на шестнадцать точно, - снова посмотрел на мужчину. - Расслабься, - сказал ему Оскар. – Папа в курсе твоего расстройства, а разница в номинальном и фактическом возрасте вытекает именно из него, так что можешь не оправдываться и не лгать. - Я не совсем понимаю, - произнёс Пальтиэль. - Всё просто как дважды два, только числа другие. Когда активна альтер-личность, известная в том числе и тебе как Джерри, истинная личность, то есть Том, выключена. Он не помнит того, что происходило в период не его активности, не происходит никакого развития, и его психика тоже стоит на месте. Всего Джерри был активен на данный момент без малого семь лет, то есть именно столько он забрал у Тома, отнимаем от двадцати двух семь – получаем пятнадцать. Накидываем ещё год за счёт того, что периоды активности обоих не были ровными и того, что сейчас Том уже ближе к двадцати трём годам, он родился в сентябре, получаем шестнадцать. Простая арифметика. Из этого исходит, что в привычном клиническом понимании этого определения Тома нельзя считать отсталым, поскольку его отсталость обусловлена не психическим или органическим изъяном, непосредственно дающим эмоциональные и интеллектуальные нарушения, а тем, что лично он не прожил все года, которые прожило его тело, и не прошёл тот путь развития, который должен был пройти к тому возрасту, в котором находится сейчас. Том непонимающе посмотрел на Оскара. Не мог понять: он всё же унижает его или выгораживает? Забыв про то, что тут присутствует третий, что он смотрит на них, Том, продолжая смотреть в лицо Шулеймана, тронул его кончиками пальцев за руку, безмолвно прося этим объяснений и благодаря за то, во что в глубине себя уже поверил – за то, что он оправдывает его, а значит, защищает, помогает. Почувствовав прикосновение, Оскар глянул на него и, улыбнувшись, притянул к себе, захватив одной рукой за плечи, и поцеловал в лоб у линии роста волос. Том напрягся от этого, но подумал, что они снова играют пару. Как раз Оскар его уже во второй раз обнял, чего никогда не делал с бухты-барахты, и говорил не совсем так, как обычно. Выдохнув, Том прикрыл глаза и покладисто уткнулся носом в его ключицу. И вдруг в голову пришла шальная мысль – поцеловать его. Оскар не просил об этом, не предупреждал, что нужно будет, но надо же хоть что-то и самому делать, в конце концов, неожиданная инициатива должна его приятно удивить. Подняв голову, Том потянулся и прикоснулся губами к губам Оскара. Тот не выдохнул, хотя непосредственно перед этим сделал вдох, и вопросительно выгнул брови. Пальтиэль потёр висок, не сводя с них взгляда, но не вмешиваясь, от происходящего у него медленно, но неумолимо вскипал мозг. Когда Том отстранился, не решившись поцеловать по-настоящему, по-взрослому и даже не подумав это сделать, Оскар с улыбкой-ухмылкой сказал: - Не будем смущать папу. Что ты думаешь о совместном завтраке? – перевёл он тему и взгляд на отца. - Я завтракал, но я не против. Сходим куда-нибудь? - Я думал о домашнем завтраке. Когда мы в последний раз так делали? С учётом того, что вокруг нет штата прислуги и готовить буду я сам, никогда такого не было. Пальтиэль, мягко говоря, был несколько обескуражен инициативой сына, но не видел причин отказываться. Такое действительно бывает раз в жизни, по крайней мере, в их жизни. Продолжая удивлять отца, Оскар приступил к готовке, болтая при этом разное. Том тоже не стоял без дела, помог всё подготовить, нарезать, а затем, когда дело дошло до тепловой обработки, отошёл в сторону, будучи уверен, что сейчас, когда всё нужно сделать хорошо, он точно или сожжёт еду, или случайно скинет сковороду с плиты, или ещё что-то. Вскоре всё было готово, и парни присоединились к Шулейману-старшему, который из-за стола и не вставал. - Всем приятного аппетита, - задорно произнёс Оскар и первым опробовал то, что наготовил – в своём кулинарном таланте он не сомневался. - Не знал, что ты умеешь готовить, - высказался Пальтиэль, также попробовав завтрак. – Это довольно вкусно. - Спасибо. Вот видишь, как многого ты обо мне не знаешь. - И правда, - согласился Шулейман-старший. Том уже не чувствовал себя критически неуютно, спокойно ел и не прятал намеренно взгляда, а сам по себе смотрел в тарелку, периодически поднимая глаза к разговаривающим отцу и сыну, то к одному, то ко второму в зависимости от того, кто говорил, но на Оскара, конечно, смотрел чаще и более открыто. Потому что для него всё было продолжением игры, и сейчас она не казалась такой уж неправильной, как это было в прошлый раз, просто не подумал ещё об этом. - Правда здорово, что так получилось? – произнёс Оскар, подразумевая настоящий совместный завтрак. - Да, неплохо, - покивал отец. – Я на самом деле не помню, когда мы в последний раз так сидели, - он хотел добавить «вдвоём», но бросил взгляд на Тома. - Нам пора привыкать к обществу друг друга, я имею в виду – к семейным трапезам втроём. Думаю, рано или поздно для нас это станет обычным делом. Пальтиэль едва не подавился – да, конечно, как он мог поверить, что Оскар просто так, из тёплых чувств и желания сблизиться спустя столько лет предложил провести вместе больше времени, он крови ещё не вдоволь напился и не довёл до белого каления. - Втроём? – переспросил он, взглянув на сына. – То есть вы планируете жить у меня? - Разумеется нет. Но я планирую, что мы будем приезжать к тебе в гости гораздо чаще, чем я один это делаю. Пальтиэль воздержался от комментария, что по сравнению с тем, как часто по доброй воле Оскар навещает его сейчас, и раз в год будет часто, так как за столом был посторонний. А Оскар продолжал освещать красивую сказку недалёкого будущего: - Потом нужно будет заняться обучением Тома этикету, чтобы мы могли вдвоём появляться на всех великосветских мероприятиях и не опозориться. Хоть я всегда игнорировал и их, и правила, но на самом деле я понимаю, как это важно. Ты рад, что я изменил точку зрения и хочу пересмотреть стиль жизни? Могу и вместо тебя ходить, ты устал наверняка от всего этого. А там и до дел бизнеса, вполне возможно, дойду, как ты и хотел. Пора мне браться за ум, мне кажется, этот момент совсем скоро настанет. - Давай обсудим твои планы в другой раз? – сдержанно попросил Пальтиэль и внимательно посмотрел на сына. Он не хотел сейчас выяснять отношения и говорить громких слов, так как, хоть и верил в искренность Оскара – в случае с ним можно было поверить во что угодно, но допускал возможность, что тот всего лишь блефует, сочиняя выводящую из себя сказку на ходу, или же действительно готов пойти на всё то, о чём говорит, но без каких либо чувств к Тому, в которые Пальтиэлю совершенно не верилось уже, а только ради собственного веселья. Не хотелось выглядеть глупо и показываться несдержанным, каким он обычно оказывался во время серьёзных разговоров с сыном, так как тот не успокаивался, пока не доводил до взрывных эмоций. И просто не хватало никаких нервов на его выходки, очередная из которых сейчас сидела с ними за одним столом. Любой из вариантов происходящего Шулеймана-старшего не устраивал. Если же Оскар всего лишь разыгрывает его, то он просто бессовестный, что тоже не так уж приятно думать и понимать о своём единственном ребёнке. Если же всё серьёзно и правдиво… Ему не хотелось думать о том, что будет, если Оскар в самом деле решит связать свою жизнь с Томом и, взявшись за ум, но в своей привычной бунтарской, наплевательской манере, начнёт выходить с ним в высший свет – и появления там его одного хватало для неприятностей и не тех разговоров. Высшее приличное общество придерживается вековых правил и норм приличия, потому в твоей личной жизни может происходить что угодно, но фасад жизни должен быть безупречен. Да, это не разрушит их фамильную империю, но, вероятно, только пока. Пальтиэль не сомневался, что, если Оскар займёт его место – на что он по-прежнему рассчитывал, он не сумеет справиться с обстоятельствами, которые очень во многом зависят от репутации, и не удержится на плаву. О нём благодаря его поведению и так уже сложилось определённое мнение, а союз с мальчишкой с раздвоением личности только усугубит его и ещё больше убедит всех, что с ним лучше не иметь никаких дел. «Приблудная сучка» - Шулейману-старшему вспомнились слова, которые когда-то его обычно сдержанная в выражениях мать в порыве отчаяния и бессильной злости сказала в адрес Хелл, разумеется, без её присутствия. А теперь он сам был родителем взрослого ребёнка и перед ним сидела такая же «сучка», хотя и без холодной расчётливости в глазах, которую так и не разглядел в глазах любимой женщины, но зато мужского пола, что делало хуже и без того нерадостную картину. Пальтиэль всегда считал себя более демократичным, нежели его излишне консервативные во многих вопросах родители, но на деле оказался таким же, даже хуже, для него существовало всего два мнения: его собственное и неправильное, и никаких компромиссов. Наверное, это потому, что он добился больших высот, чем это сделали его родители, которые просто поддерживали и укрепили дело, начатое ещё их родителями, а именно он развил его до масштабов многомиллиардной империи, с которой нельзя не считаться. Он не мог позволить Оскару совершить такую ошибку или же сделать такую дурость по приколу. Но и сделать ничего не мог, так как Оскар его никогда всерьёз не слушал, он делал по-своему. Мог только в качестве высшей меры лишить его всего и вычеркнуть из завещания, и пусть живёт как вздумается, раз так хочет. Но знал, что никогда этого не сделает, как бы тот ни вёл себя, поскольку хотел спасти его, а не наказать и бросить на произвол судьбы. Что-то определённо пошло не так. Пальтиэль был невероятно успешным дельцом, но как просто человек иногда ощущал себя полной бездарностью. Единственная женщина, которую по-настоящему любил, сбежала от него, несмотря на всё, что он ей давал и что для неё делал, и, похоже, никогда не любила в ответ; единственный сын, о котором так мечтал, был разочарованием и исчадием ада… Шулейман-старший остановил на Томе продолжительный взгляд. В прошлый раз лично он – не ситуация - не вызывал у Пальтиэля толком никаких эмоций, разве что снисходительную жалость, но сейчас у него было всего одно желание – чтобы его не было. Остаток завтрака прошёл внешне мирно. После него Пальтиэль отвёл Оскара в сторону и попросил о разговоре наедине. Дав отцу согласие, Оскар в свой черёд обратился к Тому: - Иди к себе и жди меня там, я скоро приду, только папу провожу. И попробуй только за время моего отсутствия снова впасть в истерику или ещё в какое-нибудь неадекватное состояние – я с тобой больше нянчиться не буду и отправлю в дурку. Том, припоминая события вчерашнего вечера, но как-то без эмоций, посмотрел на него исподлобья, и тот снова заговорил: - Пойдём, выпущу тебя. Место встречи – гостиная, - добавил, когда Том вышел за порог, и закрыл дверь. Том обернулся к своей двери, которая так и пробыла всю ночь незапертой. Немного страшно было идти в квартиру, которая так долго была незащищенной, но это и близко не тот страх, который испытывал вчера и от которого бежал, скорее лёгкая тревога. Пройдя через коридор, Том переступил порог своей квартиры и, оглядевшись почему-то вверх, прикрыл за собой дверь. Для порядка прошёлся по коридору и, как и было сказано, направился в гостиную, сел там на диван, забравшись на него с ногами и обняв одно колено. Так тихо. И так светло. Кажется, впервые заметил, как здесь много света. Не зная, чем себя занять, сидя на месте в ожидании, Том разглядывал гостиную, повернул голову и вздрогнул скорее от неожиданности – кресло слева, повторяя его позу, занимал Джерри. - Во второй раз меньше чем за сутки я хочу тебя похвалить, - заговорил Джерри. - Уходи, - тихо, с выдохом произнёс Том, не сводя с него ставшего напряжённым взгляда. Джерри сделал вид, что не слышал: - Ты молодец. Ты сумел развести Оскара на признание того, что ты ему нужен, пусть это выражалось больше не в словах, а в его действиях. Можно сказать, ты отомстил за меня, потому что он то же самое проделал со мной – спровоцировал на признание, хотя он и не догадывался, каковы на самом деле мои мотивы. Том непонимающе нахмурился, на что Джерри и рассчитывал. Джерри сказал: - Ты не понимаешь, о чём я говорю? Я говорю о вчерашнем вечере, который был весьма показателен в плане отношения Оскара к тебе. Он предпочёл тебя той девице и сексу, который очень любит, можно сказать, он от него зависим, что уже о многом говорит – он выбрал тебя. Он пошёл на уступки и сам предложил спать со светом, когда решил, что ты из-за темноты испугался. И он возился с тобой и позаботился о тебе, когда у тебя случилась истерика. Том не помнил последнего. Помнил, как расплакался и не мог остановиться, а дальше удушье от слёз, удушье от слёз, удушье от слёз и… утро. Но причин не верить в то, что Оскар о нём позаботился, у него не было. И, помимо того, что он был удивлён тем, что Джерри, разжевав, изложил ему, его вводило в недоумение то, почему Джерри это говорит, не успевал ни испугаться, ни ощетиниться, поскольку разум был отвлечён и увлечён. Наживка сработала на двести процентов. - Но не спеши радоваться, - продолжал Джерри. – Со мной он вёл себя точно так же, я тоже был ему нужен и он предпочитал меня всем остальным. По сути, ему всё равно, кто из нас перед ним, ему просто нравится наша оболочка, то есть внешность. - Ты врёшь, - неверующе выдохнул Том. Слишком резок был переход от неожиданного и приятного к ужасному и невозможному. - Я просто не хочу, чтобы ты тешил себя пустыми иллюзиями и надеждами, которые потом принесут тебе боль. Лучше тебе узнать это сейчас. Да, Оскар небезразличен к тебе и в тебе заинтересован. Но не в тебе одном. Его отношение ко мне было даже более ярким, куда более ярким в позитивном смысле. Со мной он испытывал азарт, ему было интересно, и мы были куда более близки, нежели вы. Не только из-за интима. Ой… - Джерри прикрыл пальцами губы, как будто случайно сказал лишнего. - Прости. - Что? – растерянно проговорил Том. – Как такое возможно? Джерри вздохнул, придерживаясь роли: «Я не хотел, но раз так вышло, и ты сам спрашиваешь…», и ответил: - Это сейчас у меня нет физического тела, а тогда было – твоё, наше, и оно нравится ему, иной раз не оторвать было. Потому, наверное, он и проявлял ко мне больше эмоций, тянулся, не отталкивал – лицо то же, но со мной у него было больше возможностей взаимодействия. Мы много разговаривали, чего не получается у вас. Том скривился, опустив взгляд, не мог поверить, что это правда – всё это. - Ты врёшь, - мотнул головой. – Это неправда. - Спроси у Оскара, - слегка пожал плечами Джерри. – Он не даст мне соврать. Как раз хлопнула входная дверь, и через минуту в гостиной появился Шулейман, плюхнулся на диван, закинув руку на спинку, и сходу сказал: - Поздравляю, мой папа считает тебя худшим, что могло случиться в моей жизни. Он не прямо так сказал, но из всех его слов вытекает именно такой вывод. Том слышал, но не вдумывался, был погружён в себя и тяжёло-путано-неприятные мысли о том, что рассказал Джерри, даже не подняв к парню взгляд. Ни в какой другой ситуации Том не стал бы его слушать и делать, как он сказал, но это касалось Оскара, и он не мог так просто выкинуть это из головы. Его задело, задело за живое, нежное, потаённое то, что Оскар был с Джерри и что ему может быть без разницы, кто кроется за его лицом. - Спроси, - подтолкнул его Джерри. – Хуже от этого всё равно не будет. Ни в какой другой ситуации не стал бы слушаться. Но в этой Том спросил: - Оскар, ты можешь рассказать мне о Джерри? – глаза так и не поднял. - Наконец-то сподобился узнать больше о своей «второй половинке»? Чудно. Ты обратился по адресу. И что же тебе рассказать? Том пожал плечами. - Какой он? – посчитал правильным начать издалека, а вернее не мог спросить прямо и сразу. - Какой Джерри? – задумчиво повторил за ним Шулейман. Помолчал немного и продолжил: - Он очень умный, ещё более хитрый, потрясающий актёр и невероятно лживый. В общем, та ещё змеюка. И та ещё сучка. Но последнее мне даже нравилось и мне удалось использовать это в удобном и приятном направлении. - В каком направлении? – Том всё же взглянул на него. – Разве это качество может быть чем-то положительным? – не особо представлял, как «сучка» может характеризовать мужчину и вообще относиться к мужскому полу, но по примеру того, каких женщин так называют, не думал, что это может означать что-то хорошее. - Это не качество, а свойство. А направление – сексуальное. Только держи себя в руках, этого всё равно уже не исправить, а новой истерики с твоей стороны я не потерплю, я говорил уже. Том понимал, о чём Оскар говорит, ещё со слов Джерри понял, но не мог в данный момент понять по-настоящему, полно. - Я не совсем понимаю, - произнёс. – Ты можешь объяснить подробнее? - В позах и местах? Окей. - Нет! Шулейман окинул Тома взглядом и ответил на его визг: - Зря не хочешь послушать, тебе бы многому следовало у него поучиться. - Не говори так. - Почему не говорить, если это правда? Том открыл рот и закрыл, чувствуя, как трепещет, начиная жечь, в груди. Не хотел уже продолжать этот разговор, не хотел слышать, но не мог остановиться, хотел узнать. - Как так получилось? – спросил негромко, снова смотря вперёд, не на Оскара. – Как вы могли… оказаться в постели? Он же… Ты же… Как? – посмотрел на него. - Он хотел, хоть и корчил долго из себя недотрогу, провоцировал меня, в чём как раз и проявлялась в большой степени та сучасть, о которой я сказал ранее. Я тоже хотел, провокации его, к слову, отлично работали, и поведение в целом распаляло интерес, потому почти с самого начала я был уверен, что мы окажемся в постели, и не видел смысла отказывать себе в удовольствии и останавливаться, когда это случилось. И ещё раз к слову – не спеши сжигать квартиру, трахались мы только в кроватях и один раз на кухне. - Но я же тебе не нравлюсь? - Ты имеешь в виду внешне? - Да. - Я никогда не говорил и не думал, что ты некрасивый, но я не видел и сейчас тоже не вижу в тебе ничего особенного, того, что находили в тебе другие – я свидетель – и что так цепляло их. Но с Джерри я разглядел это и прочувствовал на себе, у меня более чем обширный сексуальный опыт, но его невозможно было не хотеть. - Ты знал, что это он, что не я? - Он играл до последнего, убеждая меня в том, что он – это ты. С самого начала мне не верилось в твои столь чудесные метаморфозы: вы небо и земля, скажу я тебе… Том перебил: - Он лучше меня? – поднял к Оскару глаза, в которых, на удивление, не было ни слёз, ни горечи, только холодное смирение с тем, что вот она, очередная не сказка, правда. - Во всём, - честно и просто ответил тот. – Мне продолжать рассказывать то, на чём ты меня перебил? - Продолжай. Джерри не вмешивался и не напоминал о себе, наблюдал со своего места за разворачивающейся сценой, участники которой не подозревали, что следуют его сценарию. Как иногда просто управлять человеком и добиться от него желаемого, если знать все-все его слабые места, всю его душу. Том повёлся на интерес, на свой комплекс-боль – что может быть не нужен на самом деле. И Шулейман тоже отлично отыгрывал отведённую ему партию. - Потом был маленький период, когда я действительно поверил, что передо мной ты, - продолжил Оскар. – Но и в то время я не воспринимал его как того тебя, каким знал в прошлом, и обращался с ним в соответствии с тем, как вёл себя он. Потом я снова заподозрил, что передо мной не ты. А за недели две до конца я уже точно знал, с кем имею дело. - И ты продолжал быть с ним, даже когда всё понял? - Да. Джерри я никогда не боялся, и меня всё устраивало. Тем более глупо было бы отказываться от возможности развлечься напоследок, зная, что скоро вернёшься ты, и всё закончится. - Что закончится? - Уже закончилось, - поправил Оскар. – Секс. Мне понравилось иметь его с твоим телом, а с тобой и никак заняться им, и лучше не надо, поскольку я помню, как ужасен был тот единственный раз. Шулейман совсем не следил за тем, как меняется лицо Тома от его слов: темнеет, теряет жизнь, как из опущенных глаз исчезает всякая радость, свет. Подтверждался комплекс-страх Тома, который укрепила работа «выставочным мясом», а особенно неслучившееся надругательство и обращение до и после него: он всего лишь тело, которое почему-то хотят, не более, а до души, до него самого никому нет дела. Так и Оскар считает, сам сказал: «Нравится тело», но, видимо, хоть чуть-чуть уважает, потому не трогает, или, что скорее, не хочет связываться с тем, кто максимум, на что способен в постели, это умолять не делать этого и плакать. - Видишь, Том, я тебе не солгал, - произнёс Джерри, подкидывая дров в мёртвый, холодный огонь разочарования. - Поразительно, что ты так спокойно реагируешь на новость, что у твоего тела в твоё отсутствие была бурная сексуальная жизнь с мужчиной, - добавил Оскар после недолгого молчания. – Неужто внял моему запрету на истерику, или ещё не дошло? Тому было мерзко от этой новости, но больше не от самого факта секса, а от того, что Оскар спал с Джерри и не особо думал о разнице между ними. Он никак не прокомментировал слова Шулеймана и через тяжёлую для себя паузу, не смотря на него, спросил: - Тебе всё равно, кто из нас перед тобой? - Это очень грубо и узко описывает моё отношение к вашей паре, но в целом верно. Всё подтвердилось. В груди открылась та самая сквозящая пустота, но без боли, без горечи даже, просто тяжёлая, такая, что душа медленно расползается [отмирает?], а полностью расползтись не может, натягивается тонкими волокнами, не может взорваться эмоциями, криками, слезами. Потому сидел и молчал, как оглушённый, но осознавая всё вокруг и себя среди этого. А после обратился к Оскару: - Пожалуйста, оставь меня одного, - попросил спокойно, севшим голосом. - Обиделся всё-таки? – Оскар окинул его взглядом. – Кончай это. Я запрещаю тебе обижаться, тем более что это глупо, прошлого не перепишешь. - А я тебя не спрашивал, - неожиданно твёрдо. Шулейман удивлённо выгнул брови: - Даже так? Том сложил руки на животе, обхватив ладонями локти. - Я не обижаюсь, - ответил. – Но я хочу побыть один, мне это нужно. Пожалуйста, уходи. - Может, мне вообще лучше уехать домой? – резко и раздражённо произнёс до этого расслабленный Шулейман. – Ты меня достал уже: приходи-уходи, побудь со мной-оставь меня. - Да, так будет лучше, - поразительно, пугающе спокойно сказал в ответ Том. – Оставь меня, пожалуйста. - Что ж, чудно, - Шулейман поднялся с дивана. – Одной неприятностью в моей жизни меньше. Только не прибегай ко мне через полчаса, нарвёшься на грубость. «Не прибегу» - Том не сказал этого, посчитал, что лишнее уже. Просто закрыл глаза. Не обернулся вслед уходящему парню и вздрогнул от громкого хлопка входной двери. Сполз по спинке дивана набок и закрыл кистями лицо. Дыхание перехватывало, но отчего-то точно знал, что не заплачет. Не то что в глазах и носоглотке было сухо – в душе, что так мучительно, нет надежды на освобождение. Сухо внутри, мертво. Джерри не пытался успокоить его или что-то сказать, не подошёл, давая полностью прожить этот момент, прожить в себе. И не показывал того, как внутренне ликует от того, что всё получилось в точности, как задумал. Необходимо было избавиться от Шулеймана, поскольку тот мешал исполнению обоих планов действий, между которыми Джерри ещё не выбрал окончательно. Он мешал сближению с Томом, так как Том чуть что бежал к нему, проводил с ним много времени и боролся против него, Джерри. Как это ни жестоко, но для достижения результата нужно было отсечь Тома от всех, не оставить ему альтернатив, чтобы он остался совершенно один, в замкнутом круге наедине с Джерри, чтобы сломался и пошёл на плотное взаимодействие. Это как с костями – если они срослись неправильно, нужно сломать ещё раз, чтобы избавиться от боли и вернуть полную мобильность. Вторым вариантом плана Джерри было – задавить Тома, извести его, чтобы поменяться местами. И этому Шулейман тоже мог помешать, поскольку Том находил в нём смысл, держался за него, тот был для него якорем и спасением. В будущем, если всё пойдёт по плану – любому из, Шулейман понадобится им и его обязательно нужно будет вернуть. Джерри не сомневался, что будет достаточно одного звонка, чтобы тот приехал; Том даже не представлял, каким влиянием обладает на этого негодяя. Но это потом, а пока горе-док был персоной нон грата и препятствием на пути к цели.