Том против Джерри

Я двери закрою, и станет легко, Не действует больше твоё притяжение. Ты больше не боль, для меня ты – никто, Игра воспалённого воображения. Фантомные чувства не ранят уже, Я все равнодушно сотру и забуду. Я выключу свет на твоём этаже, И ждать перестану звонок твой, как чудо. Ани Лорак, Новый бывший©

Остаток дня, когда ушёл Оскар, прошёл тускло и никак, словно свет, который наконец-то разглядел вокруг в своём жилище, померк. Но даже когда отошёл, Том не побежал за ним и к нему, не пожалел о своём поведении и решении, как это всегда бывало. Муторно было и на сердце тяжёло, как будто на грудь навалился камень, с которым можно дышать, но не так, но всё равно считал, что всё сделал правильно, что так действительно лучше – лучше сейчас, чем потом, когда всё слишком далеко зайдёт, когда врастёт в него корнями и не сможет без него. А сейчас сможет, мог же более месяца, справлялся как-то, хоть и паршиво. Занимался обыденными делами вроде обеда и душа, который не принял утром, так как неожиданно застрял с Оскаром и его отцом. Потом, не желая смотреть телевизор, но испытывая потребность чем-то себя занять, взял книгу – Джерри успел собрать совсем небольшую библиотеку, всего на две полки, но качественную – и устроился с ней на диване в гостиной. Не подумал, какой сюжет может крыться за названием, пропустил пролог и начал читать с первой страницы основной части. Девятнадцатый век, в котором разворачивалось действие романа, совсем не увлекал и не был близок, но была лень идти за чем-то другим и выбирать, потому оставил эту и продолжал водить взглядом по строкам и переворачивать страницы. В принципе, всё так же, как и было, ничего не изменилось, даже лучше стало – раньше Том не брал в руки книги, считая чтение скучным для себя и не желая прикасаться сознанием и душой к тому, к чему прикасалось чудовище. А теперь было всё равно. Но это безразличие было не таким, как во все прошлые разы, когда откидывало в анабиоз и не хотел ни двигаться, ни существовать, лежал и страдал. Сейчас это был скорее автоматизм, но без оцепенения души. На удивление, Том так хорошо и глубоко загнал чувства, что и сам практически не ощущал их. Всё было ровно, что внешне, что внутри, никак. Джерри в этот день перед ним больше не появлялся, это тоже была часть его стратегии – если начать действовать слишком быстро, присутствовал немалый риск, что Том догадается, что всё было подстроено, или сорвётся и побежит к Шулейману вопреки всему. Им обоим нужно было дать время: Оскару уехать, а Тому привыкнуть к одиночеству. Спать Том лёг рано и проспал двенадцать часов. Проснувшись, ещё сорок минут лежал, наблюдая льющийся в окно солнечный свет и колыхания лёгких, но плотных штор по бокам окна, которые предпочитал не задёргивать никогда. Потом был поход на кухню, чтобы попить, душ, завтрак и целый день впереди. По-прежнему не было ни больно, ни горько, но так пусто. Словно из его жизни выдрали две трети, а оставшегося – его самого было слишком мало, чтобы заполнить собой всё. Но сможет, привыкнет, раскроется, может, найдёт себе какой-то интерес. После завтрака Том снова сел читать и к вечеру, когда глаза устали и пришло время ужина, одолел уже более половины книги, и она увлекла, стало интересно, чем же завершится сложная личная ситуация главных героев. Но и во время чтения не переставал ощущать фоновую, сосущую в груди пустоту, убегал от реальности в мир вымышленных героев, а погрузиться полностью, с головой, не мог. И не так уж на самом деле заинтересовала история, в других обстоятельствах бросил бы после третьей страницы, просто упрямо держался за неё, поскольку она хоть что-то давала, помогала коротать время. Заодно узнал с десяток новых слов – столько запомнил вместе со значениями, правда, устаревших и потому ныне бесполезных. Джерри приходил посмотреть на него, но только так, чтобы Том его не видел, за спиной. Иной раз Том, как будто чувствуя чужое присутствие, резко оборачивался, но позади уже никого не было. Отчего-то в такие моменты не пугался, только мысли посещали всякие, но, впрочем, они были настолько путаными и смазанными, что от них очень быстро не оставалось и следа. А в какой-то момент Том невыносимо остро почувствовал, что он теперь один, Без Него. Сам не понял, как и в которую секунду это началось, просто пришли мысли – слишком ясные, острые, как края лезвия, и следом за этим, когда осознание захватило, достигло пика, ощутил, как ломит, выламывает буквально грудную клетку. Лежал ничком, жмуря глаза, закрыв кистями лицо и кусая основания больших пальцев, ощущая застрявший в горле непрекращающийся немой крик. Это была физическая зависимость, почти физическая боль – испытывал её. Болело – всё, каждый сантиметр мышечной ткани, каждый нерв, как у наркомана в глубокой ломке. Как, оказывается, невыносимо может быть из-за отсутствия одного единственного человека. И Том не мог понять – почему так? Оскар всегда был ему нужен, но никогда прежде это не было настолько тяжело, никогда прежде не испытывал такой болезненной необходимости и невыносимости от того, что его больше нет рядом, нет в его жизни и не будет, поскольку, видимо, тот ушёл навсегда – сам же так пожелал. Так мало времени прошло с того момента, как Оскар вновь вошёл в его жизнь, меньше недели они были постоянно рядом – раньше сроки «вместе» были куда больше, а такой результат. Том не мог ответить себе на вопросы: почему, как так? Глупо же, безосновательно, но от того не становилось легче, не чувствовал меньше, как ломит в груди. Хотелось кричать от этого, выть до хрипоты. Том почти поддался своему желанию, открыл рот, но зажал его ладонями, впившись пальцами в щёки. Жмурился, стискивал зубы, крутился, не находя покоя и избавления, выгибался, упираясь затылком в упругое сиденье дивана, как заражённый бесом. И снова и снова хотел кричать, но снова не плакал, не было слёз. А потом само по себе отпустило, но только не до конца. Том раз за разом цеплялся взглядом за входную дверь, когда шёл на кухню или куда угодно, за которой за ещё одной дверью, возможно, всё ещё был Оскар. На всё большее количество секунд, а затем и минут останавливался, глядя на её прямоугольник, как прикованный магнитом. Если бы поддался первому порыву, пересёк бы коридор и позвонил в ту, соседнюю, квартиру. Но одёргивал себя и бил по рукам. Нет, он не должен этого делать, в противном случае пожалеет. Сейчас всё правильно, так, как должно быть, как всё равно случилось бы потом, когда прирос бы к нему совсем, и было бы в десяток раз больнее и сложнее. И пусть сейчас так паршиво и вытягивает жилы – не представлял, как ещё хуже, но это пройдёт. Ему ли не знать, что любую боль можно пережить и со временем она забудется и не останется ничего, кроме памяти о том, что был такой человек. Ведь всё подтвердилось – непосредственно он был не нужен Оскару, это подтверждало ещё и то, с какой лёгкостью тот ушёл, вдобавок дав понять напоследок, что страдать от утраты не будет. А быть просто телом, за чьим лицом неважно, кто находится, Том был не согласен, это было не только отвратительно, но и слишком больно. Вспоминая все сказанные Шулейманом слова, Том прокручивал их в голове, обдумывал и пришёл к мысли, что, возможно, тому не просто всё равно, а ему больше по душе Джерри. Для такого умозаключения было немало причин. Но Том почти сразу откинул эту мысль и забыл о ней, просто не готов был сейчас поверить в такой удар и предательство – кто угодно, но только не чудовище, Оскар не мог быть настолько глуп и безразличен. И в принципе не мог поверить в такой вариант правды, поскольку, несмотря на всё, чего всё больше узнавал, не считал Джерри полноценным человеком и потому не воспринимал его соперником в таких вопросах. Том даже попробовал выпить, чтобы стало легче и бездумнее, чтобы как взрослый, как в кино; на кухне нашёлся коньяк, оставшийся от Оскара – он никогда не пил из бутылки, если та стояла откупоренной и «без дела» более трёх часов. Но, смело хлебнув коньяка, Том почти сразу выплюнул его, кривясь и отплёвываясь. Не мог он пить эту дорогущую гадость, горько было так, что выворачивало от одного вкуса, не говоря уже о том, какие ощущения вызывал крепкий напиток в желудке, попадая внутрь. Понюхав содержимое бокала, в который и плюнул, и убедившись, что не сможет это залить в себя, вообще уже расхотелось пить, вылил его в раковину. Вылил туда же весь коньяк из бутылки и отправил её в мусорное ведро. В очередной раз Том ощутил чужое присутствие вечером, когда пришёл на кухню взять чего-нибудь подкрепиться после ужина – ему почти никогда не хватало основных приёмов пищи, сколько бы за раз ни съедал, особенно когда был один и без дела, а в одиночестве он был без дела всегда. Обернулся резко, но снова никого и ничего не увидел. Закрыл холодильник и отошёл от него так, чтобы видеть выход в коридор и его часть. Минуту смотрел туда напряжённо и громко, с вызовом, замешанном на вдруг взвившемся приступе злости, сказал: - А знаю, что ты здесь! Не сомневался в том, что сейчас кошмар появится перед ним, как и в том, что именно он его донимает. Но никакого ответа не последовало, звучала только тишина. Но Том не сдался, будучи уверен, что не может ошибаться, и был настроен неожиданно воинственно: - Я знаю, что это ты! Джерри стоял за поворотом, прислонившись к стене, и легко улыбался только губами, немного склонив голову. Том уже сам обращается к нему, зовёт. Всего лишь исключили из системы один вредоносный элемент, а какой результат. Но отзываться сейчас и выходить к нему Джерри не собирался. Прошли несколько минут, и выражение напряжённого, возбуждённого ожидания сменилось на лице Тома недоумением. Чудовище-наваждение не ответило, не пришло к нему, что сбивало с толку, хотя должен был радоваться. - Эй? – снова позвал Том, но уже не с теми эмоциями. – Ты здесь? И вновь тишина в ответ, только пульс глухо стучит и больше ничего и никого. Том растерянно бегал взглядом по пустому дверному проёму и такому же коридору в нём. Уже не был так уж уверен, что ему не показалось, что у него не паранойя. Он просто привык к тому, кто кошмар всегда где-то рядом, поджидает, чтобы появиться из-за угла или прямо рядом – к плохому всегда привыкает очень быстро, но, кажется, это уже было не так, того не было. Впервые за последнее время Том ощутил и осознал, что совсем один, без никого. И это было так остро и в то же время так тонко, так странно, так… неумолимо? Нет, Том не скучал по Джерри, ни в коем случае, но он действительно привык к тому, что тот зловещей тенью, злым близнецом, которого у него никогда не было, необъяснимой сущностью бродит рядом, привык с напряжением ждать его появления, зная, что это неотвратимо, как ни надейся, как ни беги. А теперь его почему-то не было, если вспомнить, то не видел его с того момента, когда за Оскаром захлопнулась входная дверь. Разом не стало обоих, кто был рядом и наполнял его жизнь: один ужасом, другой – счастьем, наверное, покоем, Том не мог сформулировать точно, какой именно вклад Шулейман вносил в его жизнь в последние дни, но он был неоспоримо велик. Прежде не было такого, чтобы Джерри не было видно так долго. С того момента, когда сюрреалистический кошмар стартовал с ночного визита, чудовище не баловало своим отсутствием более полудня. Хоть в удобный момент – если вообще так можно говорить, когда речь идёт о таком – когда был один, хоть в сковывающий, неудобный, когда был с Оскаром, но проклятие-наваждение напоминало о себе. А с последнего раза, когда видел его, прошло уже больше двух суток. Больше двух суток спокойствия, не считая приступов паранойи, которые, в принципе, вполне обоснованы, поскольку несколько раз едва сердце в руки не выпрыгнуло, когда чудовище подкрадывалось сзади. Получается, он ушёл? Но почему сейчас, так резко, без причин? «Джерри – защитник» - вдруг вспомнилось. И следом за этим выстроилась элементарная логическая цепочка, и пришло чертовски странное предположение, к которому попросту не знал, как относиться: «Он защищал меня от Оскара?». На первый взгляд всё было более чем просто и логично: Джерри подтолкнул его к разговору, приведшему к раскрытию правды, желанию оборвать связь с Оскаром и уходу того. И на второй взгляд тоже было логично, и на третий… Чёрт. Том не находил иного объяснения случившемуся. Не видел причин считать Оскара угрозой себе и одновременно с этим находил их так много, что всё становилось до отвращающего просто. Защитник избавил от опасности и ушёл. - Почему? – спросил в пустоту. Улыбка на лице Джерри стала шире. У них не было телепатической связи, он не мог словами считывать мысли Тома, но чувствовал его настолько тонко, что это и не требовалось. Буквально слышал, как у того гулко бьётся сердце, как шумно дышит в полном раздрае мыслей и чувств, чувствовал это, как будто у самого в груди сердца было два. И как ему нравилось это, какое невероятное удовольствие испытывал от выводов Тома. Джерри никогда и ничего не забывал и не прощал, а Шулейман задел его, очень задел. И пусть в будущем это не будет иметь веса, так как того придётся вернуть – если только не изломать мозги и не попробовать получить ту же помощь от Шулеймана-старшего, что будет сложнее примерно в сотню раз, и пусть тот не знает об этом, но прямо сейчас вершилась красивая, сладкая месть. Шулейман в лице Тома терял гораздо больше, чем наоборот. Джерри знал достаточно и был достаточно наблюдателен, чтобы сделать такой вывод и не сомневаться в его верности. Том же не знает о том, что тот разговор с Оскаром, на котором они разошлись, можно сказать, был сфабрикован – отдельное спасибо таланту и манере Шулеймана говорить прямо, не заботясь о формулировках и чувствах собеседника, особенно если он столь нежен и чувствителен, как Том. Том не знал о словах того: «Том мне нравится больше», что само по себе говорило очень много. Не анализировал поступки Шулеймана и отдельные фразы, которые так откровенно кричали: «Ты мне нужен, дорог!», поскольку вообще крайне редко прибегал к анализу, больше привык поглощать информацию в готовом виде или додумывать, исходя из своих желаний или страхов. Том не знал и не замечал очень многого, и Джерри пока что не собирался отвечать на его вопросы и развеивать заблуждение. Пусть подумает, пройдёт внутреннюю работу, которая не обещает, увы, качественных изменений, но ростки их вполне могут пробиться на столь благодатной почве. Не услышав ни ответа, ни шороха, который мог бы сказать о том, что он не один, Том принял, что уже и не услышит. Принял, что то, к чему пришёл, это абсолютная истина. Такой простой выбор: прощание с Оскаром в обмен на покой. Только мучила мысль: «Если бы мне сказали заранее, что бы я выбрал: жизнь без кошмара или остаться с Оскаром? Смог бы я сделать этот выбор?». Нет, не смог бы. Точно не смог бы выбрать прогнать Оскара. Но сейчас понимал и думал, что всё действительно правильно: Шулейман всё равно не ценил его и был для него мучением, несмотря на все связанные с ним надежды и иллюзии, в которые верил и которые лелеял. Освобождение от кошмара определённо стоит дороже присутствия того, кому на тебя плевать. Одно только было «но» - на душе было паршиво от понимания этой правильности. Но это ничего не меняло, назад всё равно уже не повернуть. - Я тебя отпускаю… - прошептал одними губами. Какая глупость, точно пересмотрел в детстве фильмов. Джерри за поворотом снисходительно улыбнулся. «Вы ещё обязательно встретитесь. Только ты к тому моменту будешь уже другим».