Том против Джерри

И длится день, давая свет, Но смерти матерный акцент Теперь все время слышу я в любой мелодии. И тонет в ужасе душа, И сухо крыльями шурша, Ко мне подходит не спеша моя агония. Канцлер Ги, Конец игре (Guillame de Nogaret)©

- Привет. Это было первым, что Том услышал, открыв глаза и не успев ещё сообразить, что видит перед собой – улыбающееся лицо своего кошмара, который, так же, как и он сам, лежал на боку, но подпирал голову рукой. Карие глаза – точь-в-точь его, но в которых не видел ничего общего со своими, так и лучились то ли от утреннего солнца, то ли от чертей внутри. - Я тебя ещё не от всего спас, - с ещё более широкой улыбкой, шутя, видимо, а может, издеваясь, сообщило чудовище. Его задорный тон и улыбка никак не вязались с тем, что Том о нём всегда думал. Но его безупречная открытая улыбка выглядела хуже любого оскала. Четверо суток спокойствия – всего нескольких часов не хватило до полных четырёх – и вот, кошмар вернулся. В те считанные секунды, что смотрел на него, Том только дважды моргнул, ничего не думая. И сонный ещё мозг решил, что всё это сон – продолжение или новый, просто не имело право не быть им. Том снова закрыл глаза и отвернулся от незваного, самого нежеланного героя сновидения. Но, проваливаясь обратно в тёпло-тягучую дремоту, не думая – правда это или игра воображения, Том чувствовал, что он не один, что за спиной кто-то лежит – это ощущение не спутать ни с чем, ощущение тепла, что ли, передающееся на расстоянии и улавливаемое неведомыми сенсорами тела, ощущение тяжести тела, которое передавала принимающая его кровать. Джерри не стал продолжать говорить и пытаться вывести на диалог, но не ушёл, даже когда Том заснул, что случилось быстро, лежал рядом на расстоянии полуметра, думая о своём и разглядывая свою копию, что такое неправильное определение. Они – одно, две стороны одного, связанные столь крепко, что Джерри и сам до сих пор не познал всю глубину этой связи и её хитросплетения. Не раз думал: «Теперь я знаю всё», но всякий раз открывалась новая грань, новый уровень: его, Тома, их. С того момента, как они разделились, всё стало ещё сложнее. С одной стороны, Джерри прекрасно понимал, что происходит – не зря столько лет штудировал тяжеловесную психиатрию, не упустил и тот редкий, незаслуженно забываемый даже специалистами момент касательно диссоциативного расстройства идентичности, которым стал сам, стали они. Есть три формы протекания расстройства: чередование личностей, что зачастую считают единственной формой и только её ассоциируют с раздвоением личности, так как она наиболее распространена среди пациентов с этим столь редким недугом. Вторая форма – одновременное сосуществование личностей, что в описательном плане можно сравнить со знаменитыми «голосами в голове». Третья форма, самая забываемая и, как понял Джерри по числу упоминаний в литературе, редкая – проекция. Механизм тот же, что и при галлюцинациях – вовне проецируется то, что должно быть и есть внутри, но галлюцинациями такой процесс может считаться лишь в самом общем смысле, поскольку проецируется не образы подсознания, а существующая внутри человека личность. Именно это сейчас происходило у них. Девяносто процентов вероятности Джерри отдавал за то, что изменением формы протекания расстройства они обязаны Шулейману. Редкая травма головы – а травма была довольно тяжёлая – обходится без хотя бы отдалённых последствий, особенно если в данной области уже имеется надлом. Оставшиеся десять процентов были за тем, что прежние методы сохранения и выживания изжили себя, показали свою недейственность – в последний раз Джерри дважды поставил жизнь и здоровье под удар, пусть и не намеренно, чего уже вполне достаточно – и психика сменила тактику. Но случайностей не бывает, тем более когда речь идёт о человеческой психике и неполадках с ней, даже если на сто первых взглядов кажется, что никакой причины изменений нет, они есть, всегда есть провоцирующий фактор. Потому Джерри и отводил этой версии всего десять процентов, а вероятно, они обе имели место быть и были более чем крепко связаны: прежнее не давало должных результатов, а Шулейман «помог», своими действиями дав тот самый фактор-толчок. Ведь именно с того пренеприятного эпизода начались изменения. Вышел из строя загадочный, но всё же выверенный механизм переключения. Оно должно было произойти: Джерри знал, что Том, несмотря на свою слабость, весьма силён и устойчив, пожалуй, поболее него самого, но был момент, когда должно было произойти переключение – когда Том, прилично пьяный вдобавок ко всему прочему, свалился на обочине после неудавшегося изнасилования. Но его не произошло, Том проснулся без каких-либо признаков собственного ослабления и надвигающегося щелчка, а Джерри не включился ни на минуту в те ночь и утро, не было даже пограничного состояния. И ещё до этого проскальзывали, набирая силу, изменения в их системе. В то время, когда активен был Том, Джерри был полностью «закапсулирован», Том никак не мог ощущать его, только если сам себе не придумывал нечто, и тот никак не мог на него воздействовать и взаимодействовать с ним. Но после удара непроницаемая граница меж ними начала расползаться, и Джерри получил ход наружу и доступ к Тому. Именно Джерри был «интуицией», уведшей Тома, когда тот поддался уговорам зазывавших его близнецов и хотел пойти в притон, где в самом лучшем случае его бы опоили наркотой и грубо отымел кто-то один, в более дурном и реальном – не вышел бы оттуда, по крайней мере, без посторонней помощи, в таких местах люди очень легко пропадают, даже знаменитые. Джерри не дал Тому прыгнуть с веранды, исход чего едва ли мог быть каким-то другим, кроме самого трагического. В то время Джерри был включён и освобождён лишь на толику, у него не было привычного самосознания, но была та сила, с которой он всегда защищал Тома. Потом он усилился, получил возможность обращаться к Тому – сперва редко, когда это было важно, затем свободно и мог бы болтать без умолка, если бы не опасался за душевное равновесие того. Процесс было уже не остановить, Том сам помог тоненькой трещине превратиться в пролом, когда собрался шагнуть с края. Джерри полагал, что причинно-следственная связь была именно таковой: именно в ту ночь Том впервые услышал его, тогда ещё в образе «белого шума». И наконец – попытка изнасилования, давшая мощный толчок и форсировавшая протекающий внутри процесс, психика не сумела переключиться, но обрушилась капсула, что завершило переход формы, и они окончательно отделились, Джерри обрёл свободу. Переход к такой форме можно было считать благом, так как теперь Джерри мог напрямую взаимодействовать с Томом, мог научить, помочь, подтолкнуть, стать в полной мере тем, кем всегда был – больше, чем защитником – спасителем. Но Джерри ненавидел Шулеймана за этот слом. Была бы его воля, он бы без сожалений, ни дрогнув ни единым мускулом, пустил тому пулю в лоб – именно так, быстро, без мучений, даже без объяснений. Джерри не хотел эффектных сцен, он желал лишь, чтобы вредителя не стало. Но у него были две причины не трогать Оскара, причины, которые делали того отвратительно неприкосновенным. А теперь прибавилась третья: они, можно сказать, были в разных весовых категориях – Шулейман имел физическое тело, а Джерри лишь собственную личность, память о том, что тело и у него было, и знание, что может за него побороться. Это всё с одной стороны, относительно положительной и понятной. Но с другой стороны, Джерри было очень тяжело в той ситуации, в которой они оказались: тяжело видеть Тома, видеть его ошибки, чувствовать его. Ранее Джерри получал всё это в виде воспоминаний, сменяя Тома, и ему оставалось только исправить то, что Том наделал, и принять меры, чтобы впредь этого не повторилось, чтобы было проще. Так было куда проще, жить же одновременно с Томом было сложно: видеть его отдельным от себя человеком и мочь прикоснуться, видеть его глаза, видеть, что он делает… И Джерри был совершенно не уверен в том, о чём говорил Тому – он ведь всегда умел исключительно талантливо лгать – что переключение предопределено. Вероятно, как прежде уже не будет, а это могло значить только одно – это финальный раунд, последний бой, в итоге которого останется только один. Один должен уйти. И решить, кто из них останется, должен он, Джерри, на Тома в этом вопросе нельзя было полагаться – понятное дело, он выберет жизнь, но справится ли он с ней? Это он и должен был решить: есть ли у Тома шанс? Увы, пока что то, что Джерри наблюдал, его удручало и разочаровывало. С самого начала Джерри был настроен дружелюбно – он и сам удивлялся, что, когда получил власть над ситуацией (её давала возможность говорить с Томом, быть рядом), не подумал в первую очередь о том, что теперь может легко избавиться от Тома и остаться единственным хозяином их жизни. Вместо этого он искренне хотел помочь Тому, наладить с ним контакт, хотел обнять. Принять его сразу Том отказался – на иное, в принципе, Джерри и не рассчитывал, но и потом всё шло совсем не так. Джерри знал Тома лучше, чем он сам, и считал себя достаточно умным и хитрым, но даже у него не хватало изворотливости ума, чтобы подступиться к нему. Он мог манипулировать Томом, но этого было мало, не получался контакт, и после более-менее нормального разговора на одну тему Том словно обнулялся и его приходилось заманивать заново, так они никуда не продвинуться и ничего не добьются. Одиннадцать дней слишком мало, чтобы делать окончательные выводы, но достаточно для составления хотя бы каких-то. Пора было делать предварительные ставки и выбирать план действий. Но Джерри не спешил, ещё рассчитывал на третий, первоначальный вариант плана: что они сумеют найти общий язык и работать в команде. Только он не представлял, как этого добиться. Вероятнее всего, этот вариант уже сейчас можно было вычеркивать. Джерри не готов был ждать десяток лет, пока они друг к другу притрутся, они изведут друг друга гораздо раньше, чего он не мог допустить. Оставались только два варианта, выбор: я или он. Джерри любил Тома, любил запредельной, живущей в самом существе безусловной любовью. Но если убедится в полной несостоятельности Тома и нежизнеспособности, то он его уничтожит. Когда речь идёт о глобальной, высшей цели, ничего не имеет значения, и если ей что-то угрожало, Джерри от этого избавлялся. Так было с Паскалем – Джерри хорошо относился к нему, с теплотой даже и ни в какой перспективе не желал ему зла. Но, когда тот поставил всё под угрозу, перерезал ему горло и в те минуты, пока опекун ещё был жив и в сознании, стоял на том же месте и просто смотрел, как тот умирает, захлёбываясь кровью и хрипя. Такова была главная причина, в которой боялся себе признаться, почему прогнал от себя Кристину – если бы пришлось, он бы сделал это, убил её. Потому выбрал поступить так, вопреки своим чувствам и личным желаниям, оградить её от возможной ошибки. Иначе Джерри не мог, он защищал своё и добивался его любой ценой. А в самом конечном, очищенном до костей от прочего итоге его миссия была отнюдь не романтична: сохранение жизни и достижение психического благополучия. Потому и Тома мог расценить как угрозу и поступить с ним соответствующим образом. В этом было, пожалуй, единственное кардинальное отличие Джерри от любого обычного человека: у любого человека есть выбор, а у Джерри его не было. Он был живым человеком, настоящей полноценной личностью, но при этом являлся идеальным механизмом, настроенным на одно. Для того, чтобы стать полностью свободным, он должен был остаться единственным. В его ситуации чувства были неуместной роскошью, которые тем не менее способен был испытывать и испытывал, как ни избегал подлинных привязанностей, поскольку любая с лёгкостью могла обратиться угрозой и окончиться так же, как их с Юнгом семья. Лишь в отношении Тома всё обстояло несколько иначе, с ним Джерри мог лавировать, откладывать принятие решения, думать о нём и о себе, а не только лишь о цели, давать ему шанс или не давать. По крайней мере, пока мог. Или – только пока. А ещё Джерри хотел жить, сам по себе, вне зависимости от стоящего перед ним выбора, своих обязанностей, всего, как и любое живое существо. Просто жить, не оглядываясь ни на что: хотел покоя и быть рядом с теми людьми, которые нравятся ему, а не которые удобны. И это тоже было так сложно и путано: с одной стороны, он всегда был и должен был быть на стороне Тома, за него; с другой, он боролся за наиболее благополучный исход для их жизни, без разницы, кому она достанется – психике без разницы; с третьей стороны, у него были личные мотивы и желания, которые могли очень повлиять на объективность и которым был столь велик соблазн поддаться. Достаточно одного решения: «Я хочу жить, и я буду, прости, Котёнок», и Тому будет подписан приговор, он не выстоит прямого противостояния, не снесёт всех атак, которые Джерри может ему обеспечить. Но Джерри и здесь медлил, не спешил принимать эгоистичное решение в пользу себя и в большой степени не позволял себе его принять, давая Тому шанс, которого тот, возможно, и не заслуживает. И тягостно было существовать в сложившихся обстоятельствах, быть неприкаянной душой – иного определения не подобрать. Джерри был независим от Тома: не пропадал, когда Том спал или когда они находились не вместе, он был тем же человеком, каким был, когда за ним было тело, но теперь без него. Тому подходило звание «неприкаянная душа», он сам считал себя ею не раз в своей непростой, ухабистой, одинокой жизни, но он даже не представлял, каково на самом деле быть ею. Потому что у Тома была возможность уйти, а у Джерри нет: он не мог уйти или уехать, попросить кого-то о помощи и с кем-нибудь поговорить, он был накрепко привязан к Тому той связью, которую действительно не разорвать. Пока их двое. Всё было слишком сложно и многогранно, глубоко трижды запредельно. И вот сейчас Джерри лежал и смотрел на Тома, и думал о том, что, возможно, дни того уже сочтены. Вот за это Джерри и ненавидел Шулеймана холодной ненавистью – за то, что тот спровоцировал ситуацию, в которой он вынужден вынести приговор, глядя в глаза. При прежней форме сделать это было куда проще: Том бы просто не проснулся и всё. А теперь, даже если Том не узнает, к чему всё идёт, об этом будет знать он, Джерри, и будет считать за него его дни. Джерри знал, что, если это случится, потом не будет жалеть, скучать и плакать, но на пути к «эшафоту» пройдёт через моральную агонию, она уже присутствовала, но пока была тиха и подконтрольна. Так много «пока». Джерри хотел бы не чувствовать и просто принять верное решение, каким бы оно ни было. Но – в дар или в наказание – он был в этом плане самым что ни на есть живым. Том дёрнул во сне плечом и, съёжившись немного, сильнее уткнулся лицом в подушку. Джерри протянул руку, но она так и застыла в паре сантиметров от его плеча. Беззвучно вздохнув, он, не касаясь, провёл пальцами Тому правее позвоночника, пока не достиг границы одеяла, и убрал руку. Том ничего не почувствовал, не проснулся, еле слышно сопел; Джерри слушал его дыхание и думал, снова думал. Джерри пробыл с Томом до самого его пробуждения. Проснувшись, Том сел на кровати, опустив ноги на пол и забыв спросонья о своём сне-не-сне. Просидел так две минуты, окончательно просыпаясь, и обернулся – за спиной сидел Джерри, опираясь на одну руку. Том резко встал и отошёл к окну. Упрямо, исступлённо почти смотрел в него, делая перед собой вид, что ничего не происходит, ничего не видел, просто смотрит в окно. Джерри встал и бесшумно подошёл к нему, встав сбоку и тоже устремив взгляд в окно, молчал. Минута, две, три. Полное добровольное оцепенение, тишина, стук сердца. Как Том ни пытался концентрироваться на небе, зелёных, танцующих на ветру кронах, пучках света – на чём угодно, всё равно боковым зрением видел светловолосую фигуру справа от себя, персональное чудовище, наваждение, проклятие. Так и не взглянув на Джерри прямо, Том резко развернулся и, не обернувшись, поспешно вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Джерри вздохнул и пошёл за ним, нашёл его на кухне пьющим воду. Заметив его, Том тут же остановился, поставил стакан с недопитыми остатками на тумбочку и вышел с кухни. Не зная, что ещё делать, Том прибег к единственной известной ему стратегии поведения в сложных ситуациях – бегству. Едва Джерри показывался, Том уходил в другую комнату. Но, поменяв три комнаты, не считая кухни, в попытке позавтракать, остался в четвёртой, несмотря на то, что Джерри сел в поле зрения, и старался просто его не замечать, уже перед ним делал вид, что это так, себя не мог заставить не верить своим глазам. Установилась странная игра: Том уходил, убегал буквально, а Джерри не догонял, но не отпускал его. Больше Джерри не сказал ни слова и молча следовал за ним по пятам: сидел рядом, стоял рядом, смотрел. Только в ванную комнату с ним не ходил, так как для Тома это было слишком, а Джерри не хотелось, чтобы он снова забивал на личную гигиену, а тем более не мог сходить в туалет. Так прошёл весь день. Поздним вечером Том в очередной раз пришёл на кухню, за вторым ужином. Джерри зашёл следом через паузу в пять секунд. Том знал, что чудовище стоит за спиной, пусть не близко, чувствовал это, это стало привычным за какие-то девять часов – неважно, он просто знал. Достав уже блюдо, которое хотел разогреть, резковато закрыл дверцу холодильника, выдавая этим свою нервозность, кроющуюся за напускным, тщательно демонстрируемым единственному зрителю, а заодно себе равнодушием. Обернулся волком и, увидев, что кошмар снова рядом, взорвался: - Почему ты за мной ходишь?! – развернулся к Джерри, всплеснув руками, слишком эмоционально размахивал ими, говоря, крича почти: - Тебя же не должно больше быть?! Ты же ушёл! - Я ещё не от всего тебя спас, - повторил Джерри утреннюю фразу, но теперь без улыбки, спокойно и серьёзно. Том открыл рот, но Джерри, предвидя его бессмысленную тираду, не дал ему сказать: - Я – твой защитник. Ты это знаешь. Не пытайся убедить себя, а тем более меня в обратном. - Какой ты защитник?! Ты мне жизнь сломал! И продолжаешь ломать! Ты чудовище! - Я тебе жизнь спас, - спокойно парировал Джерри, как всегда мастерски скрывая истинные эмоции. – И продолжаю спасать. - Ты меня мучаешь! Ты… - Том на секунду запнулся, но следом взвился ещё больше: - Уходи! Исчезни! - Я не исчезну. И я не уйду – до тех пор, пока я тебе нужен. На лице Тома отразилось неверующее, даже насмешливое удивление. - Ты мне не нужен! – ответил прежним повышенным тоном. – Я бы всё отдал за то, чтобы тебя не было! - Если бы не было меня, не было бы и тебя. Думаешь, ты бы справился в одиночку? - Я бы спокойно жил и не боялся того, что во мне есть ты и что ты снова кого-то убьёшь! - Ты бы не выжил без меня. - Лучше смерть, чем такая жизнь! – в сердцах выкрикнул Том. - Уверен? – Джерри выгнул бровь, пристально и пытливо смотря на него, но ближе не подходил, их разделяло более четырёх метров. Том открыл рот и закрыл. Он сам не понял, что покоробило его в вопросе чудовища или в нём самом, но что-то было, заставив опомниться, задуматься и не спешить с дальнейшими криками. Тяжело дыша, буравил Джерри тяжёлым, настороженным, полуиспуганным взглядом исподлобья. - Я не отдам тебе свою жизнь, - дрогнувшим, но уверенным голосом произнёс Том через продолжительную паузу, всё так же неотрывно смотря на него. Не знал, что именно имеет в виду, но это было важно, это было тем единственным ответом, что вышел из глубины груди. Джерри этот момент показался весьма интересным, и за него стоило ухватиться. - И ты готов за неё бороться? – спросил он с прежним непроницаемо-пугающим видом. Том сглотнул, молчал. Подождав достаточно, Джерри со вздохом снова заговорил: - Том, я устал с тобой бороться, играть, пытаться к тебе подступиться. Я не хочу тратить на это время. Может, если ты будешь лучше понимать сложившуюся ситуацию, что-то изменится. Потому буду с тобой искренен: я могу тебя уничтожить, при особом желании мне хватит для этого пары дней, при определённом методе – пары часов. Но я не делаю этого, как видишь. Не хочу. Пока, - Джерри интонационно выделил последнее слово. – Потому что я хочу тебе помочь, хотя бы попытаться это сделать. Том секунду смотрел на него с изломанным лицом, на котором отражался шок, непонимание, страх, отвращение, и качнул головой: - Мне не нужна твоя помощь. - Нужна, поверь, я знаю куда больше тебя. Я освещу тебе перспективы: мы можем стать командой, и тогда всё будет хорошо, я помогу тебе прийти к этому. Или – мы продолжаем наши отношения в прежнем неконструктивном духе, и я буду делать то, что посчитаю нужным. Либо ты со мной, либо против меня. Третьего не дано. - Я ни за что не буду с тобой сотрудничать. Никогда. - Значит, ты выбираешь противостояние? Том шумно втянул воздух и быстрым шагом пошёл к выходу с кухни. Джерри добавил, когда он переступил порог: - Подумай ещё. И не вздумай делать глупостей в попытке сбежать от выбора и от меня, ты понимаешь, о чём я. Я тебя чувствую и смогу остановить. Том круто развернулся и ответил с неприкрытой ненавистью: - Ты не умеешь чувствовать! Ты… - запнулся, не сумев сходу подобрать подходящее слово, которое отражало бы бурю его эмоций, его отношение к проклятию. – Ты бесчувственная тварь! – выплюнул разъедающий яд. Джерри даже немного не верилось, что его милый, слабый, нежный и беззащитный Котёнок способен на такое: так люто ненавидеть, истекать ядом. И какова же злая ирония, что он ведёт себя так именно с ним. Джерри ни капли не сомневался, что если бы Тому представилась такая возможность, какая была у него, он бы его уничтожил, не раздумывая. Но Джерри не показал вида о том, какие мысли пронеслись в голове и чувства в груди, под шрамом-напоминанием. Ответил: - Я бы хотел, чтобы это было так. - Это так и есть. Я никогда не поверю. Ты не человек, - сказав это, выцедив, Том всё-таки ушёл. Джерри остался стоять, смотря ему вслед. Так непривычно было говорить правду. Но Джерри не тешил себя иллюзиями: его искренность едва ли чего-то стоит и может что-то изменить. Даже если он расскажет Тому всю правду, тот не поверит ему, не примет помощь. Том был – смешно, не так ли? - непреступной крепостью в миллионной степени, и Джерри попросту не знал, с какой стороны к нему подступиться, так, чтобы наверняка, чтобы не сорваться с отвесной стены, как срывался все разы до этого. Но даже после бездарных, о многом говорящих попыток наладить контакт, после тех слов, которые Том бросил ему в лицо, Джерри хотел его спасти. Не знал, задумка ли это психики или его личное отношение – склонялся ко второму, так чувствовал, но он хотел спасти этого безобразно ведущего себя мальчишку, хотел дать ему нормальную жизнь, а возможно, им обоим – такой вариант присутствовал, но только в том случае, если они будут действовать в союзе. Да, Джерри не слукавил, приоткрыл душу, чего никогда и ни с кем прежде не делал, сказав, что предпочёл бы не чувствовать. Так было бы во многом проще. Так он смог бы просто выбрать себя и закрыть глаза на Тома.