Том против Джерри

Летит моя душа На красный свет, на черный день, Солнца белый шар Закрыла мне от крыльев тень. Эй, ну как ты мог, мой АнгелОК? Слот, Ангел’ОК©

Миновали ещё два дня. Двадцать дней уже длилось сюрреалистическое представление на манеже жуткого круглосуточного цирка. Жизнь окончательно превратилась в замкнутый круг, в цикл, который не разорвать: есть, спать, мыться, видеть Джерри, слышать его, знать, что он здесь, и быть рядом, в одной комнате. Это было похоже на сон, только наяву. Сон типа того, что видел когда-то, дома в Финляндии, но без прямых, стандартных элементов кошмара. Всё в основном было спокойно, иногда просто никак, но от того не становилось легче, не было проще жить в этом и с этим, но и до взрывов, криков и прочего больше не доходило. Том пребывал в полуотрешённом состоянии, сам старался уйти в него, чтобы не думать, не чувствовать, воспринимать всё через плёнку. Но получалось так себе. Только внешне удавалось уйти в прострацию, а внутри продолжало твориться, трепыхаться что-то, что и сам не мог разобрать и не пытался этого сделать. Словно поставил жизнь на паузу, потому всё потом, а сейчас – сейчас ничего. Том очень пытался в это верить. И хоть душе не находилось места, но действовал он в соответствии с паузой, а точнее – бездействовал, совсем ничего не предпринимал, не придумывал ничего нового и вообще не обдумывал хоть сколько-нибудь развёрнуто сложившуюся ужасную ситуацию, своё положение и состояние и перспективы. Жил так, как будто Джерри просто не особо приятный ему гость, с которым вынужден делить жилплощадь, а не то и тот, кем он являлся на самом деле. Иллюзия спокойствия и равновесия, по ощущениям примерно как петля на шее. Джерри со своей стороны поддерживал негласную передышку. Тоже по факту ничего не предпринимал и не заговаривал ни о чём важном, давая Тому время, раз тот хотя бы успокоился, а вернее усмирился. Ему нравилось то, что Том перестал доставлять хлопоты и иной раз даже не отмалчивался, а внешне спокойно реагировал на его нейтральные реплики. Но ключевое слово здесь – внешне. Джерри и видел, и чувствовал, что это совсем не так, что Том по-прежнему ощущает себя в клетке с тигром, только теперь не ищет из неё выхода. Но это только пока. Увы, Джерри не сомневался, что их как бы перемирие не продлится долго, рано или поздно Том освоится в теперешнем положении дел, ему станет в нём слишком тесно, и он взбрыкнёт. И Джерри не знал, чего в этом случае ожидать от Тома, какого этюда. Да, не было ничего такого, что могло слишком сильно, непоправимо навредить, и от чего бы он не смог остановить его, но всё же ему не нравилось неведение. Проблема была в том, что Джерри знал Тома, чувствовал его, но он не всегда мог предугадать наперёд, чего от того ожидать. Бывали случаи, когда Том действовал не в соответствии с любой из характерных ему тактик и принимал решение в одно мгновение, совсем не обдумывая ничего предварительно, в таких ситуациях Джерри был бессилен, провидцем он не был. Успокаивало одно – Том вряд ли решится вновь обратить внимание в сторону Шулеймана и попытаться связаться с ним. Хотя и это – не факт, опять же – Том был совершенно хаотичен в принятии своих решений. Каким же Том был сложным… Джерри удивляло то, что и он пришёл к этой мысли, он – тот, кто знает Тома до каждой чёрточки души, кто любит его без меры и заранее понимал и принимал безоговорочно все его острые углы и недостатки, иной раз не знал, что делать. Конечно, немалую, решающую даже роль играло отношение Тома к нему, но всё же Джерри не думал, что это может быть настолько сложно. Иногда безголового дикого Котёнка хотелось просто прибить, взять за шкирку и встряхнуть хорошенько, чтобы открыл глаза и уши и начал думать. Но, увы и ах, насилие могло поставить точку в их и без того совсем не таких, как хотелось бы, отношениях. Конечно, Том в таком случае послушается, он не выносит боль и физическое подавление, но это не будет тем взаимодействием, к которому Джерри стремился. Давить Тома необходимо аккуратно и дозировано. Том заново привыкал к присутствию Джерри, к тому новому и полному, что осознал совсем недавно. И заново отвыкал от Оскара, боролся с мыслями о нём, с необходимостью в нём, которая в свете того, что видел в нём спасение, и того, что тот был под запретом, приобрела более тяжёлую форму, трансформировалась в некий лишь изредка стихающий вибрирующий, толкающийся зуд в груди, от которого даже аппетит пропадал. Прошёл ещё один день, наступил новый, двадцать первый. Кошмар длился уже ровно три недели, почти целый месяц. Том не видел ни малейшего намёка, ни шанса на спасение или избавление, не думал, что через месяц или какой угодно другой срок всё закончится само собой, но отчего-то не считал, что это продлится долго, просто не видел этого. Словно уже было начертано, что будущего нет, и всё оборвётся, например, через три месяца. Джерри был того же мнения, хоть и молчал об этом: это не продлится слишком долго, не для того он здесь. Том задыхался. Снова начал подолгу смотреть в окно, как любил в детстве просиживать часы, чего не делал с тех пор, как в центре его заставили вспомнить, убив, растерзав наживо в нём беззаботного ребёнка. Том отвернулся от окна и направился к двери. Выйдя из спальни в коридор, услышал музыку, что несколько сбило с толку – откуда она? Нахмурившись, он пошёл на звук и, дойдя до открытых дверей гостиной, заглянул внутрь. За роялем сидел Джерри и двумя руками плавно перебирал клавиши, играя непонятную мелодию: не быструю и не медленную, не трагичную, но и не радостную. Сочинял на ходу. Том задержался в дверях, не слушал – живая музыка его никогда не привлекала, но смотрел на чудовище. - Не хочешь тоже попробовать? – спросил Джерри, продолжая играть и не поворачивая к нему головы. – Когда-то ты хотел, - это было первым подводящим к значимому, что сказал за последние дни. Дёрнуло. Джерри уже говорил нечто такое в самом начале – что-то о далёком прошлом, что якобы было, но Том знал, что не было и быть не могло, потому что ничего такого не помнил и это просто невозможно. Вот и сейчас: «Когда-то ты хотел играть». Что это значит? Но задело это несильно, вскользь, и Том не стал об этом задумываться. Потому что это бред, он никогда не испытывал тяги к игре на каком-либо музыкальном инструменте и фортепиано вживую в детстве вообще не видел, а, живя в этой квартире, ни разу не подходил к роялю и толком не замечал его, даже несмотря на то, какой это громоздкий предмет. Том развернулся и вернулся в спальню. Потом пошёл на кухню, неизвестно зачем, есть и не хотел, и не собирался, как и пить. Потом, там же, на кухне, невыносимо почувствовал, что не просто тело – душа мечется, бьётся. Он хотел вырваться из этого круга и убежать куда-то далеко-далеко, но бежать было некуда и побег, если верить чудовищу, не имел смысла. Да и злить его не хотел, да что там не хотел – боялся. К тому же, к кому ему обращаться за помощью и где искать спасения от своего безумия? Только если вызвать психиатрическую бригаду и попросить их быстро-быстро напичкать его какими-нибудь подходящими очень сильными препаратами. Или пусть проведут операцию на мозгу, чтобы перестал быть собой, поскольку в таком случае не должно остаться и Джерри и всего этого сюрреалистического ужаса. Том был готов и собой пожертвовать, только бы это кончилось, только бы Его больше не было, всё равно не будет ни больно, ни жалко, что утратил себя, если не будет ни памяти, ни прежней личности. Том завернул в гостиную и, помявшись у порога, сказал: - Я пойду погулять, я недолго. В данных обстоятельствах отчитываться было и унизительно, и ужасно, и абсурдно, но почему-то казалось, что правильно будет известить чудовище о своих намерениях, о том, что собирается выйти за пределы дома. Сказав и не ожидая ответа, Том ушёл обратно к себе в спальню и начал переодеваться в уличную одежду. Убегать действительно не собирался, но испытывал острую необходимость вырваться из этого круга хотя бы ненадолго, казалось, если не сделает этого, не вдохнёт воздуха, то просто упадёт замертво в ближайшие дни. Или крыша окончательно поедет. Уже пора было сходить в магазин, но не хотел сейчас идти за продуктами, не было сил, совсем не тот был настрой. Хотел просто выйти. Хотя бы вокруг дома погулять и вперёд-назад по улице. Натянув штаны и застегнув их, Том поднял голову: на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Джерри. - Возьми гарнитуру, она в столе, - посоветовал Джерри. – Надо как-то прикрыть то, что ты разговариваешь с невидимым собеседником. - Я не буду с тобой разговаривать. Я вообще ни с кем не буду разговаривать. Я просто хочу погулять немного. - Ты всё равно будешь мне отвечать. Так что не упрямься, возьми и надень. - Не нужно ходить со мной. Я немного погуляю и вернусь. Я не сбегу, правда. - Я тоже хочу прогуляться. И как я могу не пойти с тобой? - Я не сбегу, - повторил Том с отчаянной мольбой. – Не надо меня сопровождать, - сказал и быстро вышел из комнаты. Он обулся и, уже открывая дверь, заметил неумолимое – Джерри был тут как тут, тоже готовый к выходу и обутый. Проглотив очередную просьбу, а возможно, требование – не был уверен, что именно получится в итоге, Том вышел за порог и закрыл дверь, запер на все замки и убрал ключи в карман. Оборачиваться было совсем не обязательно, чтобы не сомневаться – Джерри идёт с ним, чуть позади. Том опустил голову и старался игнорировать боковое зрение, которое улавливало – Его. Самую малость хотел, погулять в одиночестве, побыть среди нормальных живых людей, пусть и не поговорит ни с кем, на самом деле не собирался этого делать, но и эта малость не случилась. Теперь точно не забыться ни на минуту, не выдохнуть и не вдохнуть. Перейдя дорогу, Том прошёл вперёд по площади, где стояла башня, и сел на лавку. Руки засунул в карманы, ногу закинул на ногу, смотрел вниз, ни о чём не думая, ни о чём, кроме того, что постоянно вилось в голове и душе, гнело. Джерри занял противоположный край лавки и закурил, также не смотрел на Тома, но, в отличие от того, смотрел вперёд, держа голову высоко поднятой. Том взглянул на него, услышав щелчок, а затем почувствовав дым – не похожий на тот, от которого выворачивало, не горький, ментоловый, сладковатый. И не сам дым заставил повернуть голову, не то, что всегда раздражало, когда кто-то рядом курит, а сама ситуация, сам факт того, что чудовище сидит рядом как ни в чём не бывало и курит. Эта ситуация убивала своей обманчивой, абсурдной нормальностью. Отвернувшись от него через пару секунд, Том устремил взгляд вперёд, вперёд, стремясь убежать как можно дальше хотя бы взором, сознанием, абстрагироваться от той реальности, в которой невыносимо задыхался. В которой просто было невыносимо и из которой не знал, как вырваться по-настоящему. Оба молчали. Благодаря этому Тому на какой-то промежуток действительно удалось забыть о том, что он не один, что в сопровождении персонального кошмара. Чудовище вообще вело себя на удивление тактично, никак не обращало на себя его внимания, только это невзаимодействие ничего не меняло, он всё равно был рядом, и замкнутый круг, из которого мечтал вырваться хотя бы на полчаса, продолжался, тянулся, растягивался за пределы дома, грозясь захватить целый мир. Наверное, уже захватил, и куда бы ни пошёл, кошмар последует за ним, будет рядом, избавляя от одиночества, но даря нечто куда более худшее. Том никуда не сдвинулся с этой лавочки, сидел и смотрел вперёд, периодически вниз. Посмотрел на часы – те самые, найденные в постели, которые так и продолжал носить, практически не снимая; ни Оскар, ни Джерри так и не сказали ему, кому на самом деле принадлежит данный аксессуар. Два с половиной часа уже прошли. Том поднялся и побрёл в сторону дома, но, дойдя до крыльца, остановился. Понимал, что ничего не изменится от того, что останется на улице ещё на какое-то время, но не хотел сейчас идти домой, в эпицентр круга и манежа, за стены, отгораживающие от всего остального, нормального мира, закрывающие в ловушке. Том перевёл взгляд с фасада здания на Джерри, и тот произнёс: - Можем ещё погулять. Том опустил глаза, бросил ещё один взгляд, исподлобья, на Джерри и повернул направо, пошёл вперёд довольно быстрым шагом. Обогнул крайний из домов и пошёл в противоположную сторону. Снова посетила мысль о том, что пора бы пополнить запас продуктов, но так же и ушла: может, вечером ещё раз выйдет и займётся этим, но не сейчас. Понятия не имел, куда держит путь, но это и не было важно, просто не хотелось возвращаться, и сидеть на месте уже устал, потому хотелось идти. Джерри не нравилось всё время молчать, но Том в своём состоянии двигался в нужном направлении, потому стоило потерпеть и не выдёргивать его, к тому же вокруг было достаточно прохожих, а «ухо» Том так и не взял и не особо умел сдерживаться. Он размышлял о всяком, в первую очередь об имеющемся положении дел и их развитии, и попутно созерцал город, знакомые улицы, по которым не так уж давно ходил и сейчас снова идёт, но уже в ином качестве. Город, который любил его и который любил он. Город, в котором ощутил себя дома и решил, что так тому и быть, быть ему парижанином, если не произойдёт форс-мажора. Город, который давно уже покорил. Город, в котором успел побыть и по-настоящему счастливым, и пленником Зверя, и просто человеком, который чего-то ждёт, а сейчас – живёт; и в трёх отношениях успел побыть – ни разу в нормальных, и сексуальную жизнь наладить и значительно расширить её горизонты, и как никогда близко подобрался к цели; и победителем был, и проигравшим. Всё это было там, в совсем недалёком прошлом, там была жизнь, текущая в этом самом городе и разворачивающаяся в его антураже. А город продолжал стоять, и ему действительно всё равно, всё равно, что за карими глазами уже другой человек, а тот, с кем была любовь, рядом, невидим для всех. Всё это было довольно сложно, несмотря на то, что всё прекрасно понимал. Он за чертой жизни, вне реального, объективного мира и при этом остаётся собой и всё-всё понимает. Тут в пору сойти с ума. Джерри усмехнулся про себя: альтер-личность сойдёт с ума, смешно. Жаль, что никто не посмеётся с ним. Он скосил глаза к Тому. Тот и не представлял, что не один страдает и своим поведением мучит их обоих, но Джерри не собирался об этом говорить, всё равно не добьётся ни жалости, ни содействия. Потому лучше молчать, как всегда молчал о своих чувствах, и оставаться для него жестокой бесчувственной тварью, раз никак иначе Том его не воспринимает. Том не обратил внимания на выделяющийся в общем гуле улицы гудок клаксона, был слишком погружён в себя. Гудок повторился, и через семь секунд авто, перестроившееся уже в крайний ряд, резко свернуло на тротуар, перекрывая его и едва не поцеловав бампером и без того дёрганую мадам лет тридцати. Мадам вскинула голову, раздражённо сжав губы в тонкую нить, но, рассмотрев и машину, и водителя, перестала злиться. Том вынужденно остановился, как и идущие за ним прохожие. «Твою мать…», - процедил про себя Джерри. В отличие от Тома он узнал эту чёрную машину. И вдобавок только один человек из знакомых ему был способен на такой безрассудный и яркий этюд, это исключительно в его стиле. Сомнений быть не могло – лёгок без помина. Шулейман вышел из машины и, облокотившись на крышу, с усмешкой на губах сказал: - Я сигналил тебе, а ты не слышишь. Куда путь держишь в столь глубокой задумчивости? Том стоял в оцепенении, хлопая широко распахнутыми глазами и не веря им. Почему-то в первую очередь подумалось, что это не взаправду, что Оскар не настоящий, а только кажется ему. - Тебе не кажется, - подсказал Джерри, опасаясь, что Том решит, что его безумие прогрессирует семимильными шагами. Том нервно обернулся к нему, сглотнув, и перевёл взгляд обратно к Оскару, который, в свою очередь, выжидающе смотрел на него. - Ты меня слышишь вообще? Реагировать как-то собираешься? – вопросил Шулейман, поймав его взгляд. - Ты же уехал? – не придумав ничего лучше и правда не понимая, как так вышло, спросил в ответ Том. - Да, - по своему обыкновению спокойно ответил Оскар, пожав плечами. – А сегодня вернулся. У меня тут одно дело. А конкретно сейчас не смог проехать мимо знакомого лица, которое вдобавок так нагло меня игнорировало. Том покивал и хотел обойти автомобиль сзади, но Шулейман окликнул его: - Эй? Ты куда собрался? Мы так-то не попрощались ещё, это элементарно некультурно, - он захлопнул дверцу и прислонился к ней, сложив руки на груди и следя взглядом за Томом. - У тебя же дело какое-то. У меня тоже. Оскар и без того удивился такому его высказыванию и его тону, а Том ещё добавил через коротенькую паузу: - Убери машину, она мешает людям. - Без проблем. Садись, и отъедем. - Я никуда с тобой не поеду. Кто бы знал, чего Тому стоили эти слова, какой болезненный ком встал в горле последом, и как сводило челюсти, но он с первого раза понял страшный посыл Джерри и не намерен был испытывать судьбу. Как бы ни было горько, как бы ни желал обратного, он должен оборвать контакт, отвернуть Оскара от себя как можно скорее. Со стороны его тон, выражение лица и взгляд, которыми старался не выказать истинных чувств, отдавали холодным неприятием. Оскар недоумевающе выгнул брови и произнёс: - Не понял? Что за неожиданная нелюбовь и своеволие? - Не неожиданные, - в который раз удивив, уверенно ответил Том. – Я всё сказал тебе в прошлый раз. Я не хочу тебя видеть, - сказав это, он всё же обошёл машину, чтобы продолжить путь, но и Оскар обошёл её и преградил ему дорогу. - Ну-ка, повтори, что ты там говорил мне в прошлый раз, - также сменив тон на холодный, проговорил Шулейман. - А то у меня что-то картина не складывается: что у тебя в голове щёлкнуло? Том посмотрел на него снизу. Тот его мучил своей навязчивостью, и Том боялся, что может не выдержать, сдаться под напором, потому, собрав волю в кулак и наступив себе на горло, сказал: - Ничего у меня не щёлкнуло. Просто я наконец-то посмотрел иначе на наши отношения, правильно посмотрел, и я больше не хочу этого. Хватит. Я больше не буду мешать тебе наслаждаться жизнью, а ты не мешай мне жить. Дай мне пройти. Оскар словил себя на категорически странном ощущении: за каких-то пять минут он уже устал удивляться, верхний предел достигнут. Но следом за этим пришло вполне вероятное, объясняющее всё предположение: Том вёл себя не в своём духе, не похоже на себя, и в этой непохожести он довольно сильно походил на Джерри, даже отдельные фразы проскальзывали, которые уже слышал. Шулейман сощурился и схватил Тома, который пытался пройти мимо него, за запястье и дёрнул к себе, намеренно до хруста косточек. Джерри догадался, о чём тот думает – он и сам заметил поразительную схожесть обычно совершенно иначе себя ведущего, иначе говорящего Тома с собой, и это грозило неприятностями. Шулейман и в прошлый раз не церемонился и не разменивался на аккуратные методы, а сейчас, судя по тому, что Джерри наблюдал, был настроен куда более решительно и жёстко. Тому от этого могло не поздоровиться в самом прямом смысле этого слова, им обоим могло. Но, как и у большинства ситуаций, у этой тоже были две стороны. Первая – негативная, опасная. А вторая давала шанс, что вмешательство Шулеймана, если оно будет подобно прошлому, даст толчок и повернёт тумблер в обратном направлении. Рисковать здоровьем не хотелось. Но, просчитав все риски и выгоды, Джерри решил всё же не вмешиваться и продолжать просто наблюдать. К тому же сейчас он был бессилен: если влезет, то собьёт Тома и это с большой долей вероятности повлечёт за собой последствия ещё более нежелательные, нежели имеющийся потенциальный риск. Потому оставил Тома в этом бою одного: выбираться или утонуть, решив, что включится только в самом крайнем случае. И между делом испытывал гордость за Тома, хоть своими действиями тот по незнанию и навлёк на них угрозу. Да, Том умел быть и сильным, и находчивым, и мог держать эмоции под контролем, но, увы, только когда дело касалось другого, за самого себя стоять он не умел. - По-моему, нам есть, о чём поговорить, - произнёс Оскар. – И мне абсолютно всё равно, хочешь ты того или нет. - Отпусти! – Том дёрнул удерживаемой им рукой. И затем понизил голос, сказал: - Оскар, вокруг люди. Отпусти меня. Дай мне уйти. Ещё одна подозрительная вещь – довод о том, что на них смотрят, Тома никогда это не волновало. И эта фраза: «Дай мне уйти», она очень походила на завуалированную угрозу: «Если ты отпустишь меня сейчас, никто из нас не пострадает». - Садись в машину, - повторил Шулейман. – Ты прав, нам лучше поговорить тет-а-тет. - Я никуда не буду садиться, я никуда с тобой не пойду, - упрямо твердил Том, борясь с испугом, который волей-неволей накатывал от слишком крепкого, болезненного захвата парня, и совсем другим страхом из-за того, что у него не получается уйти. – Я не хочу тебя больше видеть. Никогда! Том потрясающе показывал уместную в данной ситуации злость, но не такую, какая была свойственна ему, не истерическую, когда думать уже не получается. И он испытывал её – бессильную злость от того, что у него ничего не получается, а время идёт, а Оскар всё крепче вцепляется в него во всех смыслах. Картина разворачивалась та ещё, но никто из её свидетелей не пытался вмешаться. Оскар ещё раз дёрнул Тома за руку, заставив шагнуть ближе, вплотную, и, склонившись к его уху, спросил полушёпотом: - С кем я сейчас говорю? – отстранился и заглянул Тому в глаза, всем своим видом давая понять – лгать бесполезно. Том замер. Сперва не понял, о чём тот, но быстро догадался, и от этого стало ещё хуже. Не знал, доказывать ли себя, назваться ли Джерри – сейчас и на это был готов, или же проигнорировать вопрос и продолжать пытаться уйти, закончить этот разговор. - Тебя это не должно волновать, - ответил, сумев сохранить лицо, смотря в глаза. – Отпусти меня немедленно. - Если назовёшь хоть одну весомую причину, почему я должен это сделать, отпущу. Том глубоко вдохнул, выдохнул и сказал: - Я хочу, чтобы ты навсегда исчез из моей жизни. Оставь меня в покое. - Неубедительно. - Ты мне не нужен. Господи, Тому показалось, что он сам себе нанёс удар этими словами, такой они были отвратительной, ядовитой неправдой. Нужен! Очень нужен! Даже если не нужен в ответ. Но удар оказался двусторонним, и Оскару было абсолютно без разницы, кому принадлежат эти слова. Они слишком напомнили ту прощальную речь Джерри в больничной палате – а ведь он тогда поверил ему, поверил в то, что перед ним Том и что всё это правда. И сейчас задело ещё сильнее, потому что – снова. Шулейман разжал пальцы, отпустив запястье Тома, и этой же рукой ударил ему хлёсткую пощёчину. Голова Тома мотнулась вбок, и он закрыл глаза. Не испугал сам удар, не обожгла нервы насильственная боль, но внутри испытал такую боль, опустошение, что из-под ресниц скатилась невольная слеза. Всего одна, непрерывной влажной линией прочертила путь от глаза до линии челюсти и сорвалась. Том хотел выдавить что-то типа: «Спасибо, что поставил точку» и уйти красиво, но не смог. Открыл глаза, избегая смотреть на парня перед собой и просто молча ушёл. - Мы всё ещё не закончили, - бросил ему вслед Оскар, вновь прислонившись к своей машине. Том крепко зажмурился на мгновение, удерживая себя от того, чтобы обернуться, и ускорил шаг. А после второго оклика, требующего остановиться и вернуться, побежал. Шулейман выматерился, прыгнул за руль и, вырулив на дорогу, поехал за ним. Догнать на авто пешехода совершенно простое и быстрое дело, но Том и не думал останавливаться, а снова преградить ему путь не представлялось возможным, слишком много народа на тротуарах. Потому получалась дурацкая гонка-преследование. Том не додумался забежать в какое-нибудь заведение, но перебегал на соседнюю улицу всякий раз, как представлялась такая возможность, нырял в узкие проходы, куда машине сходу вписаться было не так просто. Устав так гоняться, Оскар, вырулив на очередную новую улицу, решил зажать Тома. Дождался, когда они почти поравняются с въездом во двор, куда Том наверняка должен был свернуть, и вывернул руль влево, чтобы опередить его и загородить ход. Но Том неожиданно решил свернуть в другую сторону, к пешеходному переходу, как раз навстречу машине. Пары метров не могло хватить для того, чтобы успеть среагировать и затормозить, тем более в повороте. Удар. Том отлетел на асфальт, но, словно и не почувствовав ничего, тут же подскочил на ноги и ещё резвее бросился наутёк. Теперь сомнений не осталось – перед ним Том, просто помутнение некое на него ранее нашло, Джерри бы ни в жизни не пошёл на такой манёвр, поскольку невозможно заранее просчитать, насколько сильным будет удар и, соответственно, урон. Вновь крепко выругавшись, Оскар кинул машину и побежал за Томом. Преследование не продлилось долго, всего через двадцать метров Шулейман его догнал и накрепко схватил за шкирку, чтобы не вырвался, разворачивая к себе. Том вырывался, сопротивлялся, кричал своё: «Оставь меня в покое!», пока его футболка с длинными рукавами не осталась в руках Оскара. Тут всё и закончилась: и показная уверенность, и борьба, и стремление оттолкнуть. Том, отступив по инерции, прикрылся руками, загнанно смотря на Шулеймана. - Отдать? – поинтересовался тот, подняв руку с его одеждой и качнув ею. Том кивнул, протянул ладонь, но так, чтобы не убирать руки от груди. Оскар отдал ему футболку без вопросов и игр и, когда Том надел её, сказал, указав кивком в сторону брошенного автомобиля: - Пошли в машину. - Оскар… - всё же попытался возразить Том, но очень слабо, и тот не дал ему договорить: - Садись в машину, - повторил чётко. – Мне всё равно, сделаешь ты это добровольно или мне придётся тащить тебя силой или нести туда. А если снова побежишь, за тобой потом придут мои люди и приведут тебя ко мне. Мы всё равно поговорим. Том никогда прежде не видел его таким: серьёзно, жёстко целеустремлённым, что подавляло сильнее криков и рукоприкладства. Он сглотнул и послушно пошёл к машине, сел на переднее пассажирское, зажав ладони между бёдер и смотря вниз. Оскар занял своё кресло через секунду и, хлопнув дверцей, устремил на него выжидающий взгляд. - И что это такое было? Я за тобой, можно сказать, бегаю, в конце так вообще буквально, а ты нос воротишь? Ты? Объяснишь как-то своё поведение? - Оскар, прошу, оставь меня в покое, - попытался Том вернуться к своей линии, но так, как до этого, уже не получалось. Слова звучали жалко, надломлено. Шулейман дёрнул его за плечо, поворачивая к себе. Том мельком взглянул на него и испуганно, и в высшей степени растерянно и отвёл взгляд. - Оскар, прошу… - На меня смотри, - Оскар схватил его за подбородок, поворачивая лицо к себе. На это Том не смог не среагировать, не успел подумать, что, может, стоило: ударил парня по руке: - Не делай так! - Так-то лучше, - неожиданно усмехнулся Шулейман. – А то заладил: «Оставь меня, уходи, видеть не хочу…». Теперь рассказывай, что это был за приступ аномальной и тупой гордыни и независимости и чем он обусловлен? - Оскар, это правда, я хочу, чтобы ты ушёл. - Мы сейчас не на твоей территории, чтобы ты мог требовать этого или просить. - Я говорю о своей жизни, я хочу, чтобы тебя в ней не было. - С чего бы это? – Оскар выгнул бровь. Казалось, что слова Тома его совсем не задевали и не трогали. Уже. Том открыл рот, но вместо ответа получился вдох, а слова совсем не получались. Он не знал, что такого сказать, чтобы убрать от себя Оскара и при этом не ругаться, не обижать, поскольку повторить был не в силах, да и не сработал такой подход. - Оскар, я не знаю, как это объяснить, просто поверь мне, пожалуйста, и послушай. Сейчас ты должен уйти. - Уже сейчас, а не в принципе? Что ж, прогресс налицо. А по причинам что? - Мне нужно подумать. - Это причина? Или это тебе сейчас нужно подумать? Когда ты уже научишься нормально изъясняться? Ладно, не суть, отвечай. Том подумал пару секунд и сказал: - Да, это причина – мне нужно подумать. О своей жизни и в общем… Очень нужно. А ты меня будешь отвлекать от этого, - втянулся и заговорил увереннее. – Потому я прошу тебя не появляться в моей жизни и оставить в покое, дать мне это время, иначе ничего так и не изменится, а я очень хочу, чтобы изменилось, хочу осмыслить всё. «Что я несу?». - Время тебе надо, значит? – переспросил Шулейман, не сводя с него по-прежнему пытливого взгляда. – И сколько же? - Я не знаю. - Если ты даже с этим не можешь определиться, как же ты будешь переосмысливать всё и менять? - Три месяца, - выпалил Том, так и избегая смотреть на него. – Мне нужно три месяца. Сказал первое, что всплыло в голове, тот срок, после которого на днях думал, что всё оборвётся. - Три месяца? – переспросил Оскар. - Да. Пожалуйста, не приходи, не звони и никак иначе не связывайся со мной на протяжении этого срока. Потом я сам тебя найду. Шулейман побарабанил пальцами по рулю и сказал: - Что ж, я согласен. Не уверен, правда, что захочу тебя видеть через три месяца, но позвонить позвоню. А сейчас подвезу тебя, пристегнись. Том кивнул, думая о том, что же он будет делать, когда иссякнут эти три месяца. Куда ему бежать, где прятаться, чтобы Оскар его не нашёл и не подвергся опасности? Он готов был на всё, только бы уберечь его, но что он мог сделать? Отчего-то знал, что не сумеет пропасть так, чтобы наверняка – и ведь не знал о словах Шулеймана, что при желании он найдёт его в любой точке земного шара, это было другое. Он никуда не денется, потому что на самом деле не хочет деваться, не хочет рвать эту связь, какой бы она ни была. Но что делать, когда выйдет время? Может, попробовать договориться с Джерри? Это же должно быть возможно? Джерри не нашлось места в двухместном автомобиле – не на колени же к Тому должен был сесть? Но и на расстоянии чувствовал ход его мыслей и улыбался ему. Мило и так глупо казалось со стороны, что он так переживает за Оскара. Но, главное, что пусть пока полумыслью, но Том задумался о конструктивном контакте, допустил такой вариант. Встреча с Шулеймаманом, не сулившая ничего хорошего, неожиданно дала весьма положительный результат. «Странный ты человек, вроде бы вредитель, - проговорил про себя Джерри, обращаясь к горе-доку, - но и пользы от тебя немало». И сегодняшнее поведение Шулеймана очень ярко показало, что он не просто привязан – он не может без Тома, пусть, видимо, и не понимает пока этого сам. А значит, из него точно получится свить ту верёвку, которая им необходима. - Как нога? – спросил Оскар, взглянув на Тома. - А? - Нога как, спрашиваю. Я на тебя наехал, если ты вдруг не заметил. - Всё в порядке. – Том для верности согнул-разогнул ногу, на которую пришёлся удар. – Бедро только немного болит. Шулейман подвёз Тома до дома и подниматься с ним не стал. Сразу за порогом Тома встречал Джерри и, когда тот закрыл дверь и начал разуваться, сдержанно похвалил: - Ты отлично держался. Молодец. Том коротко кивнул, сильно закусив губу, и, сняв второй ботинок, ушёл к себе в спальню.