Том против Джерри

Слушай, я расскажу тебе сказку. Смотри, я открываю книгу. Вижу, как ты глядишь с опаской, Сейчас захлебнёшься криком. Буквы на этих страницах живые, Куклы на этих картинках мёртвые. Провалы глазниц пустые, Слова на устах чёрствые. Не отворачивайся, смотри... Ты же этого хочешь. Слёзы свои с лица сотри. Просто спокойной ночи. Atakama, Колыбельная©

Джерри зашёл к Тому вечером того же дня, когда случилась негаданная встреча с Шулейманом. Стучать не стал, но, открыв дверь, задержался по ту её сторону, за небольшим проёмом, наблюдая реакцию того на вторжение. Реакции не было, Том, как сидел на краю кровати, смотря вниз, так и остался сидеть, не шелохнувшись, может, не услышав. Не в телефон или ещё куда-то смотрел, а просто вниз, что со стороны смотрелось тяжело, нагнетало, но Джерри пришёл не для того, чтобы его жалеть. - Том, хочешь узнать, что нужно сделать, чтобы всё это закончилось? Том вскинул голову. Ничего не ответил, но за первым удивлением и недоверием читалось ясное: «Конечно хочу!». Джерри рассчитывал на вербальный ответ, но и такой его вполне удовлетворил, главное – в глазах Тома загорелся осторожный, но сильный интерес. Оставалось одно – сказать главное, то, пленником чего был, пленниками чего были оба. Но Джерри решил не выдавать Тому сразу ответ в окончательном виде, а попробовать всё же развести его на диалог. Подошёл и тоже присел на край кровати, подогнув под себя одну ногу. Том снова опустил голову, но неотрывно следил за ним исподлобья. Джерри чувствовал, что сердце у того забилось чаще, мощнее, обычная реакция. Что бы Том ни показывал внешне, как бы ни держал себя, но внутри – в глубине груди, куда загнал их, испытывал всё те же страх, неприятие и ненависть. Не выдержав его долгого, спокойного, словно испытывающего взгляда, Том всё-таки поднял голову, также смотря теперь прямо. Но его взгляд от этого не изменился, в нём таилась всё та же затаённая гремучая смесь чувств, в которой теперь, при такой близости, превалировал страх. Джерри склонил голову набок, продолжая молча смотреть на Тома. Собирался не затягивать, не играть, но просто не мог удержаться от этой испытывающей игры. Если сначала Том был в целом спокоен, то через полминуты глаза его забегали. Он не выдержал молчания первым. - Чего ты хочешь? – спросил, быстро и беспорядочно скользя взглядом по лицу Джерри и всё равно не видя предельно очевидного – что у того его лицо. Отгораживался от этого непроницаемой, непробиваемой стеной. - Поговорить. - О чём? - О том, как нам спастись. Том непонимающе и недоверчиво нахмурился. В это не верилось правильно, это входило в противоречие с его образом и Джерри, и происходящего: проклятие говорит о спасении для них? Каком спасении? Джерри, не получив ответной реплики, но прочитав вопрос в его глазах, добавил: - Ты правильно понял то, о чём я говорил с самого начала, и сейчас я всё ещё об этом: о том, как нам прекратить наше мучительное сосуществование. В глаза Тома вернулся интерес и стал сильнее, оттеснив даже страх. Джерри помолчал, облизнул губы и заговорил снова: - Я знаю, как нам этого добиться. На самом деле, это очень просто – раз, и всё закончится. Том тоже облизал губы. Во взгляде его горел уже не интерес, а крепкое любопытство на грани решительности вперемешку с надеждой – почти уверенностью, которую вселило обещание избавления. Но он не спрашивал, не мог переступить через что-то в себе. - Просто? – только и смог переспросить Том, а следом спросил: - Почему ты об этом говоришь? - Конечно, я же чудовище, как я могу делать хорошие вещи? – со смешком произнёс Джерри. Не удержался. Всё-таки не умел он быть отъявленным гадом, с другими мог, для кого-то, верно, и являлся именно таким – холодной расчётливой тварью, но не с Томом. К нему он испытывал то, что старший брат испытывает по отношению к младшему, и не мог заставить себя убивать всё холодом, когда без этого можно было обойтись. Тем более сейчас он мог позволить себе выйти из роли: между ними установилась нить взаимодействия, диалог с обоюдным включением сторон. Не могло быть гарантий, что эта нить продержится долго, но прямо сейчас она была довольно крепка, сейчас Том не собирался сбегать, и держал его не страх. - Я не такое чудовище, как ты думаешь, - уже серьёзно сказал Джерри. В глазах Тома вспыхнуло огнём то самое, что мешало Джерри больше всего, - отторжение, и он напряжённо произнёс: - Ты убийца. - Да, я убивал. Но ты ничего не знаешь о моих мотивах, а они у меня были, уж поверь, - спокойно ответил Джерри и тут же сменил тему, чтобы не дать Тому сорваться слишком быстро: - Но не будем сейчас об этом. У нас ведь есть куда более интересная и важная тема? – он пытливо и проникновенно заглянул в глаза Тому и добавил через паузу: - Так ведь? Том чуть было не повёлся на уловку, почти открыл рот, чтобы ответить: «Да», но удержался, спохватился. Но внимание его Джерри всё равно снова зацепил и увёл в прежнее направление. - Почему ты молчишь? – с тёплой, снисходительной полуулыбкой и всё той же проникновенностью во взгляде обратился к нему Джерри. Том посмотрел на него ещё две секунды и затем отвёл глаза в сторону, нахмурился несильно, впадая в ту свою задумчивость, в которой нет ничего конкретного. Сам не знал, почему молчит, не может выдавить из себя ничего даже сейчас, когда зацепило – зацепился, загорелся. Наверное, потому, что слишком силён был внутренний барьер. Или потому, что, хоть истово, как умел только он, поверил, всё равно в глубине себя не верил в то, что спасение может прийти – что спасение может прийти от того, кто и был проклятием и крестом. - Думаешь, мне нравится то, что происходит с нами? – вновь заговорил Джерри и, не дожидаясь ответа, которого и не было смысла ждать, со вздохом продолжил: - Нет, не нравится. Я тоже мучаюсь от этого. Я очень хочу, чтобы это закончилось. Ради этого я живу. Понимал, что рискует, открывая Тому душу – показывая слабость, но, раз и Том приоткрыл свои створки, на этот риск стоило пойти. Том недоумевающе посмотрел на него. - Но мы в силах положить этому конец: освободиться, исцелиться. И я знаю – как. - Как? – шёпотом спросил Том. Джерри позволил себе всего мгновение на роздых – вот он, момент истины. И ответил: - Ты должен убить их – тех четырёх, кто истязали тебя в подвале и бросили в нём умирать. У Тома округлились глаза, и лицо изломилось от запредельного, холодящего кровь шока. Джерри добавил: - Если ты убьёшь их, то избавишься от меня, как и мечтал, не будет больше расщепления. Я научу тебя всему необходимому и помогу на всех этапах. Том размыкал губы и снова смыкал, не в силах даже вдохнуть, не то что сказать. И, наконец обретя дар речи, вскочил с кровати: - Нет! - Подумай ещё раз, - спокойно ответил Джерри, чуть повернувшись, чтобы снова смотреть прямо на него. – Разве ты не хочешь быть здоровым, не хочешь покоя? - Я не буду этого делать! - Если не сделаешь ты, это сделаю я, - Джерри тоже поднялся на ноги и сложил руки на груди. – Я шёл к этому с самого начала, с четырнадцати лет, и в последний раз почти достиг цели. Мне не хватило всего… - он изогнул губы в глумливой, жёсткой ухмылке, - месяцев трёх. - Этого не будет, - Том мотнул головой, отступил. – Я так и знал. Ты чудовище. Ты… Ты убийца! - Я всего лишь стремлюсь к тому, чтобы у нас всё было хорошо, и знаю, как к этому прийти. Я – призван спасти тебя от кошмара, с которым ты был не в силах справиться и по-прежнему не можешь этого. Всё просто: они нас раскололи, и только их смерть срастит этот раскол, поскольку в нём более не будет смысла. Ещё проще говоря – только их смерть избавит нас друг от друга. - Это неправда. - Правда, Том. Смысл мне лгать об этом? Можешь придумать хоть одну причину? - Не нужны никакие причины, - Том снова мотнул головой, нахмурился. – Ты лжец, ты всегда врёшь. - Справедливое замечание. Хотя и в данном случае ты совсем ничего не знаешь о причинах моего поведения. - Ты – чудовище. Вот причина. Том хотел уйти, но Джерри сделал шаг в сторону, становясь у него на пути. - Нет, Том, задержись. Мы не договорили. - Если ты думаешь, что я тебя послушаю… - Том зло сощурился, чего в принципе никогда не делал. Джерри оборвал его: - Ты меня уже послушал. Осталось только поверить и принять. - Никогда. - Значит, ты хочешь, чтобы всё оставалось так, как есть? Том задумался на пару секунд и уверенно тряхнул головой: - Я пойду лечиться. Я пойду, - повторил и направился к двери. Джерри развернулся вслед за ним и сказал: - Ты можешь пойти лечиться, можешь убить на лечение целые года, но это ничего не изменит. Только ты сам можешь себя спасти. Или я могу. Он выдержал паузу и продолжил: - Представь на секунду, как это будет: всю жизнь мы будем меняться, ты будешь терять года и не сможешь нормально жить. До самого конца, пока не умрёшь. Том остановился, взявшись уже за дверную ручку, но не открыл дверь. Болезненно, горько хмурился и кривил губы, и бегал глазами, потому что – да, он представил себе эту жизнь – целую жизнь, сотканную из страха, мучений, подвешенности и неуверенности в завтрашнем дне. Жизнь, которая не будет принадлежать ему полностью, как не принадлежит уже давно, и в которой будет бесконечно расплачиваться за чужие поступки и пытаться втянуться после очередного выпавшего периода. Пока не умрёт. Так и не пожив нормально. - Разве ты этого хочешь? – спросил Джерри ему в спину. Том тяжело, болезненно вдохнул и уже не так твёрдо, с глухим оттенком обречённости повторил: - Я пойду лечиться. Я буду. - Глупый, - Джерри беззвучно мимолётно усмехнулся и подошёл к Тому, прислонился спиной к двери, предупреждая попытку всё-таки сбежать и смотря на него. – Скажи лучше, что ты просто не хочешь убивать их. Не можешь этого сделать. - Да, не хочу. И не могу. Никогда. - Прекрасно. Но ты согласен с тем, что такая жизнь ужасна? - Да. - И ты хочешь нормальной жизни? - Да. Но… - Шшш, - Джерри приложил палец к губам Тома. – Я понял с первого раза. Помню: ты не собираешься меня слушать и марать руки в крови. Том изломил брови, в глазах его отражалось недоумение: он не понимал, к чему клонит Джерри. Тот продолжил: - Но мы всё равно должны это сделать: кто-то из нас должен, иначе никак. - Я понял, чего ты добиваешься, - Том мотнул головой и отступил от него на шаг. – Ты хочешь, чтобы я стал таким, как ты: убийцей, монстром. Но ты всего лишь моё сумасшествие, не более того, и я не стану идти у тебя на поводу. Ни за что. Оставь меня в покое. Уходи. - Я буду с тобой до тех пор, пока ты во мне нуждаешься, - повторил Джерри то, что уже не раз говорил, но Том отказывался это слышать и понимать. – А нуждаться во мне ты будешь до тех пор, пока не завершится цикл, пока будут живы те, перед кем ты был слишком слаб, чтобы выкарабкаться самостоятельно. Я – твоя сила, твой щит, и я не уйду, пока кошмар не будут побеждён, и ни одно лекарство или какое-либо другое вмешательство меня не вытравит и не излечит тебя, не тешь себя иллюзиями, Котёнок. Он говорил правду, страшную, неумолимую правду. Не вина горе-дока, что Тома не долечили – никто бы не смог вылечить и не сможет, пока не будет устранена причина раскола. В противном случае Джерри бы не искал тех ублюдков, он не испытывал к ним такой ненависти, какая толкает на убийство, уничтожение, но иного варианта и выхода не было. Их жизни против их с Томом жизни. Для Джерри выбор был очевиден. Тем более со своей стороны он не мог принять другой. Том слушал его и не верил, не верил потому, что даже лиц своих насильников и истязателей не помнил, ему было на них всё ровно, он не желал ни отмщения, ни вспоминать. Не могло от них так многое зависеть, не могло всё крутиться вокруг них. Но внутри что-то помимо воли, просачиваясь сквозь все иные чувства и мысли сжималось, необъяснимо веря, чувствуя – это правда. Джерри не зря старался, по шажкам подбираясь ближе к Тому и ходя вокруг него кругами, между ними всё же установилась некая двусторонняя связь, и Том мог ощутить то самое важное, глубинное и первостепенное, что связывало их неразрывным узлом, но не давало слиться. - Но если ты не хочешь спасаться, - снова заговорил Джерри через непродолжительную паузу, - выход есть. Уступи мне место. Я сделаю то, что должен, и всё закончится. Я позабочусь о нашей жизни, у меня, как видишь, получается. А ты в таком случае не умрёшь и не исчезнешь совсем, ты останешься внутри меня, - приложил ладонь к сердцу, - но уже никогда больше не будешь страдать. Тебе нужно всего лишь осознанно и без сомнений отказаться от жизни в мою пользу. - Что? – выдохнул-пискнул Том. Теперь ему стало страшно. И это был другой страх, ни на что не похожий – леденящий, сразу овладевший душой, не затрагивая тело. - Отдай мне жизнь, уступи ведущее место. Подумай сам – это наилучший вариант. Ты сам сотни раз уже думал и чувствовал, что устал мучиться, не можешь больше и не хочешь, что эта жизнь не для тебя, поскольку у тебя ничего в ней не получается. Так что тебе терять? Ты всё равно будешь жить, но в безопасном качестве. А я позабочусь о нашем теле и том, чтобы в нашей жизни всё сложилось исключительно благополучно. Выйдя из ледяного онемения, Том, взмахнув руками, воскликнул: - Нет! – и быстро отошёл подальше, к кровати. - Почему нет? – спокойно поинтересовался Джерри, последовав за ним. - Потому что я не отдам свою жизнь! Тебе так точно не отдам! Ты чудовище! Я лучше умру, чем позволю жить тебе! - Да, я помню, - поджав губы, Джерри мимолётно коснулся виднеющегося в вырезе шрама. – Но я могу нас спасти, привести к объединению. И я могу обеспечить достойную жизнь, а не… - он чуть скривил губы и указал раскрытой ладонью на Тома, - то, что делаешь ты. - Это моя жизнь, и ты не имеешь к ней никакого отношения. - Не скажи. Это – наша жизнь, общая, и я имею на неё не меньшие права, чем ты. - Ты не имеешь на неё никакого права! – вновь взвился, всплеснул руками Том. – Я человек! А ты всего лишь альтер-личность, ошмёток психики! - Поднатаскался всё-таки, читая оставленные мной материалы? – Джерри улыбнулся, склонив голову набок, но жутковато как-то, недобро. – Или от небезызвестного горе-доктора набрался? Во всяком случае, правильно говорить не «ошмёток психики», а «осколок личности». Но в нашем случае и это не совсем верно. Том замялся, переваривая сложное высказывание того, и затем снова сорвался на крик: - Да, ты не часть меня, между нами ничего общего! И не надо меня учить! Не понимаю, что у тебя за любовь к психиатрии, но мне это и не интересно! И даже если представить, что я бы согласился уступить тебе место, как ты можешь жить вместо меня?! Ты не настоящий! - Я прекрасно жил вместо тебя на протяжении семи лет. Жаль, что не подряд. - Ты крал у меня это время! Ты меня подменял! Но как ты можешь остаться насовсем?! Не можешь! Ты не настоящий! – упрямо твердил своё Том, забыв и о страхе, и о том, что во избежание неприятностей не хотел злить своё наваждение. Как и всегда, он не выдержал долго, прорвало плотину, сорвав все предупредительные заслоны разума. Как Джерри и предполагал. Джерри ответил ему: - Я не менее настоящий, чем ты. - Это ничего не меняет! – Том махнул рукой, имею в виду и квартиру, и всё то, что Джерри нажил и чем оброс за прошедшие три года. - Да, ты прав, то, что я гораздо успешнее справляюсь с жизнью, и то, что меня, а не тебя, знают, действительно не доказывает, что я могу и имею право навсегда занять твоё место. Но есть ещё кое-что. - Ты не настоящий, - Том качнул головой, дёрнул губами в подобии нервной улыбки. – Этого ничто не изменит. - Ничего и не нужно менять. Том, ты считаешься истиной личностью, но это не совсем так. Я был раньше тебя. - Что? – злость выбило вместе с дыханием, такое заявление не могло не остудить. - Я существовал ещё до того, как сформировался ты, твоя личность, - более развёрнуто повторил Джерри. - Этого не может быть. Ты появился, когда мне было четырнадцать лет. - Тогда я впервые вышел наружу, но был я задолго до того. Это сложно объяснить простыми и понятными словами, но я попробую. В большинстве своём главенствует мнение, что человеческая личность – это прижизненное образование, то есть она образовывается и развивается только во время жизни человека и зависит от его окружения, жизненных условий и прочих внешних факторов. Но есть и те черты, образующие личность, которыми человек наделён с самого начала, с рождения, и которые проявляются уже в самом раннем возрасте, это темперамент, склонности, способности… Все твои изначальные черты шли в разрез с тем, каким был тот Том, родной сын Феликса, и Феликс задавливал их в тебе, воспитывал другие, но они никуда не исчезли, они ушли вовнутрь, закапсулировались, можно сказать. И впоследствии все они нашли воплощение во мне, когда я от тебя отделился. Таким образом, я – это ты, тот ты, кем ты мог и должен был стать, но тебе этого не позволили. - Этого не может быть, - ослабшим, срывающимся голосом проговорил Том. – Я… Я не понимаю. Но это не правда. Ты не я. Так не бывает. Джерри попробовал объяснить иначе. - Как думаешь, почему ты левша, а я правша? – произнёс и поднял нужную, правую, руку. Том нахмурился, чуть мотнул головой, но сам себе. Свёл брови ещё сильнее и устремил на Джерри непонимающий, недоверчивый взгляд. - Ответь, пожалуйста, - сказал Джерри. - Попробуй поразмышлять, вслух, желательно. Почему у тебя левая рука ведущая, а у меня правая? - Потому что мы противоположности, - не слишком уверенно ответил Том. - Это тоже имеет место быть, - согласился Джерри. – Но в первую очередь это так, потому что – ты на самом деле правша. - Нет, я не правша. Я всю жизнь пишу и всё делаю левой рукой. - Это ты так думаешь. Феликс начал переучивать тебя очень рано, как только начала весомо проявляться твоя праворукость, и уже к пяти годам от неё не осталось и следа. Потому ты вряд ли можешь что-то помнить. Но у меня есть другой пример. – Джерри подошёл близко к Тому и начал обходить по кругу, говоря: - Если ты вдруг не знаешь, я отлично рисую, ты сможешь убедиться в этом, если посмотришь мои работы. Как думаешь, почему так? Сразу поняв, к чему это, Том крутанул головой: - Я не умею рисовать, совсем. Сколько себя помню, я никогда этого не делал. - Конечно не помнишь. Феликс постарался на славу, убивая в тебе художника. Его сын был техником и умел рисовать лишь чертежи и прочие сухие вещи, а ты был другим. Ты был именно художником, причём весьма талантливым, тянущимся к прекрасному и находящим его везде. Будучи совсем маленьким ребёнком, ты рисовал и для взрослого прекрасные портреты и пейзажи, и они получались у тебя на удивление легко, быстро. - Этого не было. Я ничего такого не помню. - Вспомни. – Джерри продолжал ходить вокруг него, говоря приглушённо, вынимая душу. – Вспомни, как Феликс отбирал у тебя яркие карандаши и фломастеры, говорил, что ты не должен так делать – так и такое рисовать, а ты плакал, кричал, тянул руки, но он был непреклонен. Тебе было четыре года. Таких случаев было много. Со временем ты начал прятаться от него, а потом просто перестал рисовать, чтобы не расстраивать его, и забыл об этом. Это ушло внутрь, ко мне. Том стоял побледневший, с подрагивающими веками и направленным непонятно куда, не видящим комнаты взглядом, не чувствуя пола под ногами. На глаза набежали слёзы, и горло сдавило до боли, почти до невозможности дышать. Это было как очень профессиональная, но массированная психоаналитическая работа, выворачивающая нутром наружу, показывающая истоки. Как направленное, очень точное разрезание скальпелем всех слоёв, в которые была надёжно закутана глубинная, голая, самая первая суть, о которой и не догадывался и никогда не должен был узнать, поскольку она, в отличие от той, страшной памяти, не значила так много. Не должен был узнать, если бы суть сама не заговорила с ним чужими устами. И он действительно вспомнил, видел в голове это горькую, несправедливую картину: он плачет и просто хочет рисовать, не понимает, почему нельзя, а папа-Феликс говорит: «Ты не должен этого делать, это неправильно»… «Томми, не расстраивай меня»… «Томми, просто послушай меня и поверь…»… Том моргнул, и слёзы пролились, пробежали по щекам. Джерри не останавливался: - А помнишь, как ты увидел по телевизору фортепианный концерт и загорелся идеей научиться играть? Это не продлилось долго, поскольку Феликс сразу сказал «нет» и пресёк твоё устремление, а попробовать у тебя не было возможности. Как ты и знаешь, и видел и слышал, я играю. Некоторые говорят, что я делаю это виртуозно. Том дёрнул пальцами опущенной вдоль тела руки, бессознательно повторяя то движение, которое проделывал в детстве, перебирая пальцами по столу в своей комнате и представляя, что играет на пианино. Не помнил, не всплыло воспоминание-картинка, но верил. Уже верил всему. Слушал Джерри и молчал. Его голос словно вогнал в некий транс и слова достигали самой сердцевины, трогали там – как мягкие, умелые ладони, будили, вынимали и показывали глазам, самой душе. - …Его сын был флегматиком, и он растил тебя таким же: спокойным, уравновешенным, тихим и непроблемным мальчиком. Ты и сам о себе так думаешь, привык думать. Но ты явная смесь холерика и меланхолика. Это – твой истинный темперамент, то единственное, что не передалось мне, я как раз флегматик. Потому не передалось, что в тебе подлинный темперамент не удалось задавить полностью, это невозможно. Он всё равно проявляется: в том, как ты взрываешься, в твоей склонности к унынию, отходчивости… Тома не держали ноги, но он почему-то продолжал стоять, и слёзы уже не лились. Он был полностью во власти льющейся в уши, окутывающей речи. - …Я был в тебе с самого начала, формировался, а после известных событий, с которыми ты был не в силах справиться, психика призвала меня в помощь: полностью отделила от тебя и позволила выйти наружу. Таким образом, - вновь подытожил Джерри, - мы не части целого, мы – одно целое, разделённое надвое, но всё равно остающееся таковым, один человек в двух разных вариантах. Потому тело и жизнь принадлежат нам обоим, и нет большой разницы, чьё сознание останется в итоге. Важно то – что это сознание сможет дать телу, и чтобы сросся раскол. Подумай над этим, Том: стоит ли противостоять мне, если я борюсь за наше благо? Джерри впервые за время своего монолога заглянул Тому в глаза и, продлив этот контакт пару мгновений и ничего более не сказав, вышел. Том остался опустошённый, беззащитно, предельно раскрытый, разобранный – как пациент на столе хирурга, которого вскрыли от горла до паха, а зашивать не стали. Хоть своими руками всё собирай и запихивай обратно и пытайся снова собрать костяную клетку, но на это не было сил. Не было мыслей – внятных, отдельных, сплошной поток ватного тумана. Сел на край кровати, всё тем же невидящим взглядом глядя непонятно куда. Он поверил всему, понимал, но одновременно с этим не верил, не мог поверить. Механизм отрицания снова проснулся и начинал молотить, разгоняя туман оглушения правдой, истиной, и из него выплыли самые жуткие, главные слова: «Выход один – убить их». Снова подрагивали веки, словно хотел моргнуть, но не мог сомкнуть их полностью. Нет, страшно не было – нет такого слова, каким можно ёмко описать его чувства в данный момент, его состояние. Это даже не отчаяние – это нечто на несколько уровней выше, более полное, глухое. В голове проплывали отрывки прошедшего разговора и снова и снова упирались в то самое – смерть. Смерть двуликую, вариативную, но от того ещё более пугающую и непонятную: отдай жизнь, отними жизни… Нет, с таким безумием ему точно не справиться. Только если прописаться в больнице и жить под щитом сильнодействующих, отупляющих препаратов, чтобы чудовище к нему не пробилось. До самого конца. От этой мысли, от того, что живо представил себе эту жизнь – целую жизнь в больнице, в горле встал режущий ком. Он не хочет такой жизни, не хочет не-жизни в больничных застенках без надежды и просвета, с собственным пониманием и принятием: «Я отсюда не выйду», навсегда, на личную вечность. Он же так и не успел пожить. Но и так он не мог, это оказалось слишком тяжело, мучительно и прогрессировало. Не был уверен, сколько ещё продержится. А за предполагаемым сломом в будущем не было ответа на вопрос «что дальше?», за ним простиралась пустота неизвестности и толика понимания: «Я проиграю, потеряю свою жизнь». Том склонился вперёд и уронил лицо в ладони. Джерри пришёл к нему снова, когда Том уже был в постели и засыпал. Лёг сзади, близко, касаясь, и зашептал над ухом: - А знаешь, Том, я ведь не обманул тебя в самом начале, я действительно отношусь к тебе как к своему младшему брату-близнецу. И ввиду того, что я тебе осветил сегодня, это очень верно – ты младший по отношению ко мне. Договорив, потянулся и поцеловал Тома в щёку, продолжено прижался к ней горячими губами. Том замер на несколько секунд, перестав дышать, а затем взбрыкнул, рванулся от него и сел, вмиг задышав шумно, гневно. Но Джерри уже поднялся с кровати и следовал к двери, обернулся у порога: - Спокойной ночи, Котёнок. Том схватил подушку и швырнул в него – она ударилась в закрывшуюся дверь. А после упал обратно на постель и, вжавшись лицом во вторую подушку и вцепившись в неё пальцами, закричал что было сил.