Том против Джерри

Тихий ужас раздирает в клочья, Ничто не устоит перед этой ночью. Быть честным до конца с самим собой Так страшно, но это выбор твой. Atakama, Выбор твой©

Незрима та грань, что отделяет мирный сон-небытиё от кошмара. Взорвалось ночное умиротворение, взорвалось сознание, раскололось, словно орех, раскрылось, принимая ударную волну и выпуская наружу всё то, что таилось в самой глуби, надёжно удерживаемо до сего момента и изолированное. Черепную коробку затопило лавиной звуков, красок, ощущений, и из неё вырвалось первое оформленное, неумолимо правдивое до каждой детали воспоминание, затапливая собой всё, отменяя реальность по ту сторону сна. Глухой, окутывающий сырым холодом подвал – тот самый подвал, его персональный склеп. Он сидит, привалившись спиной к стене, с задранной кверху, вывернутой немного левой рукой, не ощущая ни неудобства, ни ноюще-болезненного онемения конечности. Ждёт. Просто ждёт, отсутствующим взглядом смотря в голый каменный пол, что местами в чёрных, уже совсем не похожих на кровь пятнах его крови. Ему ничего не остаётся, кроме как ждать, когда Они придут. Мучит жажда. Господи, как же хочется пить. Пересохло не только во рту, а, кажется, до самого желудка. Щелчок замка, низкий гул тяжёлой двери. Пришли. В руках одного бутылочка воды, маленькая, но столь желанная и необходимая. Господи, как же хочется пить… Но воду нужно заслужить. Том смотрит на них и молчит в ответ на все реплики, обращённые и ему, и друг другу, не понимая половины сказанного. В ушах гудит. Чужие руки тянут наверх и переворачивают. Том, стоя на коленях, сам упирается ладонями в пол. Чужие ладони на бёдрах, крепко держат. Почти не больно… Нет, больно, очень больно! Том до крови закусил губу и зажмурился, непроизвольно сжимаясь, насколько повреждённые мышцы вообще способны на это. Толчок, толчок, толчок… Голоса словно издалека. Сознание плывёт, утягивает в темноту. Темнота, спасительная темнота, в которой нет ничего, нет ощущений. Но отчего-то не отключился полностью и бесповоротно, чего так хотелось – что угодно, только бы это закончилось. Кто-то с ноги бьёт в бок, кто-то, нежнее, по лицу, приводя в чувства. Том измученно открыл глаза, видя перед собой сидящего на корточках Шейха, рядом ругается кудрявый. Его снова переворачивают, возвращают в нужную позу. - Нет, не надо, прошу… Нет! – вместе с резким, одним движением и до упора проникновением голос сорвался в надтреснутый крик и стих. Толчок, толчок, толчок… Один насильник, второй, третий… Откуда только берутся слёзы? Больно, как же больно! Воду заслужил, только уже было не до неё – слишком мерзко, слишком больно. Горло сдавило истерикой удушающей, почти немой, сводящей гортань истерикой, выжимая оставшуюся влагу из организма. Том жался к холодной стене, перебирая босыми ступнями по полу, словно пытаясь – дальше, дальше от них, закрывался руками и коленями, постоянно перемещая трусящиеся руки. Снова не слышал, что ему говорят. Удар. Успокоился. И только когда его оставили в одиночестве, заперев снаружи, когда воцарилась темнота, Том, вцепившись пальцами в цепь, отчаянно, надрывно, скрипуче закричал, настолько громко, насколько мог. Не звал на помощь, не клял своих истязателей, просто кричал. Дверь открылась, торопливые шаги по лестнице, достаточно широкий, дергано бегущий по полу луч фонаря во тьме – свет не зажгли. - Заткнись! – рявкнул кудрявый и с отмаха ударил мыском ботинка ему под правые рёбра. - Что тут у вас? – спросил голубоглазый, также зайдя в подвал и включив свет. - Да ноет! Бесит, сука! – ответив другу, кудрявый повернулся обратно к Тому и снова ударил, в живот. - Полегче, - голубоглазый подошёл к нему и придержал; остальные тоже спустились. – А то окочурится раньше времени. Том сидел, скрючившись, завалившись на бок, насколько позволяли оковы, и даже дышать не мог от побоев, наслоивших новую, другую боль на и так никогда не стихающую полностью боль, разливших огонь в брюшной полости. От резкого рывка, когда упал от первого удара, металл врезался в израненное запястье, и по руке поползли капли свежей крови. Пока товарищи спорили, Азиат задумчиво разглядывал Тома и, почесав нос, сказал: - Я, наверное, останусь. Голубоглазый расплылся в понимающей улыбке и потрепал Тома по волосам, после чего произнёс: - Мы потом тоже ещё зайдём. А пока – по пиву? – окинул взглядом двух других товарищей. Том слышал, Том всё слышал и понимал: сейчас снова будут насиловать. Когда с ним остался только Азиат и неспешно направился к нему, Том, так и сидя с закрытыми глазами, уронив голову, хотел попросить, чтобы тот его убил. Просто убил, как угодно, он больше не мог этого выносить. Но не смог вымолвить эти слова, поскольку на самом деле не хотел умирать, несмотря ни на что, непонятно как, но внутри ещё теплилось, билось желание жить – выжить. И не было смысла просить, сколько молил, но его никто не слушал. Азиат ограничился одним заходом и после того оставил его в темноте. Том снова сидел, привалившись к стене, отсутствующим взглядом глядя во тьму, и слушал едва-едва-едва доносящиеся до него звуки чужого шумного веселья. Знал – это ещё не конец, будет ещё. Разогревшись спиртным, мужчины вернулись. Окончательно оставили Тома только около двух ночи, всё же немного напоив перед тем. Подвал вновь погрузился в кромешную темноту. Том словно со стороны слышал свой истошный крик, не во сне – наяву, но он не помог проснуться. А это был всего лишь один эпизод, один день, и они сменяли друг друга, тянулись, продолжались… В изменённом времени день ада проносился за минуты, но кошмар тянулся бесконечно, оживал и окутывал в уродливо исконном виде, в том виде, в каком был пережит, без малейшего смягчения. Звуки и полное отсутствие звуков. Вкусы – крови, спермы, желчи. Запах сырости, прогнившего матраса, гниющих ран, мочи, стухших – своей крови и чужого семени. Ощущения ломоты в мышцах и суставах, животных жажды и голода, отвратительной влажности сзади и не проходящей, разной боли. Так невозможно ярко, живо, концентрировано. Джерри имел в своём распоряжении две независимые памяти о тех жутких событиях длиною почти в месяц. Собственную память – переработанную, побеждённую. И память Тома – свежую, нетронутую, законсервированную в том жутко первозданном виде, в каком она существовала в его голове на тот момент, когда его сознание сдалось, угасло, и он впал в диссоциативную кому, из которой не смог выйти. Вторую память Джерри Тому и открыл. Том метался по кровати, но вырваться из кошмара не мог. Оживший, вырвавшийся на свободу ад обвил, утянул в чёрную пучину, утопил, разворачиваясь в голове, проникая в каждую клеточку тела и души болью, ужасом, отчаянием. Продолжался и продолжался, то сворачиваясь в спираль, пестря калейдоскопом отдельными кадрами, то вновь разворачиваясь в хронологическую неумолимую прямую, в которой единственная точка отсчёта времени – момент, когда открывается и закрывается тяжёлая подвальная дверь, пока она не закрылась насовсем. Кровь, боль. Кровь, боль. Кровь, боль, темнота. Кровь, боль, темнота. Боль, боль, боль!... Темнота… Безысходность… «Нет, не надо! Прошу вас, не надо!». «Я умираю…». «Я не хочу умирать…». «Мне уже всё равно…». Том проснулся слишком резко, подскочил в сидячее положение, ошалело мечась глазами, не понимая, где он, что он и каков. Сердце долбило где-то в солнечном сплетении, по вискам стекал холодный пот, и им же была пропитана одежда, в которой лёг спать, постель была сбита в хлам. Дыхание не переводилось, холодные пальцы онемели, ступни тоже были ледяными, ощущал это и так, не проверяя. Только через несколько минут, проморгавшись не менее трёх сотен раз, Том начал осознавать реальность, сообразил, что ему уже не четырнадцать, он находится в своей квартире в Париже – квартире, доставшейся от чудовища… С трудом выпутав плохо слушающиеся ноги из одеяла, Том встал с кровати. Ночной кошмар развеялся, не заслонял реальность, но остался с ним тем, чем он и был на самом деле - памятью, вплёлся в структуру сознания и затаился там, преломляя мир через свою призму, растёкся по телу, засел в нём слабыми, скорее неосознаваемыми фантомными ощущениями, болями. Особенно в нижней части тела засел. Том ступал осторожно, как будто в самом деле ощущал ту боль, как будто тело только-только пережило жестокое надругательство, и, хоть понимал, что – нет, сейчас ему не больно, не мог переключиться, оправиться, отмахнуться. От этого состояния хотелось ещё раз проснуться, но понимал, он – не спит. Не. Спит. Но что происходит? Почему так страшно, так холодно, так непонятно? «Даю тебе передышку, - всплыли в голове слова Джерри, сказанные им перед уходом, после чего Том его больше не видел. – Но ты дашь мне ответ». Том обернулся, ища его взглядом, но его не было видно, не пришёл. Путь до ванной комнаты был долог, и в ней при закрытой двери вдруг стало так страшно, что, едва успев справиться у унитаза, выскочил в коридор. Казалось, что задыхается, что прямо сейчас умрёт там – в помещении без окон. «Внутренности выпадут кровавым месивом» - всплыла в голове собственная холодящая кровь мысль, и Том схватился за низ живота, комкая и без того помятую футболку, словно пытаясь поддержать всё то, что внутри. Абсурдно. Но ужас сильнее разума. «Этого нет… Это не по-настоящему. Это было давно», - Том зажмурился и заставил себя опустить руку. На кухне никак не мог налить воду в стакан, так тряслись руки, и, когда всё же попил, разбил стакан, выронил. Стекляшка разбилась вдребезги от удара о голый пол, испугав слишком резким звоном в тишине, и один отскочивший осколок оцарапал ступню до крови, и от вида крови накрыло, прошибло удушливым, пустынным жаром, переходящим в стыло-сырой холод. Том закрыл ладонями лицо, пытаясь бороться, и сразу же проиграв, тихо, без слёз всхлипывал, скорее, с трудом, прерывисто дышал. Отняв руки от лица, нагнулся, коснулся пораненной ноги, размазывая кончиками пальцев выступившую алую жидкость по коже. Была мысль – нужно обработать, но так же и ушла, поскольку за аптечкой нужно было идти куда-то, в ванную. Оторвав бумажное полотенце, Том сел прямо на пол рядом с осколками и зажал ранку. К горлу подкатывал ком слёз, диафрагма подрагивала. Потому что он один, потому что ему больно, пусть боль от такого незначительного пореза совсем ничтожна. Сжав бумажку в кулаке, Том, зажмурившись, уткнулся лбом в колено. - Папа, за что мне это?.. Уже не приходила мысль напиться, чтобы отпустило, или позвонить кому-то, он был полностью сломлен, раздавлен. Том шарахался каждого звука, в том числе тех, которые ему только казались, и собственной тени. В ванную заходил лишь по острой естественной необходимости, оставляя дверь открытой настежь, а о душе и мысли не было. Забыл про еду – пищеварительная система словно отказала, не было ни малейшего проблеска аппетита, как бывает после продолжительного голодания, только воду пил. Чувствовал себя глубоко отравленным, отравленным кошмаром прошлого, который убил настоящее, в одночасье превратил какую-никакую, но всё-таки жизнь в существование, а существование в ад. Всё то, что было прежде, с того момента, как очнулся в центре, показалось пустяком, спокойной и нормальной жизнью, раем. На удивление, Джерри не испытывал к нему ни жалости, ни каких-либо подобных чувств: Том страдал, ломался и выгорал, но он сам в этом виноват, он сам выбрал это своим патологическим упрямством и твердолобостью. К вечеру Том словил себя на том, что ищет взглядом Джерри – не смотрит, где тот, рядом ли, как это было обычно, а именно ищет. Но того не было ни видно, ни слышно, и совсем не было ощущения его присутствия. С приходом темноты стало ещё хуже. Том, заламывая руки, смотрел, как за окнами сгущается тьма, и особенно остро, непреодолимо ощущал, что он один, совсем один, и никто не придёт. А если кто-то всё же придёт… Том не мог представить, что будет в таком случае. Потерял себя в перманентной, тихой агонии. А потом вдруг проснулся аппетит – сначала вполне обычный, но по мере принятия пищи ставший животным, неуёмным настолько, что дело закончилось рвотой. Том осел на пол около кухонной раковины, в которую вывернуло, и долго сидел так, не утирая сначала рефлекторных, а после новых и новых слёз, которые только ещё больше выжимали измученные душу и сознание и не приносили облегчения, освобождения от затмившей всё, овладевшей им муки. Вторая попытка поесть, предпринятая в половине одиннадцатого, увенчалась успехом – Том смог остановиться и сразу сбежал с кухни, чтобы не видеть искушения. Но ещё долго одолевали навязчивые, мучительные мысли о еде. Одна надежда теплилась – что сон принесёт покой и забвение. Но, когда заснул, кошмар вернулся во всех своих жутко уродливых, невыносимых красках и живости. Том снова кричал во сне, метался по кровати и к утру свалился с неё, да как неудачно – лицом об пол, сильно ушиб скулу и разбил губу. Но от удара и боли проснулся, сел, прислонившись спиной к прикроватной тумбочке. Как и прошлым утром, ощущал, как загнано колотится сердце, и плохо ощущал реальность, хотя прекрасно видел спальню, всю мебель, проём открытой двери и рассветное марево за незашторенным окном. Больно. Больно. Страшно. «Джерри, вернись…», - сама собой, неосмысленно родилась просьба в не до конца проснувшемся, воспалённом агонией кошмара сознании. Как по щелчку пальцев, по прошествии пары секунд на пороге появилась до оторопи знакомая белокурая фигура. Джерри сложил руки на груди и вопросительно приподнял брови, показывая: слушаю. - Зачем ты это делаешь? – только и смог спросить Том надорванным голосом. - Я ничего не делаю. Ты же сам хотел жить без моего вмешательства. Я же тебе не нужен. Или всё-таки нужен? – Джерри выгнул бровь, выжидающе смотря на него. Том не ответил, лишь губы и жилы на шее дрогнули. Подождав немного, Джерри сказал: - Что ж, думай дальше. У нас есть время, - развернулся и скрылся в коридоре. Том уткнулся лицом в край постели и надрывно, на исходе сил и пределе души закричал, как кричал когда-то в подвале, а после горько расплакался. Новый день ничем не отличался от предыдущего, и третья ночь стала таким же агоническим адом. В реальности не было спасения от кошмарных снов и во сне не было спасения от реальности. Тупик. А на третий день в дверь позвонили. Открыв и увидев Шулеймана, Том даже не удивился, не было сил удивляться. - Я передумал, - без приветствий сообщил тот. – Нельзя тебя оставлять одного, тем более в таком важном и непростом деле, как разбирательство в своей жизни. Оскар беспрепятственно переступил порог квартиры и прикрыл за собой дверь: Том, когда он шагнул вперёд, отступил назад, ничего не говоря и не мешая. Окинув его взглядом, Шулейман снова заговорил: - Судя по тому, что я вижу, я очень правильно решил и вовремя пришёл. Что с тобой случилось? Он выдержал короткую паузу, задержав взгляд на лице Тома, где на скуле красовался сине-лиловый синяк и нижняя губа была разбитой, припухшей, и, нахмурившись, спросил: - А с лицом что? Кто тебя разукрасил? Что случилось? Том молчал, смотрел отсутствующим, потухшим взглядом и только изредка моргал. Подождав достаточно, снова вглядываясь в его лицо и озадаченно хмурясь, Шулейман пощёлкал пальцами перед его носом: - Эй, ты меня слышишь вообще? Том сфокусировал взгляд на его лице и с приличным опозданием ответил: - Я упал с кровати. - С кровати упал? Мило. А говорят ещё, что кошки всегда приземляются на лапы. В нашем случае кошки приземляются на лицо. А теперь рассказывай, что с тобой такое. Серьёзно, паршиво выглядишь, рассказывай. Том снова молчал, снова впал в некую глухую прострацию. Ему нечего было сказать, измучившая его правда была слишком сложной и страшной, и просто не было ни сил, ни желания что-либо объяснять. - Эй? – Оскар повторил жест с щелчками. – Не улетай. Что с тобой такое? Он протянул руку, чтобы взять Тома и привлечь к себе, но Том отшатнулся от него, часто заморгав, вскинул к нему испуганный, затравленный взгляд. - Ты чего шарахаешься от меня? – вопросил Шулейман. – Мы с тобой этот этап давно уже прошли. Кончай. - Не надо… - тихо попросил Том, обняв себя накрест, закрываясь. Не подумав, что всё так серьёзно, Шулейман всё же ухватил его за предплечье, и Том, дёрнувшись всем телом, слишком резко, слишком пронзительно закричал: - Не трогай меня! Не надо! Не трогай! Оскар отдёрнул руку, такой острой была его реакция, заскользил по его дрожащей фигуре растерянным взглядом. А Том всё твердил, закрыв уже лицо руками: - Не трогай меня, прошу, не трогай… Не надо… - Так… - протянул Оскар. – Мне всё меньше и меньше нравится происходящее. Сядь, - указал на низкую тумбу. – Сядь! – повторил зычнее, когда Том не послушался или не услышал с первого раза. Том сел. Шулейман подошёл ближе, но сохраняя дистанцию, и обратился к нему: - В который раз спрашиваю – что с тобой? И не говори «ничего, всё в порядке», я не слепой, по тебе сейчас психушка плачет. Том и до этого всё слышал, но это услышал особенно чётко, ясно. Повернул голову в сторону комнат, где где-то был Джерри, и, выдохнув, смотря вниз, попросил: - Оскар, отвези меня в больницу. Я болен, очень болен. Пожалуйста, отвези. - Ты серьёзно сейчас? - Да, пожалуйста, отвези, - Том поднял к нему глаза, в которых переливалась влага и читалась отчаянная мольба. – Пожалуйста… - В какую тебе нужно больницу? – для порядка уточнил Шулейман. Том не ответил, но всё и так было понятно – в таком ужасном состоянии Оскар его никогда не видел, хотя видел у него многое. - Пойдём, - сказал Шулейман, сделав жест в сторону двери. Пропустив Тома вперёд, он забрал ключи с тумбочки, чтобы потом вернуться за его вещами и, выйдя следом, запер дверь. Ничего не сказал по поводу того, что Том так и пошёл, как был, босиком, что заметил только около лифта. Выйдя на улицу, Том шарахнулся от первого же проходящего близко прохожего, вновь обнял себя. Смотрел по сторонам диким зверьком, оказавшимся посреди оживлённой мостовой. - Садись, - сказал Оскар, открыв пассажирскую дверцу. Том поколебался, но подошёл и сел. Также заняв своё кресло, Шулейман скомандовал: - Пристегнись. В клинике, передав Тома в руки медиков, Шулейман направился прямиком к главному, чтобы лично проконтролировать всё и сообщить главное условие – что Томом должны заниматься исключительно женщины. Главврач в скорейшем порядке выбрал наиболее подходящую кандидатуру на роль лечащего врача нового пациента и вызвал её к себе в кабинет. Познакомившись с доктором Маус – приятной, юно выглядящей светловолосой женщиной тридцати трёх лет, Оскар отправился с ней в ординаторскую, чтобы изложить всю необходимую и клинически важную информацию о Томе. Зайдя в свою палату, Том сел на край кровати и огляделся. Замкнутое пространство. Но наличие большого окна и обилие света не позволяли впасть в панику. И в целом палата выглядела превосходно и даже уютно и совсем не отдавала больницей. Только он знал, что это больница, клиника для душевнобольных. В этом была невероятная ирония: некогда сбежал из дома и отказался от семьи, когда его хотели сдать в больницу, так пугала эта перспектива, а теперь добровольно сдался в неё. И было, хотя и горько где-то глубоко внутри, в общем-то, всё равно. Пусть он останется здесь навсегда, пусть никто не придёт – на Оскара не рассчитывал в этом плане, помнил, как было в прошлый раз, а никого другого у него не было. Пусть. Другого выхода и избавления он просто не видел. Его место в клинике, потому что не может он жить нормально в реальном мире и уже не хочет – сдался, сломался. Страшно так прожить всю жизнь, но куда страшнее то, как жил последние два дня. А здесь безопасно, вокруг люди, знающие, что делать, и много помогающих лекарств.