Том против Джерри

Переворачиваются страницы, Сказка моя продолжается. У боли нет границы, Тебе уже это нравится. Больше не плачешь, и не дрожишь, Больше не удивляешься. Смотришь в картинки и молчишь, Скоро совсем в них провалишься. Ты теперь кукла в чужих руках, Пусты твои очи. И уже не на что тут смотреть, Просто спокойной ночи… Atakama, Колыбельная©

Доктор Розали Маус, отодвинув историю болезни, облокотилась на стол и, обхватив голову руками, потёрла виски. В последние дни её мучила головная боль, и виной тому был новый, вверенный ей лично главным пациент. Проблемы с Томом начались с самого начала. Тома не стали мучить расспросами – предоставленной привезшим его Шулейманом информации было более чем достаточно, чтобы составить картину проблемы и выстроить тактику лечения. Начать лечение было решено с купирования острого состояния, в котором Том находился, то есть с курса успокоительных и стабилизирующих препаратов. Как казалось, ничего не предвещало беды. Том, хоть и смотрел волчонком и молчал в ответ на обращения к себе, но руку для инъекции дал без долгих уговоров. Спокойно сидел, пока вкалывали лекарство, наблюдая за тем, как раствор исчезает под кожей. А через минут пять, как раз когда должно было начаться действие препарата, Том впал в состояние подобное глубокому опьянению. Покраснел, хватался за голову и лицо, хватал ртом воздух, будто вдруг стало жутко жарко и тяжело дышать, ёрзал по кровати, словно для него она качалась, и ни на чём не фокусировал взгляд, метался им от одной точки окружающего пространства к другой. А следом за тем его вырвало на пол практически чистым желудочным соком и желчью. Это не было похоже ни на какую известную ей аллергическую реакцию на данный препарат или же побочный эффект. К тому же доктор Маус прекрасно помнила, и у неё это же, со слов Шулеймана, было записано – аллергии на лекарственные препараты – нет. Оставалось загадкой, почему же организм Тома так странно и остро отреагировал на инъекцию, и Розали приняла за ответ то, что, вероятно, реакция обусловлена сторонним фактором/факторами. Но на всякий случай препарат ему сменили и сменили способ приёма – с парентерального на пероральный, более плавный и щадящий по действию активных веществ. Том без вопросов принял таблетки и запил стаканом воды, всё как надо. Но совсем скоро после приёма ему вновь стало плохо: в этот раз без предшествующего «опьянения», его просто начало рвать всё теми же желчью и желудочным соком вперемешку с только что выпитой водой. Долго и мучительно рвало и не отпускало, даже когда в желудке совсем ничего не осталось, всё скручивало и скручивало. Состояние Тома, которое изначально она оценила как тяжёлое, но вполне поправимое, всё больше настораживало, даже пугало и ставило в тупик доктора Маус. Потому как все последующие за двумя первыми неудачными попытками дать ему лекарства Тома точно так же выворачивало с такой скоростью, что препарат просто не мог успеть усвоиться. Версию с отравлением она откинула, так как было очевидно, что Тому становится плохо лишь после приёма лекарств, в остальное же время у него не наблюдалось никаких признаков дурноты. Лекарства меняли в рамках одной группы и сходных, пытаясь найти то, что организм Тома не отторгнет, но все попытки потерпели фиаско. Мадам Маус решила вернуть парентеральную форму введения, чтобы препарат не вышел с рвотными массами, но результат оказался не просто нулевым, а пугающим, опасным и таким же необъяснимым, как и всё до того. После инъекции Тома снова начало рвать, а вдобавок начало нешуточно колотить, и без каких-либо очевидных причин сильно-сильно обливался потом. Его словно лихорадка охватила, что продлилось с полчаса. Такое состояние, помимо прочего, было опасно обезвоживанием, поскольку Том, напуганный тем, что его столько раз мучительно выворачивало, перестал не только есть, но и пить, а и за один раз жидкости он потерял много. Сразу после приступа Тому принесли капельницу со спецраствором, но поставить её оказалось непросто: Том кричал, брыкался, не давался и вырвал иглу из руки, когда её всё же изловчились ввести. Поставить капельницу удалось лишь через три часа, когда Том, и выбившись из сил, и успокоившись, лежал, свернувшись калачиком, и только тихо всхлипывал, отчего так жалобно, неровно подрагивали худенькие плечи. Негативной реакции на спецраствор не последовало, но, когда назавтра этим же способом, через капельницу, Тому попробовали дать лекарство, реакция была другой, всё повторилось: рвота, лихорадка, потом – слёзы, истерика, поскольку ему и так было мучительно, невыносимо плохо, а тут ещё и это. Состояние Тома и так было печальным: он не разговаривал, сидел и смотрел в одну точку или лежал, подогнув ноги и поджав руки к сердцу, а когда смотрел на неё, мадам Маус, или на других приходящих к нему медицинских работников, взгляд у него был или отрешённый, совершенно бессмысленный, до сравнения с мертвецом, или полный такой боли, что пронимало всех. Он очень много плакал, ничем не интересовался и вообще не проявлял никакой активности, кроме того, что изредка и совсем недолго ходил по палате и доходил до туалета, который вместе с ванной был здесь же, в палате, в смежной, тоже весьма устроенной комнате. А к этому добавлялась остро негативная реакция на медикаментозную терапию: её недейственность и невозможность проведения. И Тому продолжали сниться кошмары, как и дома, он истошно кричал и метался, и попытка помочь ему медикаментозно привела к тому, что в ту ночь он больше не спал: сначала его выворачивало и терзало сопутствующее тяжёлое состояние, а после он рыдал навзрыд от всего этого вместе. Это было в первую ночь его пребывания в клинике. Во вторую ночь, пятую ночь ада для себя, Том пытался вообще не спать, но с учётом того, что и до этого нормально не поспал, и уже которых день был вымучен, всё равно отключился вопреки своему желанию. Спал прерывисто, окунался в кошмар и просыпался, и всё повторялось, и в какой-то момент, в очередной раз рывком вырвавшись в реальность, потерял границу между ею и сном, сознание спуталось, смазалось, сузилось. Доктор Маус хотела помочь Тому и как каждому пациенту, просто как человеку, совсем ещё молодому парню, которого можно и нужно вернуть к нормальной жизни, и как особо важному пациенту, за которого и спрос будет соответствующим. В последнем сомневаться не приходилось – ведь Тома привёл не кто-нибудь, а Оскар Шулейман, за спиной которого стояла целая империя, дающая ему право требовать и наказывать за неисполнение. Так и главный прозрачно намекнул – всё должно быть в лучшем виде. Но помочь Тому Розали не могла никак, в первую очередь потому, что не представлялось возможным давать ему необходимые препараты, а без медикаментозной терапии с его состоянием ничего нельзя было поделать. Она не могла понять, почему так происходит, но это происходило снова и снова, организм Тома словно направленно отторгал все лекарства, призванные ему помочь, и коллеги, с которыми она советовалась по поводу этого сложного случая, тоже не находили ответа. Мадам Маус имела богатый для своих лет опыт научной работы, на котором не останавливалась, и более чем богатую практику, через её руки прошло множество пациентов, но никогда ничего подобного она не встречала ни в теории, ни на практике. Реакция Тома на медикаменты была необъяснима с точки зрения науки. До того необъяснима, что Розали, всю жизнь считавшая, что любую одержимость можно объяснить с точки зрения психиатрия, проводила параллель с одержимостью бесом, и это виделось чуть ли не единственным объяснением происходящего. Том будто пришёл откуда-то из другого мира, где правят иные законы, и в его случае современная медицина была в самом деле бессильна. Доктор Маус понимала, что это не может быть правдой и что ей просто достался особо сложный, возможно, неизвестный прежде психиатрической науке случай, но от того мысли не исчезали. У неё опускались руки, потому что она, все они не просто не могли помочь Тому – его патологическое состояние усугублялось. В первый день Том худо-бедно нормально взаимодействовал с нею и другими, несмотря на то, что почти не разговаривал и был сильно подавлен, и адекватно воспринимал реальность. Теперь же он всё больше и больше впадал в глухую прострацию, иной раз переходящую в оглушение, что в клиническом смысле куда опаснее, нежели приступы панического страха и прочие остро-активные состояния. Доктор Маус опасалась того, что он может впасть в диссоциативную кому – с учётом того, что в его анамнезе значилась таковая длиною в четыре месяца, прогноз в таком случае был самым негативным. И выяснилось неприятным опытным путём, что Том боится не только мужчин, которых к нему, как и было сказано, не посылали, но и женщин: Том ударил медсестру. Та пришла, чтобы переодеть его, поскольку сам он этого не делал. На все обращения и предложения-просьбы сменить одежду самостоятельно Том никак не реагировал, как сидел до этого, отрешённо смотря в покрывало, так и продолжал сидеть. Но, когда медсестричка, расценив его молчание как согласие или, по крайней мере, несопротивление, попробовала снять с него рубашку, он слишком резко включился и шарахнулся от неё, вместе с тем защищаясь. Не специально ударил, просто отмахнулся, но хорошо, что попал по касательной в плечо, а не в лицо, поскольку и так было больно, силу он совсем не рассчитывал. Испуг тем, что его раздевают, перешёл в истерику, которую уже не пытались купировать, и доктору Маус оставалось только наблюдать, слушать и мучиться от собственного изжигающего бессилия. Три дня – а именно столько Том находился в клинике, слишком мало, чтобы делать достоверные выводы, но пока что ситуация складывалась из рук вон плохо. Лечение ему не помогало, да и не было толком никакого лечения по всё той же необъяснимой причине. Понятно было, что если она не просто не поможет Тому, а навредит ему, то не сносить ей головы: полетит с работы без права врачевать в будущем, и прощай дело жизни, которое любила, которым мечтала заниматься с юных лет. Это заставляло Розали бояться не только за Тома, но и Тома. Потому что свалился на её голову. Груз ответственности давил. Непонимание того, что ей делать, вызывало бессонницу. Отчитываться в своих неудачах, в неудачах всего рабочего состава не хотелось, но Шулейман наказал держать его в курсе состояния Тома и лично дал ей свой номер. Потому доктор Маус, скрепя сердце, позвонила и честно сказала: состояние тяжёлое, ухудшается, лечение не помогает. Изменив своему мнению, что в больничных свиданиях не видит смысла, Оскар поехал в клинику. На месте его встречала мадам Маус, чтобы рассказать обо всём подробнее перед тем, как провести к Тому. Том сидел на кровати, сложив ноги по-турецки, и невидящим взглядом смотрел вниз. Видел в лечении и заточении в стенах клиники спасение, единственный возможный выход, пусть и такой печальный, но ожидания не оправдались, стало только хуже. Хуже, хуже… Сколько раз в своей жизни он думал, что это предел, точка, что хуже уже быть не может, и всякий раз ошибался, жизнь всякий раз показывала, что может быть горше, больнее, страшнее, безысходнее. Вот и перед выходом из дома, сгорев в плену отчаяния, Том был уверен, что познал последний круг ада. Но это у дантевского ада девять кругов, у его же ада кругов не счесть, и сейчас, в этих стенах, разворачивался очередной новый, поистине, беспросветно непереносимый. Лечение не помогает, от него только дополнительные муки, а никакой другой надежды на избавление у него не было. Тома окутала плотная, непроницаемая тьма, безысходная, мертвенная тьма, в которой даже нет мыслей о том, чтобы прекратить свою агонию самым кардинальным способом – вместе с жизнью, на то нет воли. И жизни тоже нет. И веры, и надежды. И спасаться уже не хочется – как когда-то в подвале, когда уже посыпалось сознание. Не хотел жить. Не хотел умирать. Хотел только, чтобы это закончилось. И чувствовал, чувствовал… В каком бы отрешении он ни был внешне, внутри него продолжалась жизнь, и это было самым страшным, от этого было никуда не деться, не откинуть кошмар даже на минуту. Но вдруг Том почувствовал нечто необъяснимое, удивительное, то, во что не мог поверить, но и не верить было нельзя. Буквально ощутил, как с него, словно ткань, скатывается волна темноты, унося с собой все кошмары и муки, сворачивается и укладывается… обратно в его персональный ящик Пандоры. И без раздумий, нутром Том знал ответ на вопрос: что произошло, почему выглянуло солнце и стало легко? Скользнул взглядом по комнате и остановился им на Джерри, сидящем на стуле в углу, закинув ногу за ногу. Несколько долгих секунд длился неразрывный зрительный контакт, и Джерри произнёс: - Согласен? – задал всего один вопрос, не сомневаясь, что Том и так поймёт, о чём он. Том сглотнул. Знал, что не сможет с этим жить, никогда себе этого не простит, но, обречённо закрыв глаза, одними губами ответил: - Да… Доктор Маус пыталась остановить Оскара, объясняя, что, может быть, не следует навещать Тома, поскольку неизвестно, как он отреагирует. Но, получив в ответ равнодушное к её доводам, безапелляционное: «Я пойду», сдалась, сказала, что будет рядом, и осталась ждать снаружи. Том перевёл взгляд к двери, когда та открылась; вот теперь он удивился, увидев Оскара. Закрыв за собой, Шулейман подошёл к кровати, внимательно вглядываясь в лицо Тома, вид у него был не лучший: исхудал, осунулся, под глазами залегли обширные тёмные тени, и синяк на скуле ещё не сошёл. Но взгляд у него был вполне осознанный и не сказать, что испуганный, разве что немного настороженный, что для него обычное явление. Собственные наблюдения совсем не вязались с тем, что ему поведала доктор Маус. - Как ты себя чувствуешь? – спросил Оскар. – Хотя нет, начнём с другого вопроса – говорить будешь? - Буду, - без опозданий ответил Том. - Прекрасно. Теперь возвращаемся к первому вопросу – как ты себя чувствуешь? И не ври. Том задумался на пару секунд, отведя глаза, и, вернув взгляд к парню, сказал: - Хорошо. Шулейман помолчал, всё так же разглядывая его и барабаня пальцами одной руки по локтю другой, и, указав на кровать, сказал: - Я сяду. Том чуть кивнул и отодвинулся ближе к изголовью, освобождая больше места. Оскар снова молчал, раздумывая над тем, что происходит и кому верить. Том тоже молчал, жевал губу, поглядывая на него исподволь, и затем спросил: - Почему ты пришёл? - Потому что мне сказали, что ты умираешь, - в своей обычной манере отозвался тот. У Тома округлились глаза. - Как умираю? - Ну ладно, не умираешь, а в очень плохом состоянии. Вот я и приехал лично посмотреть, что с тобой такое. И то, что я вижу, вводит меня в недоумение. - Почему? - Потому что мне рассказали про тебя ужасы, а ты во вполне нормальном и адекватном состоянии, насколько ты вообще можешь быть в таковом. Объяснишь, как так? Том, опустив глаза, пожал плечами и сказал: - Мне стало лучше. - Когда? - Сегодня. - Интересно получается: час назад тебе было плохо, доктор Маус свидетель, а потом тебя ни с того ни с сего, без какого-либо медицинского вмешательства, отпустило. Либо доктор Маус врёт, либо это я имею на тебя исцеляющее действие. Что скажешь? - Думаю, дело в тебе, - Том, всё ещё держа голову опущенной, поднял к нему взгляд, совсем не краснея от того, что лжёт; нужно было что-то сказать, и он выбрал это. – Ты же ещё тогда, когда был моим доктором, нашёл со мной общий язык, а другие не могли, и ты смог добиться того, чтобы я тебя не боялся. Наверное, ты действительно мой доктор, только ты мне подходишь и только с тобой получается, - понесло, как тогда с Кристиной, только в другом настрое, слова как-то сами собой складывались, очень стройно. – Если я снова попаду в больницу, лечи меня ты. Последнее Том сказал с задором и улыбнулся. И даже почти не натянуто получилось. Джерри с полуулыбкой наблюдал со своего места за спектаклем и артистическими успехами «ученика». Том видел его и прямо, и периферическим зрением, но не обращал внимания, сейчас его присутствие не тяготило. Шулейман от такого потока откровений несколько опешил, но затем сказал: - Делать мне больше нечего – лечить тебя. Одного раза мне более чем хватило. Но я по-прежнему не понимаю – как так получилось? - Мне просто стало лучше. Без каких-либо причин, - Том опустил взгляд и начал неосознанно крутить пальцы; об этом врать было сложнее. – Просто я думал, что всё очень плохо, что мне очень плохо и необходима помощь, но мне это только показалось. - А теперь повтори всё это, смотря мне в глаза. Том тяжело вздохнул, но голову поднял и, глядя Оскару в глаза, повторил: - Мне просто стало лучше, без причин. Просто я думал, что мне очень плохо, а оказалось, что мне показалось. Он выдержал короткую паузу под пытливо сощуренным взглядом Шулеймана и добавил к своей речи: - Забери меня отсюда, пожалуйста. - Охренеть наглость! – воскликнул, всплеснув руками, тот. – Что-то не припомню, когда я тебе нанимался. Отвези меня… Забери меня… Какие ещё будут пожелания? Том сник от его резкой речи и негромко проговорил: - Я не хочу снова несколько месяцев или год провести в больнице. Пожалуйста, забери меня. - Между прочим, тут не тюрьма, ты волен сам выписаться в любой момент, если в этот момент ты отдаёшь себе отчёт в своих действиях. - Да? - Да. - Это хорошо. Но… Но я не знаю, как это всё делается… - Ладно, так и быть, займусь этим вопросом. Выписка не отняла много времени и сил. Доктор Маус огромными глазами смотрела на Шулеймана, сопровождающего действительно враз ставшего совершенно адекватным Тома, поскольку не знала, никто не знал, что Тому стало легче до его прихода, и получалось: она билась, билась над лечением Тома, а пришёл он и за каких-то полчаса сотворил с ним настоящее чудо. Не пропустив её взгляды, Оскар решил всё же присвоить себе звание великого врачевателя. - Мастерство не пропьёшь, - сказал, красиво разведя руками и ухмыляясь. - Мы с вами, мадам, кстати, коллеги. Слышали что-нибудь про парижский Центр принудительного лечения для особо опасных преступников с особо тяжёлыми и сложными формами психических расстройств? – Розали кивнула. – Там мы с Томом и познакомились: я был его лечащим врачом и возымел на этом поприще небывалый успех. Коллеги говорили, у меня большое будущее. Да только больничные стены мне тесноваты, - подмигнул вконец опешившей даме и продолжил путь к выходу. Когда они подошли к машине, Джерри сказал Тому: - Увидимся дома. Том замешкался на мгновение и затем, не посмотрев на него, сел в автомобиль и захлопнул дверцу. По прошествии семи минут пути в молчании Оскар заговорил: - Может быть, хоть сейчас объяснишь мне, что же это такое всё-таки было? Что на тебя нашло – я сам видел, в каком ты был состоянии, а потом резко отпустило? Том смотрел в окно, словно не слыша его. А на самом деле не знал, что сказать. Правда не вариант. Хоть не было ни уговора, ни обмолвки об этом, но он чувствовал, что должен молчать. Теперь у него тоже была тайна. Как у Джерри. В голову пришло только одно, и Том, опустив голову, ответил: - Меня пытались изнасиловать. - Когда? – удивился Шулейман и посмотрел на него. – Тогда? От этого у тебя синяки? А говорил ещё: «С кровати упал». Вот не зря мне это показалось неправдоподобным. - Нет, я правда упал с кровати. А это произошло давно, около месяца назад. Помнишь, ты подобрал меня в городе? Вот тогда это и случилось, той ночью. Я поэтому шёл пешком, он меня выкинул за городом. - В таком случае не вижу связи. - Просто я вспомнил об этом… И обо всём остальном тоже вспомнил… И мне так страшно стало… - Понятно… - напряжённо протянул Оскар. – Но я что-то не понял: ты же сказал, что он только пытался? Почему он тебя выкинул? - Меня начало рвать. Сильно. Я же тогда выпил… Думаю, из-за этого. Он не объяснял, - Том совсем понурил голову. Шулейман побарабанил пальцами по рулю и неожиданно серьёзно спросил: - Кто это был? - Мужчина. - Это понятно. Конкретнее. Тому было неприятно вспоминать о том эпизоде, но не настолько, чтобы совсем не мочь говорить. - Я не знаю… Я был на мероприятии по работе, где были модели, дизайнеры и какие-то важные люди. Наверное, он из важных людей, на остальных он не был похож. Он говорил по-английски, кажется, по-английски, я его совсем не понимал. - Не понимал, что тебе говорят, но всё равно пошёл с ним? Умно. - Я думал, так надо, я же был на работе. - Не делай так больше. Конечно, если не хочешь себе приключений на известное многострадальное место. Том повернул к нему голову, награждая и непонимающим, и задетым взглядом. Оскар увидел это боковым зрением и сказал: - Знаю-знаю – не хочешь. Но, по-моему, одного негативного опыта вполне достаточно для того, чтобы понять, что не следует садиться в машину к незнакомцам. - Но с тобой же я поехал когда-то, и всё хорошо, - с долей обиды возразил Том. «Почти», - добавил про себя, отведя взгляд, вспомнив тот день, когда пришлось согласиться на самое нежеланное и страшащее – провести с ним ночь. - Меня ты на тот момент знал, - также, но безапелляционно возразил Шулейман. - Мы были знакомы, но разве я мог знать, что ты не причинишь мне вреда? - Что-то ты поразительно разговорчив сегодня. Поняв это как призыв закрыть рот, Том так и сделал, отвернулся к окну и переплёл руки на груди. - Что, обиделся? – поинтересовался Оскар, скосив к нему глаза. – Я тебя жизни учу, обижаться тут не на что. - Ты сказал, что тебе не нравится, что я много разговариваю, вот я и молчу. - Я сказал, что ты активно и связно ведёшь диалог, что для тебя несвойственно. Том посмотрел на него, снова поняв его посыл не так, и произнёс: - Это я, - подумал, что Оскар сомневается в том, кто перед ним. - Вижу, что ты. В противном случае не удивлялся бы. Подбивало спросить: «А я не могу нормально разговаривать, только Джерри?», но Том промолчал, не хотел никак касаться этой темы, касаться Его. Лучше молчать, он всегда выбирал эту тактику. Шулейман довёз Тома до дома и поднялся с ним. Только у дверей квартиры Том заметил, что тот несёт сумку с его вещами, которые ему так и не пригодились, но не догадался поблагодарить за это, как не сказал спасибо и за всю остальную помощь, словно воспринимал её как должное. В некотором смысле так и было, Оскар так много раз проявлял о нём заботу, что Том привык к этому и воспринимал как норму. А ещё было не до мыслей об этом, голова была занята тягостной, на данный момент бессловесной, облачной мыслью о том, на что подписался. И хотя бы для вида не попросил отдать ему поклажу. Молча смотрел, как Оскар достаёт ключи от его квартиры и открывает дверь, толкает её и поворачивает к нему голову с вопросом: - Чего замер? Том так же молча переступил порог, и, когда Шулейман сделал то же самое и закрыл за ними дверь, поняв, что тот собирается остаться, попросил: - Оскар, пожалуйста, не живи со мной. - Ей-богу, ещё одно подобное высказывание, и я тебя ударю, - ответил тот, сбросив с плеча сумку. - За что? Я просто попросил. - Вот именно за это. Том склонил голову и попробовал объясниться: - Я не хочу, чтобы ты уходил совсем, но я не хочу, чтобы мы жили вместе. - Вообще-то, мне и самому неудобно жить с тобой. Но я собираюсь задержаться в Париже, съёмом жилья мне сейчас заниматься лень, а отели я не люблю. Так что до завтрашнего утра я точно с тобой. - Но завтра ты переедешь? Шулейман неспешно подошёл, так же поднял руку с раскрытой ладонью; Том не отошёл, не двигаясь, следил за его рукой, хотя и догадывался, что сейчас будет. Две секунды ничего не происходило, и затем Оскар, загнув все пальцы, кроме указательного, и поучительно поднеся его к лицу Тома, произнёс: - Прощаю, поскольку ты только что из клиники. На секунду стало очень неприятно и обидно: это что же, любой может ударить его только потому, что он слабый и не может себя защитить? За этой мыслью пришла другая, подавленность от выделяющего уточнения «ты только что из клиники». А после обе свернулись и ушли без следа. После этого разговора они разошлись. Том отнёс свои вещи в спальню и пошёл на кухню, чтобы приготовить что-нибудь поесть – сколько дней нормально не ел? Кажется, слишком много, хотя и о предшествующих днях, днях в плену агонии, память будто бы смазалась, была отстранённо-бесчувственной. Завтрак по факту и обед по времени прошёл спокойно. Убрав посуду в машинку, Том отправился в душ, что давно уже пора было сделать, но по очевидным причинам гигиенические процедуры были последним, о чём думал. Когда Том, уже переодетый и с мокрыми волосами, зашёл в гостиную, Шулейман, развернувшись к нему и подперев кулаком висок, проговорил: - Сам догадался помыться? Прекрасно. А то я всё думал, как бы тебе так доходчиво намекнуть, что от тебя воняет. Том коротко и шумно втянул воздух, сверля его взглядом, и, обидевшись, ушёл. Но очень быстро отошёл и вернулся, занял кресло, забравшись в него с ногами. Обнял колени и, положив на них голову, наблюдал за Оскаром, который расслабленно и совершенно по-хозяйски, не обращая на него внимания, занимался своими делами: делал что-то в телефоне, включал телевизор, листал каналы. И в этом было что-то такое привычное, понятное и правильное – вот так сидеть вдвоём, пусть и в молчании. Но молчание и не продлилось весь день. Когда пришло время ложиться спать, Том, потоптавшись у себя в спальне, пошёл к Оскару. Тот уже лежал в кровати, укрытый по пояс, и, когда Том зашёл, прикрыв за собой дверь, и посмотрел на него, не дожидаясь его реплик, спросил: - Что? Если ты решил снова сменить место дислокации и хочешь выгнать меня отсюда, придётся тебе обломиться – на диване я спать не буду. - Нет, - Том мотнул головой. Замялся немного, но сказал, зачем пришёл: - Я хочу поспать с тобой. Шулейман ярко выгнул бровь, обведя его взглядом, и ответил: - С учётом того, как в последний раз ты реагировал на мою близость, пожалуй, я откажусь. - Тогда я был не в себе. А сейчас в себе. Я же говорил, - заверил Том, но через паузу на всякий случай уточнил: - Только не трогай меня. Оскар закатил глаза, но затем сказал: - Ладно, ложись. Том быстренько подошёл к кровати, разделся, стараясь не думать о том, что раздевается, и не смотреть при этом на Оскара, и юркнул под одеяло, сразу замотавшись в него, как в кокон. - Я выключаю свет, - известил Шулейман. - Хорошо. Комната погрузилась в темноту. И меньше чем через минуту кровать за спиной прогнулась, и в затылок прозвучал громкий полушёпот: - Ты же не будешь сейчас убегать? Том напрягся, затаив дыхание, но затем выдохнул, расслабляясь, принимая, и, не открывая глаз, отрицательно качнул головой. Какое-то время лежал так, и перебрался поближе к Оскару, лёг под бок, устроив голову у него на плече, прижавшись щекой к горячей коже. - Заметь, не я тебя трогаю, - проговорил Шулейман. - Я знаю… «Я никогда себе этого не прощу…».