Скоро рассвет

7 июня 2013       Откинувшись на спинку рабочего кресла, Катя сбросила туфли, вытянула стопы, хрустнув пальцами, положила отёкшие ноги на стол, закрыла глаза и подумала о том, насколько же она ненавидит капроновые колготки. Её ассистент со стула напротив зачитывал краткое изложение законопроекта группы её коллег, голосование по которому планировалось на следующую неделю. Когда он закончил, Катя открыла глаза и спросила:       — Женечка, ты можешь сегодня задержаться? Я понимаю, что завтра суббота, а ты молодой и организм требует гулять, но я хочу сегодня хотя бы успеть закончить наш доклад, чтобы в выходные голова не болела.       Прежде чем моментально скисший Женечка успел что-то ответить, без стука открылась дверь, из-за которой показалась лысая голова её сопартийца Гриши Лосева.       — Катьк, пойдёшь с нами устриц жрать? Там новый ресторан открыли.       — Я не могу, — отмахнулась она, — у меня дел невпроворот.       — Да хватит тебе. Пятница, вечер, а ты всё работаешь и работаешь. А отдыхать когда? Про тебя и так уже вся Дума говорит, что ты как не родная. Я заманался тебя отмазывать.       Женечка, нацепив маску сердобольности, поддакнул:       — Правда, Екатерина Андреевна, сходите развейтесь. А в понедельник с утра сразу же засядем за доклад.       Катя прекрасно понимала, что в понедельник тусовщик Женечка, как всегда, проспит, но спорить с двумя парами умоляющих глаз не было сил.       — Ладно, — вздохнула она и с неохотой влезла в туфли.       Грише она отказать не могла, потому что была обязана: в своё время именно он протащил её в партийный список, а когда после выборов она наконец получила долгожданный мандат, стал её наставником, показал потайные закоулки Охотного Ряда и познакомил со всеми ключевыми людьми. Поэтому изредка Катя соглашалась участвовать в подобных сборищах, но удовольствия ей это никогда не приносило.       Ещё она прекрасно понимала, почему так часто задерживается на работе. Не потому, что хотела закончить всё в срок: задачи здесь никогда не кончались. И не потому что любила работу — скорее, наоборот. Она просто не хотела идти домой. Там никто её не ждал. Детей не было. Муж ушёл несколько лет назад. Кот тоже надолго не задержался.       А устрицы Катя любила. И белое вино тоже. В этом ресторане и то и другое оказалось отличным, и после пары бокалов скабрезные шутки шумных коллег уже не казались такими скабрезными, и она решила, что будет принимать их приглашения чаще. Вот уже полтора года она сидела в Думе и никак не могла привыкнуть к местной атмосфере, хотя проблем с общением у неё никогда не было. Неудивительно, что остальные думали, что она странная. Правильно говорит Гриша. Не стоит с ними держаться особняком.       Когда заказали очередную бутылку, Катя отправилась в туалет. В тусклом свете посмотрела на себя в зеркало. Тушь размазалась на полщеки. Выходит, она сидела так всё это время, и никто даже не подумал сказать ей об этом. Мужчины. Вздохнув, она взяла бумажное полотенце и принялась поправлять макияж. Хотя бы укладка на выпрямленных мелированных волосах держалась намертво.       Одна из кабинок открылась, и к зеркалу подошла девушка в черном, подчёркивающем бледность и худобу платье, с длинными светлыми волосами. Случайно заметив её лицо в зеркале, Катя обомлела.       — Эля? — тихо спросила она, но та, взглянув на неё, прищурила глаза в недоумении. — Катя. Трошина. То есть Горелова.       Эля — это без сомнений была она — ещё несколько мгновений всматривалась в Катино лицо, пока не распахнула удивлённые ресницы.       — Катя! Сколько лет! Вообще тебя не узнала. Ты что, ринопластику сделала? Где ты сейчас? Что с тобой?       Катя лишь открыла рот, чтобы ответить, когда у Эли зазвонил телефон. Та взглянула на экран.       — Чёрт, мне надо бежать, меня такси ждёт. Слушай, — она вытащила из сумочки визитку и протянула Кате, — вот мой номер, позвони. Можем встретиться в понедельник. Я там же живу. Посидим, поговорим.       И молниеносно скрылась за дверью туалета.       Катя ошарашенно посмотрела ей вслед, а потом перевела взгляд на визитку и прищурилась, продираясь сквозь написанные на ней буквы.       Арт-пространство «Энигма»       Элеонора Никандрова       Директор       Добравшись, наконец, до дома, Катя уселась за компьютер, ввела название в поисковик и открыла первую ссылку. Первой же мыслью при виде фотографий изящных минималистичных интерьеров было: «Если бы Эля была галереей, то именно такой». У неё всегда был отличный вкус.       Только не в мужчинах. Раз она Никандрова, значит, всё же вышла замуж за того невзрачного кривоногого Серёженьку с мутным бизнесом, который бегал за ней на пятом курсе.       К Эле у Кати было много вопросов, но их придётся придержать до понедельника. Если она вообще решится позвонить. Наверное, не нужно было даже подавать виду, что узнала её.       Она легла спать, но от выпитого сон был неглубоким и воспоминания засасывали на дно, не давая дышать.

***

      Катя увидела её в свой первый день в МГУ: хрупкая, какая-то космическая девочка с прямыми белыми волосами отстранённо вошла в аудиторию и села с краю на противоположном конце ряда. В тот день Катя перезнакомилась со всеми, но к ней подойти так и не решилась: слишком отталкивало поначалу её ледяное выражение лица. А на следующий день, когда та появилась в дверях аудитории, Катино сердце заколотилось от внезапно нахлынувшего волнения.              Сама себе Катя никогда не нравилась: волосы — жёсткие непослушные чёрные кудри, непроходящие прыщи, горбатый нос. Фигура — как фигура. Обычная. Она носила яркую одежду и макияж, чтобы отвести чужое внимание от своих недостатков, но, похоже, это не особо-то помогало.       Катя провела это лето в одиночестве. Бывшие одноклассники из школы с английским уклоном все как один пошли в МГИМО, и она практически никого из них не видела с выпускного. Отец вечно пропадал на работе или у любовницы, но это было к лучшему: дома он придирался к любому её слову, а до недавних пор мог и отлупить ни за что.       В университет она пошла только потому, что он заставил. Катя быстро усвоила, что она — пустоголовая бездарность, зато её старший брат, который вместе с их матерью погиб в аварии, когда Кате было пять, был чуть ли не гением. Отец не забывал напомнить об этом каждый раз, когда доставал ремень.       Учёба почему-то никогда ей не давалась. На уроках она вроде бы понимала всё, что говорили учителя, но стоило ей только взглянуть в учебник или попытаться что-то написать, все слова как будто выворачивались наизнанку и разбегались. У всех преподавателей она перебивалась с двойки на снисходительную тройку, а учительница русского и литературы вплоть до восьмого класса показательно и со смехом разбирала её диктанты.       Когда Катя пыталась объяснить, почему у неё ничего не получается, ей смеялись в лицо, отвечая, что нечего искать оправданий для своей лени и тупости.       В старших классах учительница поменялась. Новая была терпеливей, сидела с ней после занятий и помогала с домашними заданиями. Может быть ей доплачивал отец, а может, ей просто стало жалко безнадёжную девочку. Она же и подала ей гениальную идею: пусть кто-нибудь читает для неё учебники по всем предметам вслух.       От отца помощи ждать было нечего, и Катя начала собирать у себя одноклассников, чтобы делать домашние задания вместе. Кто-нибудь читал параграфы, потом они обсуждали и выясняли друг с другом непонятные моменты, и в итоге выигрывали все.       Благодаря этому она чудом продралась сквозь выпускные экзамены, получив за устные даже пару пятёрок. Тройки за письменные исправили на четвёрки после визита отца в школу: отказать члену президиума Моссовета не смогли.       Катя никак не могла понять, зачем он продолжал это делать, при этом не переставая обвинять её в отсталости и бесполезности.       Этот истфак МГУ, декан которого был приятелем отца, не просто был ей неинтересен. Он её пугал до рвоты.       Но теперь страх исчез, и Катя мчалась на Воробьевы каждое утро. Лишь спустя несколько дней она решилась: подошла к всё так же сидевшей в одиночестве девочке и спросила, как её зовут.       — Элеонора, — ответила та еле слышным голосом. — А тебя?       — Катрин, — выпалила Катя, постеснявшись своего слишком уж простого имени и, заметив на тонком запястье нитку цветных бусин, добавила: — Какой браслет красивый.       — Это из Африки.       — Да? Привёз кто-то?       — Нет, мы там жили несколько лет. В Танзании.       — А как вы туда попали?       — Папа в МИДе работает.       Катя облегченно вздохнула. Они похожи, в отличие от этих понаехавших из глубинки.       Вскоре они постоянно проводили время вместе, темы для разговоров всегда находились, но Кате неизменно казалось, что больше, чем приятельницами они никогда не станут. Она не была уверена, что умела дружить в принципе, а с девчонками — особенно.       Всё шло хорошо, пока обсуждали учёбу и шмотки, но как только речь заходила о парнях, Катя терялась. Она никак не могла понять, почему её подругам нравятся эти хамоватые существа с сальными волосами, которые вырастают в подобия её отца. Почему в ней они не вызывают того же воодушевления?       Однажды она честно попыталась это понять. В десятом классе дома у одной из одноклассниц собралась компания: ребята из их школы и несколько друзей постарше. Магическим образом в какой-то момент все разбились по парам и принялись целоваться по углам. В одиночестве остались только Катя и незнакомый ей парень лет двадцати. Он подсел поближе, без слов кивнул на других, подмигнул, обнял за плечи, и мгновение спустя его язык уже пробрался к ней в рот. Её затошнило, но она не подала виду, продолжив сидеть с открытым ртом и позволяя ему делать всё, что он хотел. Катя надеялась, что постепенно распробует и ей станет легче, но было только хуже. Он сжал ей грудь через блузку, она вытерпела и это. Но когда он провёл по бедру ладонью, она оттолкнула его и, пробормотав, что ей пора, схватила сумку и выбежала из квартиры. Подруги на следующий день сказали ей, что Стёпа обиделся, а она дура и с таким отношением никого себе не найдёт.       Она и не пыталась. 10 июня 2013       Катя провела в постели все выходные: отходила от похмелья, ела «Нутеллу» прямо из банки, перемежая её сухариками со вкусом холодца с хреном, смотрела слезливые драмы про любовь в провинции, хотела было сходить в спортзал, но вспомнила, что кроссовки остались в столе её рабочего кабинета, и думала, думала, думала, стоит ли ей вообще воскрешать общение с Элей.       Элина жизнь явно била ключом, а Кате похвастаться было нечем. Эля почти не изменилась. Рядом с ней Катя ощутила себя старухой, прожившей бессмысленную жизнь. К тому же, они не виделись целых двадцать лет. Им вряд ли теперь найдётся о чём поговорить, тем более после той ссоры, которая завершила их дружбу. Но самым ужасным было то, что её чувства никуда не делись, нахлынув в туалете ресторана с новой силой.       Поэтому Катя откладывала звонок, пока в понедельник, дожидаясь проспавшего Женечку, без которого не могла приступить к работе, наконец не решилась и не набрала номер на визитке.       Эля моментально взяла трубку, обрадовалась и предложила подойти после семи.       — Возьми алкоголя какого-нибудь на свой вкус. И фруктиков. Или сыра. Чего хочешь, короче, как для себя. Извини, не могу больше говорить, дел полно.       Катя отложила телефон. Ураган внутри не прекращался. Совсем как много лет назад, когда они остались наедине впервые.       Катя тогда позвала Элю в гости и показала свои видеокассеты и заграничные шмотки. Той понравилось одно из платьев, и она попросила его примерить. Катя согласилась, и к её ужасу, Эля моментально разделась перед ней до белья и принялась натягивать на себя узкий чехол. Катя отвернулась, делая вид, что вытирает пыль пальцем с полки.       — Ай, можешь помочь? — услышала она и обернулась.       Элины волосы запуталась в вороте. Катя подошла к ней, осторожно вытащила застрявшие в молнии волосы, расправила ткань и застегнула.       И поняла, что хочет сгореть на месте.       Это чувство появилось не впервые. Годом ранее в раздевалке после физкультуры одноклассница попросила её помочь застегнуть лифчик. Тогда, увидев ряд позвонков под ровной кожей с россыпью родинок и светлые пряди волос над шеей, и почувствовав вблизи запах только что сдававшего нормативы тела, Катя почувствовала что-то, от чего ей стало жарко и стыдно. Она справилась с застежкой, не касаясь кожи, хотя на самом деле ей невыносимо захотелось прижаться к ней всем телом.       Ей даже никогда не нравилась эта одноклассница, и не стала нравиться после, но картина продолжала всплывать перед глазами в самый неподходящий момент.       И сейчас она чувствовала всё то же самое, только теперь это была Эля, и её шея, губы, глаза…       — Давай тебе волосы соберём, чтобы снова не запутались, когда снимать будешь? — выпалила Катя, не в силах бороться с желанием прикоснуться к этой шее ещё раз. — Я умею французскую косу заплетать!       И мгновения спустя Эля сидела на полу между Катиных коленей. Осторожно расчесав и разделив на пряди, Катя трясущимися пальцами, которые обжигало при каждом касании, заплела волосы в косу.       Когда она закончила, Эля пощупала новую прическу, посмотрелась в зеркало и, радостно поблагодарив, поцеловала Катю в щёку.       — Тебе очень идёт это платье, — заплетающимся языком ответила Катя. — Можешь его забрать.       Потом, каждый раз, когда Эля появлялась в нём в университете, Кате казалось, что это она сама обнимает её всем телом и прижимается к коже.       Катя еле дождалась шести, отпустила Женечку и своего водителя, а сама забежала за покупками в супермаркет на Тверской, поймала такси и отправилась на Котельническую.       В лифте судорожно поправляла макияж и принюхивалась к подмышкам, потом долго стояла у двери, не в силах решиться на этот шаг. Когда, наконец, нажала на кнопку звонка и дверь открылась, заранее заготовленная улыбка испарилась с её лица: на пороге стояла Лена — Элина подруга детства. Катя не любила её, никак не могла найти с ней общий язык, и, когда они собирались втроём, обычно молчала. Порой ей казалось, что Лена, словно что-то подозревая, рассматривает её под лупой. И теперь она смотрела слишком пристально.       — Привет, — неловко сказала Катя.       Лена улыбнулась:       — Привет! Господи, сто лет прошло. Заходи, разувайся, давай пакеты. Ты ринопластику сделала что ли?       Катя ответила нервной улыбкой. Далась всем эта ринопластика…       Снимая туфли в прихожей и передавая покупки Лене, она пробежалась по ней взглядом. Та, в шортах и лёгкой рубашке, с волосами в простом хвосте и без капли косметики выглядела лет на тридцать, если не меньше. В кухне Эля, в просторной белой футболке, заправленной в струящиеся бежевые брюки, встав на цыпочки, доставала с верхней полки бокалы, а её белые пряди трепал влетавший в окно летний бриз.       Рядом с ними Катя вновь ощутила себя старой и тяжёлой. Колготки впились в кожу каждым из пятидесяти денье. Лак в уложенных волосах перекрыл доступ к кислороду. Её не покидало ощущение, что она опоздала к чему-то крайне важному.       Перекидываясь дежурными фразами о пробках и погоде, они разложили сыр и фрукты по тарелкам, взяли бокалы, бутылку шардоне и переместились в гостиную.       Здесь всё выглядело совсем не так, как двадцать лет назад. Было больше воздуха и света, не было старого дивана. Вообще мебели почти не было.       Эля поставила всё прямо на пол у окна, на сливочный ковёр с мягким ворсом, и уселась рядом. Лена приземлилась около неё и заработала штопором. Катя неуверенно присела с краю ковра и подогнула ноги, повернув их в другую сторону, подальше.       — А как так вышло, что ты теперь работаешь в галерее? В «арт-пространстве»? — поправилась Катя, подставив бокал разливающей вино Лене.       — Работаю? — Эля усмехнулась. — В основном владею, работают другие. Хотя сейчас полный раздрай, ни одной свободной минуты.       — Это твоя галерея?       — Моя. Моё детище. Других-то детей нет.       — Нет? А почему?       — Да как-то не вышло, а теперь поздно. Наверное, я просто никогда их и не хотела по-настоящему.       Катя удивилась. Она мечтала о ребёнке, пока не пришлось расстаться с яичниками, но заводить его с Трошиным было бы верхом глупости. Она никогда не понимала, как кто-то может решиться завести ребёнка с мужчиной. Все отцы, которых она знала, в воспитании принимали участие постольку-поскольку. После развода Катя подумывала о том, что можно было бы взять приёмного — детдома не пустуют — но боялась, что с её работой она не сможет подарить ему, уже однажды обделённому, достаточно любви и внимания.       — Зато у Ленки два лося, — добавила Эля.       Катя посмотрела на Лену, не веря, что у той вообще когда-либо могла случиться беременность.       — Лось и лосиха, — поправила Лена. — А у тебя?       Катя покачала головой.       — А муж есть?       — Развелись несколько лет назад, — Катя равнодушно пожала плечами.       — Я тоже, — сказала Лена.       — А мой скончался, — Эля подняла бокал. — За вовремя отчаливших мужей.       Они чокнулись и Катя, сделав первый глоток, сообразила:       — Никандров умер?       — Да, уже лет семь как.       — Болел? Или…       — Отравился рыбой фугу.       — Ничего себе.       — Всё к этому шло. Он был любитель рискнуть.       — И ты больше ни разу не вышла замуж?       — А зачем? Мне и так хорошо. У меня бизнес, на то, чтобы быть женой, времени не остаётся. А «для здоровья» всегда можно найти кого-то без претензий.       — А почему галерея?       — Ну мне же всегда нравилось искусство — помнишь? Только сама я как не умела рисовать, так и не научилась. Зато ходить по музеям с умным видом и рассуждать о том, что там висит — это хлебом не корми. Потом Никандров почил и мне осталось его состояние. Там было достаточно, чтобы спокойно жить, и чуть-чуть сверху. И я подумала: а почему бы на то, что «сверху» не открыть своё место, где я буду ходить с умным видом? И открыла. У меня уже были знакомые коллекционеры, потом я сама художников искала по всяким шарагам, и как-то потекло. Не такой уж прибыльный бизнес — я и художник не очень, и предприниматель так себе — но мне нравится, и мелочь капает. Вот у Ленки — там всё гораздо интересней.       — Да ладно тебе, — отмахнулась Лена.       — Что ладно? Ты с нуля начинала.       — Ну не совсем с нуля.       — Да совсем. Просто тренером без копейки. А теперь у тебя сколько залов?       — Пять. Действующих. Шестой открываем на следующей неделе.       — Шестой! — восхищённо повторила Эля.       — А что за залы? — уточнила Катя.       — Женские фитнесс-студии. Без тренажёров. Группы и персональные тренировки.       — И всё — сама! — Эля уставилась на Лену с восторженной улыбкой.       — Ну что ты заладила? Сама-сама. С первыми клиентами меня свели, мужу пришлось сократить работу, чтобы с детьми сидеть, а потом ссуды каждый раз для нового зала приходилось брать.       — Ну и что? И где не сама? Ссуды — обычное дело, и ты их спокойно возвращала потом. А с детьми сидеть — как нам, так само собой, а как им, так герои. Твой Игорь просто чуть меньший гандон, чем остальные.       — Да хватит тебе на него гнать. Он добросовестно был моей женой, пока с твоей лёгкой руки от меня не ушёл.       — Что?! — Катя поперхнулась вином. — Он к тебе ушёл?       Эля захохотала.       — Да нет, ты что. Я бы на такое недоразумение и не позарилась. Он ушёл к художнице, которая у меня выставлялась.       — Ну нет, там всё сложнее… — попыталась вставить Лена, но Эля сразу её перебила:       — Ничего не сложнее. Мудак и мудак. Ты его точно помнишь, Кать. Это Игорь, который с нами учился.       — Помню.       Может даже слишком хорошо. Мудак.       — А ты сама-то теперь где? — спросила Эля, и обе вопросительно уставились на Катю.       — В Думе, — Катя натянуто улыбнулась.       — Ничего себе? А кем? В администрации?       — Нет. Я депутат.       — Да ладно, — Эля распахнула глаза. — Ты как умудрилась?       Катя нехотя вкратце рассказала историю о том, что другим могло показаться карьерным ростом и, как обычно, приврала о мотивации. Так было легче. Иногда она сама начинала верить, что стремилась туда, чтобы сделать жизнь в стране чуть лучше.       — Ничего себе. Ты тоже, получается, сама всего добилась? — Эля, потянувшись за бутылкой, случайно скользнула пальцами по Катиной голени, и ту бросило в жар.       — Там… — она замерла на мгновение, — отец помог поначалу…       — А я что-то не помню твоего отца почти… он жив ещё?       — Уже нет.       — Соболезную.       — Да ничего страшного. Это давно было. Мхом поросло.       Зависла неловкая пауза, которую прервала трель Элиного телефона. Она взглянула на экран и тяжело вздохнула.       — Что случилось? — заволновалась Катя.       — По работе. Кейтеринг, с которым мы постоянно сотрудничали, санэпиднадзор прикрыл. Я срочно ищу новый, и все отказывают из-за сроков, а у меня и так времени нет на то, чтобы этим заниматься. Моя ивент-менеджер ушла в декрет, теперь за двоих приходится пахать. Вот еле выкроила вечер сегодня, чтобы выдохнуть… Мне бы найти кого-то, как ты.       — Как я?       — Ну да. Ты так хорошо всё организовывала раньше… И договориться умела, и людей нужных знала… Жалко, что у тебя теперь работа получше. Я такие условия вряд ли перебью, — Эля звонко засмеялась.       — Да ладно, — Катя смущённо покачала головой, — для такого талант не нужен.       У неё действительно никогда не было с этим проблем. Позвонить кому-то, пообещать что-то, порой приврав; до девяносто первого — найти дефицит или билеты в ложу «Большого». А несколько лет спустя, в первой партии она занималась сбором подписей и выбиванием финансирования, оставляя коллег далеко за спиной, за что многие её недолюбливали. Она не понимала, что в этом сложного, и завидовала, когда они на коленке составляли отчёты, на которые у неё уходили целые дни.       Эля, с которой все тайно хотели дружить, но боялись и считали высокомерной из-за её отстраненного вида, была крайне застенчивой, боялась разговаривать с людьми и ходить куда-то одна. Катя, подружившись с ней, сразу поняла, что та многое упускает, и принялась водить её к друзьям на тусовки. Там, представляя Элю кому-нибудь полуизвестному, Катя довольно улыбалась сама себе, когда у той загорались глаза.       Накануне начала второго курса они болтали по телефону.       — У меня так тоскливо дома, ты не представляешь, — жаловалась Эля в трубку. — Отец в командировке, мать к родственникам уехала. Я об стены головой бьюсь от этой тишины. У тебя никто ничего не устраивает, случайно? Я бы сходила куда-нибудь.       Катя обзвонила знакомых, но в ближайшее время ничего не планировалось. И тогда ей в голову пришла грандиозная идея: устроить вечеринку у Эли. Та отнеслась к этому настороженно, переживая, что гости оставят после себя руины, но Катя обещала, что за всеми проследит.       Утром Эля заметно нервничала.       — Всё будет в порядке, я обещаю, — попыталась поддержать её Катя. У меня все на цыпочках будут ходить, паркет не пострадает.       — Я не из-за этого, — Эля вздохнула. — Я из-за универа. Я летом сессию еле сдала, хотя очень старалась. Я не запоминаю ничего, а конспектировать не успеваю. Мне иногда кажется, что я больше одной вещи не могу в голове удержать. Не понимаю, как другие справляются. Ты вон вообще не конспектируешь, а сдала нормально.       — Да у меня «удов» половина, радоваться нечему. А у кого-нибудь взять конспекты пробовала?       Эля пожала плечами.       — Подожди, — Катя окинула взглядом аудиторию и заметила в дальнем углу скукожившегося отличника Игоря.       Этот точно всё успевает записывать. Хотя он из этих зазнавшихся олимпиадников, и если напрямую у него что-то попросить, он запишет их в дуры и ничего не даст. Нужен другой подход.       — Я сейчас, — сказала она Эле, встала и направилась к Игорю, расправив плечи и взбив волосы.       Игорь сидел, уставившись в книгу, и ковырял парту кривым ногтем. Катя уселась на скамейку рядом, он поднял на неё недовольные глаза. Добавив в голос фальшивой доброты, она произнесла:       — Игорёчек. А приходи сегодня на тусовку к Эле. Будет улёт.       Он посмотрел на неё презрительным взглядом.       — Чё?       — Ничё. Вечеринка. У неё предки уехали. Отец в Финку, мать — не то в Саранск, не то в Саратов. Неважно.       — Хорошо, — ответил он после паузы. — Нужно что-нибудь принести?       Конечно, как будто у него что-то есть. Для этого его и зовут — показать, какие блага он может выиграть, дружа в правильную сторону.       — Тебе — не нужно, — сказала она, забрав у него ручку, и осторожно, пытаясь не перепутать буквы, написала в его тетради Элин адрес. — К восьми приходи.       — Что ты ему сказала? — спросила Эля, и, когда Катя поделилась своим планом, пожала плечами. — Хм. Он мне не нравится, но ладно, пусть приходит. Я, кстати, Лену позвала, она ненадолго забежит после тренировки.       Катино настроение моментально испортилось. Надолго или нет, присутствия Лены ей не хотелось. Но делать было нечего.       Сразу же после лекций они отправились домой, чтобы подготовить квартиру. Достали хрусталь, разложили закуски, подобрали кассеты с музыкой. В полвосьмого Эле показалось, что она провоняла копчёной рыбой, и она решила сбегать в душ и переодеться. Она переживала, что не успеет до начала, но Катя успокоила её: никто никогда не приходит вовремя. На её удивление, уже без четверти раздался звонок в дверь. Ладно бы пришли ровно в восемь, но раньше? Кто так делает?       В дверях стоял мужчина, с которым она лично знакома не была, но когда-то они пересекались у её друзей. Он, кажется, работал на киностудии. Ему явно было далеко за тридцать. Рядом с такими взрослыми людьми Катя нередко терялась, а этот ещё и выглядел неприятно: в потертом кожаном жакете и с длинными волосами, которые падали на плечи, с трудом скрывая залысины надо лбом. Даже его улыбка была противной. Но, раз уже попросила друзей позвать побольше народу из «богемных», то придется терпеть. Она вежливо улыбнулась и пригласила его войти, пытаясь вспомнить имя. Он прошёл в гостиную и плюхнулся на диван.       — Выпить есть чего-нибудь? — спросил он хамским тоном.       Катя посмотрела на очень заметное нагромождение бутылок и бокалов в углу комнаты, потом на этого киношника, который таращился на неё в ожидании, вздохнула и пошла к столу.       — Вы что будете? Вино, коньяк, водку?       — А коньяк импортный?       — Армянский, — Кате вдруг захотелось его придушить.       — Ладно, — разочарованно вздохнул он, — лучше бы «Курвуазье», но и это сойдёт. Твоя квартира?       — Подруги.       — А подруга где?       — Скоро будет.       Пока она возилась с пробкой, косясь на его пафосный внешний вид и думая о том, что самым близким к «Курвуазье» в жизни этого колхозного эстета скорее всего был запах раздавленных клопов, в гостиной появилась Эля. Он сразу ожил и подскочил с места:       — Так это вы прекрасная хозяйка салона.       Катя закатила глаза. Эля смутилась:       — Да…       — Вы как будто сошли с полотен импрессионистов, — липко сказал он, поцеловал Эле руку, сел обратно на диван и похлопал ладонью по обивке, без слов приглашая её присесть. — Я — Алан.       Конечно. Катя была готова поспорить, что по паспорту он в лучшем случае Александр. «Авдей? Архип? Акакий!» — она тихо хихикала, перебирая в голове имена.       — А чем вы занимаетесь? — спросила Эля, присаживаясь на диван.       Катя начала закипать.       — Я кинооператор.       — А вы снимали что-нибудь известное?       — О да, вот совсем недавно…       Катя подошла к нему с бокалом, надеясь встрять в разговор и намекнуть Эле, что с ним общаться не стоит, но тут раздался звонок в дверь, и часы пробили ровно восемь.       Алан забрал у неё бокал, а другую руку положил на спинку дивана за спиной Эли. В его взгляде читалось отчетливое «ты здесь лишняя».       Катя пошла открывать дверь и обнаружила за ней озирающегося по сторонам Игоря.       — Вообще-то в некоторых странах приходить вовремя считается дурным тоном, — выпалила она нервно.       — Я могу вернуться попозже, — пробормотал он, и его стало жалко.       — Да проходи уже. Коньяк будешь?       — Буду.       Он скинул ботинки и проследовал за ней. Может, его появление разрядит обстановку.       — Это Алан, — бросила Катя в воздух, — кинооператор. А это Игорь — он с нами учится.       Катя налила Игорю бокал и поклялась себе этим вечером больше никому не прислуживать.       Игорь присел со своим коньяком на край кресла и понюхал содержимое. Поморщился. «Господи, — подумала Катя, — какой убогий».       Её попытки встрять в разговор Аланом игнорировались, а от Игоря, который молча таращился на всех них, пользы не было. Катя ушла в кухню, упёрлась лбом в оконное стекло и всмотрелась в еле различимые в сумерках красные звёзды Кремля. Какое глупое начало вечера. И почему Эле понравился этот скользкий тип? У неё же всегда был такой хороший вкус!       Её спас третий звонок в дверь. Большой компанией пришли её одноклассники, и сразу стало легче. Она показала им, где и что, они тут же занялись музыкой, и квартира постепенно наполнилась смехом, разговорами и танцами. Вскоре Катя потеряла счёт гостям, плавно перетекая из одной беседы в другую и вечер, наконец-то стал таким, каким должен был быть.       Краем глаза она продолжала следить за тем, что происходило на диване. Ни Эля, ни Алан так с него и не встали, а вокруг них расселись ещё какие-то незнакомые ей девушки. Алан приторно улыбался всем, но явный интерес у него был только к Эле. Когда его палец скользнул по Элиному плечу, и та даже не дёрнулась, лишь улыбнулась ещё шире, Катю затошнило. Она снова сбежала в кухню, чтобы побыть одной.       К её сожалению, под форточкой стояла незнакомая компания, и на всю кухню пахло коноплей. Они вполголоса обсуждали кого-то и резко замолчали, когда Катя вошла.       — Вы кто? — спросила Катя.       — А ты? — ухмыльнулся один из них, в джинсовой куртке и с отвратительно прилизанными волосами.       — Это моя квартира, — соврала она, чтобы не вдаваться в детали.       — Повезло, — произнёс он с сарказмом.       Единственная из четверых девушка дружелюбно улыбнулась и сказала:       — Извините Олега, он манерам не обучен. Нас Гуревич позвал.       Гуревича, фотокорреспондента и жениха своей одноклассницы, она точно видела среди гостей.       — Ладно. А курили вы?       — Нет, — девушка покачала головой, — вы что? Мы таким не занимаемся. Это ещё до нас надымили.       Катя не поверила, но махнула на них рукой и вернулась в гостиную. Гуревич молча стоял в компании друзей. Катя вытащила его из круга и спросила, приглашал ли он кого-то.       — Пару человек, а что?       — Там в кухне четверо говорят, что с тобой.       — Четверо? Там девчонка есть? Маленькая такая, тёмные волосы, глаза на пол-лица?       — Да.       — А с ней брюнет, блондин и рыжий?       — Да.       — Понятно, Маша никуда без своей шайки педерастов не ходит.       — Что?       — Да ничего, шутка это. Они нормальные, не переживай. Пойду поздороваюсь, — он подмигнул ей и ушёл в сторону кухни.       Катя продолжила кочевать между дискуссиями, краем глаза следя за происходящим на диване. В какой-то момент пришла Лена, и Катя понадеялась, что та сможет вытащить Элю из этого капкана, но, перекинувшись с ней парой слов, та исчезла так же внезапно, как появилась.       — Эль, ты можешь со мной выйти на минуту? Нам надо поговорить, — наконец, решилась Катя.       — Мы заняты, — резко ответил Алан.       Эля виновато посмотрела на неё:       — Это срочно?       — Подождёт, — вздохнула Катя, — подойди, когда сможешь.       Она нервно вышла из гостиной, в прихожей столкнулась с уходящим Игорем, который продолжал озираться по сторонам, как будто стащил что-то, прошла по коридору и дошла до Элиной спальни. В маленькой комнате на стенах висели репродукции картин, на узкой кровати лежала разбросанная одежда. На письменном столе под оргстеклом размером во всю столешницу — ещё больше репродукций на открытках, в основном женских портретов, из которых Катя узнала только один, и то, потому что его печатали на коробках конфет: надменная девушка в чёрном пальто с меховой отделкой. Между открытками были разложены написанные ровным чертёжным шрифтом цитаты и даже целые стихотворения. Катя пригляделась к одному из них.       «Ее гза… глаза на взд звезды не хох похожи… нель…зя уста кровав… кораллами нельзя… назвать!» Она тяжело вздохнула и продолжила продираться сквозь непослушные буквы до самой последней строки. «Шекспир», — завершила она и по телу потекла незнакомая доселе радость. Как будто эти слова были о ней. Это у неё волосы напоминали проволоку и губы были далеки от кораллов. «Ты не найдёшь в ней совершенных линий…» — это ведь точно о ней. Зачем Эля записала этот сонет и оставила здесь постоянно мелтешить перед глазами?       За спиной вдруг раздался Элин голос.       — О, нашла тебя наконец. Слушай, мне помощь нужна.       Катя обернулась, боясь, что прилившая к щекам кровь сейчас её выдаст.       — Что случилось?       — Ты целовалась когда-нибудь?       — Да… — сдавленно ответила Катя, и её передернуло от воспоминаний.       — Слушай… Ты можешь мне показать, как это делается?       Катя невольно хихикнула, пытаясь сдержать переливающиеся через край чувства.       — Я серьезно, — нахмурилась Эля.       Катя, растерявшись, пожала плечами и сказала:       — Хорошо.       Она шагнула ближе. Горели не только щёки. Казалось, ещё мгновение, и она вспыхнет на месте и сгорит без остатка.       Чуть наклонившись, Катя прикоснулась к приоткрытым бледно-розовым губам, в ушах зашумело, всё вокруг завертелось… Она отдалилась на мгновение, но Эля сама двинулась вперед, прижалась губами, и Катя машинально проникла глубже языком. Эля отвечала, повторяя её движения. Внутри извергались вулканы, рушились в землетрясениях города, крошились друг об друга края тектонических плит. Катя придвинулась всем телом, положила ладонь на Элину шею и кончиками пальцев прикоснулась к волосам. Другой потянулась к талии, но тут Эля отстранилась.       Катя замерла в ужасе, осознав, что сделала что-то не то, но раскрасневшаяся Эля довольно улыбнулась, вытерла губы и сказала:       — Ага, всё понятно.       — Что понятно? — еле слышно спросила Катя.       — Как это делать. Несложно совсем. Мне кажется, что Алан почти готов меня поцеловать, а я не хотела показывать, что не умею. Спасибо тебе!       Эля крепко обняла Катю и направилась к выходу. У двери остановилась.       — А что ты хотела-то?       — Неважно уже… — Катя отвела взгляд.       Эля скрылась за дверью.       От неожиданности, обиды и внезапно прерванных, неизвестных до этого дня ощущений слёзы потекли ручьём. Катя села на кровать, обхватила себя руками и согнулась пополам. Мир перевернулся, и она больше ничего не понимала.       В голове бушевала злость на этого чёртова Алана, а на губах ещё мерцал влажный поцелуй, отдающийся в затылок, в живот, в кончики пальцев.       Она долго сидела так, боясь сдвинуться с места, но потом всё же взглянула на часы: почти полночь. Пришла пора заканчивать этот шабаш. Наконец-то уйдут все, включая этого придурка.       Вернувшись в гостиную, она обнаружила, что почти все и так уже разошлись. Из оставшихся трое обсуждали Горбачёва и Рейгана, кто-то уснул в кресле, а на диване… там Алан пожирал Элино лицо, сжимая своими сосисочными пальцами её бедро.       Катя растолкала спящего, объявила остальным, что вечер подошёл к концу, и, когда они скрылись в прихожей, подошла к дивану и прокашлялась.       — Не хочу вам мешать, но мы заканчиваем.       Те оторвались друг от друга, и Эля растерянно посмотрела сначала на Алана, а потом на Катю.       — Ну раз так, то я уйду, — сказал Алан голосом, от которого Катю затошнило, а потом добавил заискивающе, — но совсем не хотелось бы.       — Подожди, — Эля схватила его за ладонь.       — Нам ещё нужно квартиру в порядок привести, — строго сказала Катя.       — Я помогу, если нужно, — ответил Алан.       — Мы сами справимся, — настаивала Катя.       Эля посмотрела на неё виновато:       — Кать, ну зачем отказываться от помощи? Втроем же веселее?       — Ладно, — вздохнула она и отправилась к столу, где аккуратно сервированные закуски сменились горой грязной посуды, а на заляпанном майонезом паркете выстроились в ряды пустые бутылки.       Оглянувшись, она увидела, что эти двое вернулись к обмену слюной. Катя вздохнула, взяла стопку тарелок и унесла на кухню. За несколько ходок в районе дивана ничего не изменилось, только руки Алана пробирались всё глубже под юбку.       Катя протёрла стол и пол под ним, прошла по всем комнатам, собрав оставленные по подоконникам стаканы, вернула на место стулья, подмела пол и принялась мыть посуду.       Закончив, вернулась в гостиную, где никого не обнаружила. Она с облегчением выдохнула и пошла искать Элю, но по пути увидела в прихожей остроносые ботинки Алана.       Катя осторожно прошла вглубь коридора и услышала пыхтение и стоны, которые раздавались из родительской спальни. До неё долетели обрывки разговора:       — Может, не надо?       — Как это не надо? Довела меня до такого, а теперь не надо?       — У меня просто ещё не было никогда…       — Никогда не было, а накинулась на меня хуже бляди прожженной? И теперь ребёнком притворяешься? Мне-то что теперь делать? Смотри, в каком он состоянии. Это само по себе не пройдёт.       — Ну… — сказала Эля после паузы, — хорошо.       — Вот и молодец. Зачем упиралась, непонятно.       Катя, вдруг осознав, какую катастрофу допустила, словно окаменела, и из этого состояния её вывел только Элин крик.       — Ну ты чего орёшь, весь дом разбудишь!       — Больно…       Ответа не было, только равномерный скрип матраса.       Катя растерялась. Находиться здесь и слушать это ей не хотелось, но метро уже не работало, а искать такси в такое время — страшно. Она решила остаться. Отца всё равно дома не было: он сегодня ночевал у любовницы, и отчитываться перед ним не пришлось бы.       Катя спряталась в Элиной комнате, переложила её вещи на стул, легла на кровать поверх покрывала, свернулась клубком и зарыдала от бессилия и чувства вины.       Она проснулась, когда кто-то сел рядом. Катя открыла глаза: Эля с застывшим лицом сидела на краю кровати и смотрела в пол. За окном светало.       — Он ушел, — тихо сказала Эля, не поднимая глаз. — Спасибо, что прибралась.       — Не за что.       — Ты наверное думаешь, что я совершенная дура.       Катя отодвинулась к стене.       — Ложись спать.       Эля легла рядом, к Кате спиной. Та обняла её сзади и прошептала:       — Какой бы дурой ты ни была, я никогда не перестану с тобой дружить.

***

      — Так что там у Игоря? Он до сих пор с этой Маргаритой? — Эля разлила остатки вина по бокалам.       — Нет, там всё гораздо веселее. Я тебе как раз хотела рассказать.       — Господи, чего он ещё натворил?       — Не представляешь даже. Он мне сам, конечно, ничего долго не рассказывал. Но Олька докладывала каждый раз, когда к нему домой ездила, что там у него происходит. Поначалу говорила, что даже непонятно, бывает там эта Маргарита, или нет. Какие-то вещи валялись, косметика, но как будто никто их почти не трогал. А потом вдруг всё пропало. Только дом книгами начал зарастать так, что не пройти. И Игорь стал рассеянный какой-то.       — Он всегда такой был. С кислым рылом.       — Да ладно тебе. Рыло как рыло. В юности так вообще был такой весь нежный и потерянный, хотелось его пожалеть. Я с первого взгляда влюбилась тогда у тебя в гостях. Короче. Дети поехали к нему в очередной раз. Возвращаются, и Оля мне торжественно объявляет: новая зубная щётка. Заныканная, так просто не увидишь, но кто-то ей пользовался. А в следующий раз сказала, что щётка на месте лежит, как будто её не трогал никто. И лежит, и лежит. Месяц лежит, второй, третий. Ну, думаем, тоже что-то мимолётное, и почти забыли. Потом я хотела договориться, чтобы с детьми чем-нибудь занялся на каникулах, а он говорит: «Не могу, еду в Европу». Я сразу подумала, что к Маргарите — ты же говорила мне, что она в Венгрию собиралась, или… не помню.       — В Чехию.       — Ну туда, в Восточную Европу, короче. А он говорит: «Еду в Эдинбург». Спрашиваю, с чего вдруг туда. «Город красивый, история богатая», — говорит. А тут у Димки аппендицит, и как раз накануне его отъезда. Он приехал в больницу тогда, был мрачнее, чем я. Я всё не могла понять, почему он переживает — простая же вроде операция. Потом наступает зима, и он опять говорит, что детей на каникулы не возьмёт, потому что едет — куда?       — В Эдинбург? — спросили Эля и Катя хором.       — Правильно. Ну, думаю, идея фикс. С кем не бывает? Он едет, присылает какие-то фотографии, вроде довольный на них. Но после возвращения Оля заметила, что он злой и дёрганый весь. Потом весна. И он опять едет в Эдинбург. Тут я уже начинаю подозревать, что он туда не просто за богатой историей ездит.       — И что?       — Упадёте сейчас. Оля спалила. Случайно. Он попросил её что-то ему в телефоне настроить. Она сидит копается, и тут приходит сообщение. С фотографиями. Она открыла — клянётся, что случайно. А там первым кадром он с каким-то парнем целуется в телефонной будке.       — Чего? — Катя залпом допила остатки вина и машинально потянулась за второй бутылкой.       — Чего? — откликнулась Эля.       — Того. Стоит отдать должное моей дочери, она не стала мне в крысу это рассказывать, а призналась ему, что успела увидеть. Спросила что происходит, и можно ли говорить мне. Он не стал отнекиваться. Приехал к нам и всё рассказал.       — Что рассказал?       — Ну что-что? Что у него мужик в Эдинбурге.       Катя подавилась сыром.       — Ты так спокойно об этом рассказываешь, — удивилась она.       — Да тут ничего нового. Я всегда знала, что у него наклонности есть. Даже обрадовалась за него, если честно…       — А это-то почему?       — Да он всю жизнь по бабам шатался, вечно приходил домой со следами… пытался скрывать, конечно, но я же не совсем дура. А я думала: ну ладно, это же лучше, чем мужики. От мужика мало ли что можно подцепить…       — Ой, как будто женщины стерильные... — невесело усмехнулась Эля. — Почему ты сразу от него не ушла, когда он стал изменять, я никак не пойму?       — Не знаю. Во всём остальном он себя хорошо вёл. Помогал, опять же. Не просто помогал. По-настоящему. Я могла ему с самого начала детей доверить. Даже на несколько месяцев однажды пришлось, когда они маленькие были, и он справился сам. Трахался, правда, как бревно поначалу, но потом растрясся. Короче, он всегда был удобный и… не пил и не бил. Для моей матери это вообще шик.       — Да это и для нас шик, — вздохнула Эля, — Никандров так бухал порой…       — Вот именно. А ещё я же говорю: он всегда был какой-то отрешённый, а тут улыбается, цветёт, как будто его подменили. Он даже бегать начал по утрам, представляете?       — Так а что за мужик? — Эля подняла хитрую бровь. — Шотландец? В юбке ходит?       — Нет, отсюда. Тут познакомились, а потом он уехал. Парень как парень. Не знаю. Нормальный. Но молодой.       — Сильно молодой?       — Не мальчик. Около тридцати должно быть. Игорь сказал, что он учился у него когда-то, в прошлом году начали общаться, и вот так вышло.       — Учился — в школе? — уточнила Катя.       — Ну да. Он же в школе работает всю жизнь.       — И у них тогда ещё что-то было?       — Нет, — уверенно ответила Лена, а потом вдруг задумалась. — Насколько я знаю. Надеюсь, что нет.       — А как дети отреагировали?       — Димка — плохо. Не разговаривает с ним теперь. А Оля наоборот, слишком рьяно радуется.       — С чего бы это?       — Да черт её знает. Я тоже не понимаю. Я не гомофобка, конечно. Ну не повезло таким родиться, ладно. Но ведь это не повод для праздника.       — И для парадов, — добавила Катя.       — Ага, Олька его спросила, пойдёт ли он летом на парад в Эдинбурге.       — А он?       — Он сказал, что не думал об этом даже, и вряд ли бы пошёл. А она ему: «Иди, конечно, это же важно!»       — А она сама не из этих случайно? — спросила Эля.       — Да я уже и не знаю, что думать. Вроде был мальчик у неё в прошлом году, теперь уже нет. Но она и так сейчас из дома почти не выходит, ЕГЭ же. Тут она вся в отца.       — А если окажется, что она «такая»? — спросила Катя.       — Не знаю. Надеюсь, что хотя бы бисексуалка, чтобы был шанс на нормальную семью…       — А что такого плохого, — задумчиво сказала Эля, — в семье из двух женщин? Они лучше друг друга понимают, и секс даже лучше…       Кровь резко прилила к Катиным щекам, а Лена рассмеялась:       — Это-то каким образом? Там же деталей не хватает.       — Ой, ну а ты прямо кончаешь от члена.       — Ну… — Лена смутилась, — нет.       — Вот. А две женщины друг у друга клитор уж как-нибудь найдут.       — Тебе-то откуда знать.       — А у меня было, — загадочно улыбнулась Эля.       Катя подняла на неё глаза. Грудная клетка расползлась до размеров комнаты и была готова разлететься на куски. Язык прилип к нёбу.       — Когда ты успела? — спросила Лена.       — Пару лет назад на афтерпати разговорилась с одной, потом поехали к ней… И там слово за слово, бокал за бокалом… Короче, честно скажу, это было лучше, чем с большинством моих мужиков.       — И ты ей… это…       — Лизала? — Эля усмехнулась. — Да.       — И как?       — Нормально. Приятней, чем сосать. И она не уснула сразу же, как Никандров. Ну и секс сексом, а детей заводить просто по-человечески лучше с подругой. На крайняк с твоим Игорем. Для самих же детей лучше.       Катя молчала до самого конца посиделок. Слова закончились, осталась немая обида на всех и за всё.       После той злосчастной вечеринки ничего не изменилось. Они снова собирали друзей, ходили куда-то в гости. Эля продолжала влюбляться в каких-то мутных типов, потом ревела на Катиной груди, когда её бросали. А Катя никогда не предупреждала, если очередной парень казался ей недостойным, потому что в глубине души, она прекрасно понимала, ей самой хотелось оказаться на месте этих парней. И каждый раз она пыталась убедить себя, что просто предвзята к ним, но всегда оказывалась права.       Никандров появился в их жизни, когда они были на пятом курсе. Он тоже не понравился Кате, и она в кои-то веки решила поговорить с Элей. Та, на удивление, ей поверила и дала ему от ворот поворот. Никандров оказался упорным и продолжил ухаживать. У него уже тогда был успешный бизнес, и он мог себе позволить закидывать Элю цветами. В итоге она поддалась, роман закрутился заново, и всё оказалось не так уж плохо.       Но развел их с Катей не Никандров.       Её план с конспектами тогда сработал. Игорь стал ими делиться, хотя в друзья не торопился, в гости не напрашивался и взамен ничего не просил. Просто равнодушно отдавал им тетради, лишь напоминая, чтобы возвращали потом.       Когда пришло время писать курсовые — и она понимала, что с этим не справится, как хорошо ни знала бы программу — он отказался категорически, и никакие поощрения не помогали. Тогда она легко нашла других, которые согласились. Кто-то за небольшие деньги, кто-то за приём у хорошего врача, кто-то за дефицитные противозачаточные таблетки или детские вещи.       Диплом нагрянул уже после развала союза. Дефицит внезапно потерял статус крепкой валюты, уступив место реальным деньгам, и Катя оказалась в пролёте. Доходы отца от реформ не пострадали, но выпросить что-то у него было невозможным.       Хорошие новости пришли от Эли. Она вдруг позвонила и довольно сообщила, что обо всём договорилась: Игорь напишет дипломы для них обеих. И Катя расслабилась, наконец, и подумала тогда, что неважно с кем Эля встречается, пока не забывает и о ней. Это было лучше, чем ничего.       Время сдачи близилось, а новостей не было. Эля снова пропадала где-то с Никандровым, и Катя не могла до неё дозвониться, а когда заявилась к ней домой и прижала прямым вопросом, Эля, покраснев, призналась, что Игорь их кинул, и писать ничего не будет. Катя в гневе спросила, когда той стало об этом известно. «Неделю назад», — виновато ответила Эля. Осознав, что драгоценное время упущено и шансов успеть сдать хоть что-нибудь у неё нет, Катя, извергнув в адрес Эли поток всех известных ей ругательств, хлопнула дверью и ушла.       В день защиты дипломов Катя призналась отцу. Он достал ремень и долго бил, повторяя, что она бесполезна, и жизнь её бессмысленна. Она не выходила из дома несколько месяцев, залечивая раны.       Эле она не звонила, ненавидя её и Игоря больше всех на свете, а та не звонила ей.       Отец тоже долго с ней не разговаривал, а однажды пришёл домой и сообщил, что пристроил её на работу в тогда ещё Моссовет, разносить кофе. «Нечего дома тунеядствовать. А для секретарши ты слишком тупая», — добавил он. Когда Моссовет распустили и переформировали в Мосгордуму, отца туда уже не взяли, а она чудом осталась. Потом кто-то позвал её работать в штабе одной из новых, возникающих тогда, как грибы после дождя, и так же внезапно исчезающих партий. Эта смогла просуществовать несколько лет.       Катю такая деятельность устраивала, но отец, который на пенсии становился всё вреднее, день за днём продолжал напоминать ей, что она — неспособная ни на что без его помощи дура.       Она подсуетилась, и перед очередными выборами её включили в партийный список. Тогда они набрали очень мало голосов и полученные мандаты закончились задолго до неё.       Отцу Катя об этой попытке так и не рассказала: не хотела делиться с ним ничем, понимая, что он скажет. Жизнь с ним становилась совсем уж невыносимой, и она ждала того дня, когда сможет съехать из его квартиры, но её работа не приносила достаточных доходов, чтобы прилично существовать одной.       Примерно тогда же за ней начал ухаживать политконсультант Трошин. Он не слишком-то ей нравился, но был неназойливым, много времени проводил в командировках, и с ним можно было сосуществовать. Они поженились.       С сексом всё было плохо. Ещё в университете у неё случались робкие попытки, но ей это никогда не нравилось. С Трошиным тоже всё было как-то не так. Катя надеялась, что, начав жить вместе, они притрутся и всё заработает, но становилось лишь хуже.       Параллельно она не оставляла попыток пробиться в Думу. Была активным членом партии, встречалась с избирателями, искренне вникала в их проблемы. Однажды, проснувшись, поняла, что у неё по-настоящему болит сердце за жителей дома с сырыми стенами в Гольяново. Но на очередных выборах процентный барьер она снова пройти не смогла. Катя сменила партию и спустя четыре года попыталась снова — снова безуспешно.       И в личной жизни всё шло как нельзя хуже. Постоянное воспаление яичников, которое началось ещё в университете, дошло до такой степени, что пришлось их удалить. Она ещё приходила в себя после операции, когда умер отец, и ей пришлось заниматься похоронами на фоне гормонального хаоса. А через две недели обнаружила Трошина в их постели с незнакомой девушкой.       «Господи, — подумала тогда Катя, — она же такая красивая. Что она делает с этим нелепым существом?»       Она не устроила Трошину скандалов, просто с разводом вытащила из него всё, что могла. А потом ушла из политики и в порыве злости сделала операцию на ненавистном носу. Восстановление, которое должно было продлиться месяц, затянулось надолго. Неделями Катя сидела дома, смотрела телевизор и пила. Немного, казалось ей, только чтобы уснуть.       Однажды ей приснилась Эля. Весь день Катя бродила по дому, вспоминая шею, волосы и губы, и, не придумав лучшего способа с этим справиться, нашла на сайте эскортниц анкету девушки, отдаленно на неё похожую.       «Инга», приехав на вызов, не слишком удивилась, и без вопросов приступила к работе. В жизни без пяти минут сорокалетней Екатерины Трошиной случился первый оргазм.       После этого они вдвоем пили текилу, Катя слизывала соль с Ингиного живота, и ей было хорошо. А на следующий день, с похмелья, — стыдно.       Но месяц спустя, раздираемая желанием, Катя снова пригласила её к себе. Они выпили, разговорились, Инга рассказала о себе, и призналась, что у неё есть ребенок, который живет с бабушкой в Перми.       Катя перестала пить и начала ходить в тренажерный зал.       Когда они встретились в третий раз, Катя предложила:       — Переезжай ко мне вместе с сыном, прекращай заниматься всем этим.       Инга, моментально сменив доброжелательную улыбку на презрение, ответила:       — Ты совсем рехнулась, лесбуха недоделанная? Я своего сына к таким, как ты, даже на километр не подпущу!       И ушла.       Дни вновь наполнились алкоголем, скандальными ток-шоу и пошлыми мелодрамами, которые теперь перемежались полным фальши лесбийским порно и мастурбацией.       Однажды, сидя на полу перед телевизором и потягивая текилу прямо из бутылки, она смотрела дискуссию каких-то парламентариев, и вдруг поняла: она просто всегда оказывалась в неправильной партии.       Катя позвонила Грише, с которым познакомилась ещё на первой работе. Уже тогда, в начале девяностых, его считали очень перспективным молодым политиком. Гриша, как и Трошин, был относительно терпим, рук не распускал, тупые шутки про баб выдавал реже, чем остальные, и они даже смогли подружиться.       Теперь Гриша был членом партии, которая уже двое выборов подряд получала подавляющее большинство голосов. «Давно пора, Катюх», — сказал он, услышав её вопрос, и всего через два года она стала депутатом в Думе шестого созыва.       К новой работе Катя отнеслась серьёзно и в первые месяцы чуть ли не ночевала в своем кабинете, пытаясь вникнуть в каждый существующий законопроект. Женечке, которому приходилось задерживаться вместе с ней, потому что кто-то должен был эти законопроекты читать вслух, это быстро надоело, и он показал ей, как пользоваться скрин-ридером. «Екатерина Андреевна, у моей младшей сестры дислексия, я всё понимаю. И никому не расскажу. Только дайте мне поспать». Тем вечером скрин-ридер прочитал ей роботическим голосом статью о дислексии, и она рыдала всю ночь, вспоминая каждую насмешку, каждое обзывательство и каждый удар ремня. Почему никто не сказал ей в детстве простого «это нормально»?       Утром она заехала на кладбище, долго молча смотрела на фотографию отца, потом плюнула на могилу и уехала на работу.

***

11 июня 2013       Полтора года в качестве парламентария пролетели незаметно. Поначалу Катя переживала, что от её решения — возможно неправильного — зависят судьбы людей, и плохо спала перед каждым голосованием и после него, но со временем чувство, наполнявшее её в момент нажатия кнопки стало приносить странное удовольствие.       Этим утром к предвкушению этого удовольствия добавилось сладкое злорадство. Сегодня она точно знала, как и за что проголосует.       Первое чтение по этому законопроекту — в январе — она пропустила: пришлось снова лечь в стационар по гинекологии. Тогда получилось переложить решение на Гришу, которому она доверяла свою карточку каждый раз, когда не могла посетить заседание. Конечно, она знала, как проголосует её фракция, и знала, что от неё ожидают того же, но всё равно что-то её коробило. Формулировки были расплывчатыми, основания казались надуманными, а интерес к этой теме — раздутым на пустом месте. Ни одного настоящего примера пропаганды никто не предоставил. Катя, конечно, никогда не чувствовала связи с теми, на кого этот законопроект распространялся, но слово, которым обозвала её Инга, всё чаще в последние месяцы всплывало и отдавалось эхом где-то в закоулках разума. Расскажи она кому-то о себе, это уж точно не было бы пропагандой. Скорее, антирекламой.              И ещё вчера она не была уверена в своём выборе.       Но не сегодня.       Она сидела в кабинете, нервно стуча пальцами по столу. Женечка ещё не вернулся с обеда, и без него Катя не могла продолжить работу. Но и от него не было бы толка, потому что в голове со вчерашнего вечера был только Игорь.       Какой же козёл. Обещал и не сделал. Пустил под откос её жизнь, разрушил дружбу и отнял шанс на любовь — который, получается, был. Нужно было просто ждать и быть рядом. А теперь уже поздно.       У него, оказывается, всё хорошо. Он живёт, как хочет, и вот его-то жизнь не похожа на антирекламу… А Катя… Она обречена провести остаток своих дней в одиночестве. Нежеланная. Нелюбимая. Как всегда.       Следы от ремня снова жгли кожу, как двадцать лет назад.       Пришла пора вернуть долг.       Внезапно зазвонил телефон, пронзив всё ещё болевшую от похмелья и бессонной ночи голову.       Эля.       Катя подняла трубку в недоумении.       — Привет! — услышала она звонкий голос. — Слушай, мы как-то вчера и не пообщались толком, ты почти ничего не рассказала. Давай как-нибудь встретимся снова, без Лены. Только у меня сейчас совсем времени нет, пока презентация не пройдет. Такой завал. Через пару недель, хорошо? Я позвоню, как освобожусь.       — Хорошо, — сухо ответила Катя. Почему-то она не сомневалась, что через две недели Эля о ней забудет.       — Договорились. И ещё.       — Что?       — Не знаю, может, ты уже и забыла об этом, но мне всё ещё стыдно за ту историю с дипломом.       — Почему?       — Я тебя подвела. Я даже не знаю, получила ли ты корочки в итоге или нет.       — Нет. Потом купила другие. Но ты-то тут при чем?       — Как это при чём? Я же тебя не предупредила.       — Но это же Игорь отказался в последний момент.       — Нет-нет, всё было не так. Ему нужно было что-то от моего отца, и я сказала, что познакомлю их, если он дипломы нам напишет. Я хотела быть как ты. Я так завидовала, что ты можешь договариваться и торговаться. Он согласился, и я сразу же побежала тебе хвастаться. А через несколько дней папа мне устроил такой втык… Мне было так стыдно. И перед ним, и перед тобой особенно. И ещё Никандров меня тогда возил по ресторанам и курортам, и я всё никак не могла подобрать момент, и… Прости меня, короче. Мне до сих пор стыдно. Я поэтому тебе так и не позвонила после диплома. Боялась. И Лену вчера позвала, потому что переживала, что ты на меня ещё злишься.       — Но всё равно же Игорь твоему отцу на тебя наябедничал.       — Неа. Папа сам догадался и из него вытащил.       — М-м-м, понятно. Мне надо идти, извини.       — Хорошо. Свяжемся через две недели.       Катя положила трубку и уставилась в стену. Злость сменилась растерянностью. Она машинально набрала Гришин внутренний номер:       — Пойдём покурим.       Они стояли в стеклянном кубе курилки. Гриша рассказывал что-то про фондовый рынок, а Катя, не слушая, делала затяжку за затяжкой.       — Как ты будешь голосовать? — наконец спросила она.       — По какому вопросу?       — Ну по какому. По пропаганде, конечно.       — Как положено, — он равнодушно пожал плечами.       Катя посмотрела внимательно ему в глаза.       — А ты… когда ты в следующий раз в баню с мальчиками поедешь, тебе нигде ничего мешать не будет?       Он закатил глаза.       — Я же не пропагандировать поеду.       — Гриш, а ты реально видел её где-нибудь? Эту пропаганду?       — Ты чего, полно же этих, в блестящих штанах, по телевизору. Раньше не было такого, а теперь… Дети видят, и…       — Ты заученными фразами прекращай говорить. Ты сам-то как решил комсоргу отсосать в первый раз? При Брежневе же ещё. Какая пропаганда на тебя тогда повлияла? Дед Мороз в мишуре на кремлёвской елке?       — Кать. Тебе больше всех надо, что ли? Занимаешься коммунальным хозяйством, и занимайся. Остальные законы не твоя забота. Раз он есть, значит есть запрос.       — Да при чем тут больше всех… Ну идиотский какой-то закон, согласись? Расплывчатый. Зачем он нужен? Почему все их так боятся? Ты — ты себя боишься что ли?       — Катя, — его лицо застыло, — не нравится — уходи. Зачем ты тут вообще? Думаешь, мало желающих найдётся на твой мандат?       — Да уж не сомневаюсь.       Она потушила свою сигарету, и они молча отправились в зал заседаний. Катя села на своё место, посмотрела на кнопки, и вдруг к горлу подступили рвотные позывы. Она повернулась к Грише, тот испуганно взглянул на неё.       — Ты чего такая зеленая?       Катя достала свою карточку, протянула ему и, бросив, «голосуй как хочешь», ринулась к выходу. Еле успев добежать до туалета, умылась, сполоснула раковину и пошла обратно, но уже у тяжёлых дверей зала остановилась. Долго смотрела на них, не решаясь открыть, потом развернулась и пошла в свой кабинет.       Там достала телефон и позвонила последнему контакту.       — Да Кать, я тут в мыле, можно попозже? — ответила Эля моментально.       — Слушай, тебе помощь с организацией всё ещё нужна?       — Да! Очень! А у тебя есть кто-то подходящий?       — Есть. Жди.       Катя бросила телефон в сумку, повернулась к двери, но, задумавшись, остановилась. Скинула туфли, сняла колготки и достала кроссовки из ящика стола.       Уже в дверях кабинета она столкнулась с Женечкой.       — Вы уходите? — удивился он.       — Да. — Катя улыбнулась. — Сделай мне одолжение. Напечатай заявление об отказе от мандата. От моего имени.