Скоро рассвет

      Это было лучшее лето в его жизни. Испортить идиллии последних недель не смогли ни выматывающий перелет с многочасовой пересадкой во Франкфурте, ни слишком уж болтливый таксист, везущий его домой посреди ночи, ни аваланш накопившихся за часы в воздухе сообщений, засасывающих обратно в реальность и быт.       «Заскочите ко мне, когда сможете» от директора. «Пааааааап а вдруг я не справлюсь, там же всё по-другому» от поступившей в университет Оли, и эхом от Лены: «Ты машиной вообще пользуешься или может мы Ольке права сделаем и пусть она в институт ездит?». И, наконец, щемящее «Как-то херово без тебя засыпается. Ты футболку забыл, она тобой пахнет, я в неё лицом зарылся, так и лежу. Сообщи как приземлишься ххх».       От Димы ничего — уже три месяца. Всё это время Игорь безрезультатно слал ему регулярные «давай поговорим», но приходилось довольствоваться только тем, что он «был в сети 15 минут назад», и Лениными сводками. Она тоже пыталась вразумить ребёнка, но Дима и слушать не хотел. Всё-таки где-то Игорь прокололся.       Тем более шокирующим стало для него знакомство с родителями Виталика. Они пересеклись в Эдинбурге на два дня в июле, когда Игорь прилетел. Он ужасно боялся этой встречи, и колени тряслись до последнего момента, пока он не добрался к вечеру в изнеможении до Эдинбургской квартиры. Таня и Юра («Давайте без отчеств, Игорь, не чужие же люди») сразу же усадили его ужинать, не загружая расспросами. Когда он, выехавший из дома в два часа ночи и не уснувший ни на одном из рейсов, после еды начал клевать носом, Виталик погнал его спать. Он зашёл пожелать спокойной ночи, и Игорь спросил:       — А им не мешает, что я здесь сплю?       — Я думаю, они понимают, что мы с тобой не в шахматы играем.       — Я серьёзно.       — Я тоже. Всё нормально. Спи давай. Завтра пообщаешься с ними и увидишь, что тебе правда нечего бояться.       Успев лишь подумать, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, Игорь моментально отключился, и так же резко проснулся. Не сразу сообразив, где находится, взглянул на часы: ещё не было одиннадцати. Из гостиной раздавались голоса.       — Значит, ты вернёшься когда-нибудь? — спросила Таня.       — Почему ты так решила?       — Ну раз у вас всё серьёзно. Он же не собирается переезжать, как я понимаю.       — Мам, я знаю, ты хочешь, чтобы я был поближе, но я совсем не планирую возвращаться.       — Ну что же это за отношения такие? Видитесь раз в сезон.       — Взрослые отношения, мам. Он не ребёнок, я вроде тоже. Мы понимаем, что делаем, и нас устраивает то, что есть.       — Внуков я не дождусь, выходит?       — Тань, — подключился Юра, — ты с этим ещё не смирилась? Ну какие у него дети могут быть?       — Может, он ещё найдет себе девочку. Там не нашёл, вдруг тут найдёт.       — Нет, мам. Девочки у меня быть не может, и не потому что я не нашёл. Я не искал, и не буду. Мы уже четыре года об этом говорим. Ничего не изменилось. Я понимаю, что тебе нелегко с этим, но это то, что есть.       — А я так хотела внуков понянчить…       — Слушай, я не хочу тебе давать ложную надежду, но то, что я гей, не значит, что я не могу стать отцом. Суррогатное материнство существует, усыновление, в конце концов. Но для такого мне нужны стабильность, ПМЖ и партнёр рядом. И гомофобии поменьше. То есть у твоих внуков больше шансов появиться на свет, если я не вернусь в Россию.       — Я поняла, — Таня вздохнула, — ты уже всё продумал, я смотрю.       — Конечно. Я постоянно об этом думаю. Я слишком долго верил, что мне отношения не светят, и жизнь будет состоять из случайного секса с кем подвернётся. Мне просто негде было увидеть, что можно по-другому. А сейчас, когда понял, что у меня гораздо больше возможностей, я разрешил себе мечтать. Я правда хочу когда-нибудь семью. Такую как у вас.       — Это какая такая у нас семья?       — Хорошая. Вы друг друга любите уже тридцать лет, и это видно. Вы столько вместе прошли и всегда друг друга поддерживали. И я всегда знал, что вы меня любите. И то, что вы меня приняли таким… Мне ужасно с вами повезло. Если и быть родителем, то таким, как вы.       — Виталечка, — раздался всхлип, — ну как мы могли тебя не принять. Ты же наш ребёнок. Мне даже слышать такое странно.       — Ох, мам. Родители разные бывают, ты даже не представляешь. Я такого наслушался за свою жизнь… Ладно, скажите лучше, как вам Игорь.       — Мы же поговорить нормально не успели, — ответила Таня. — Завтра посмотрим.       Юра снова включился в разговор:       — Мне он уже больше нравится чем тот твой бородатый бугай.       — Боря? — Виталик засмеялся. — Ну тут не нужно сильно стараться.       — Это-то да, но… Эх, никогда до того дня не думал, что придётся женихов оценивать. До сих пор мне от этого не по себе, но что уж. Мне ведь правда всё равно, что вы там в кровати делаете. Думаешь, мы с твоей матерью только всунул-вынул занимались?       — Юр…       — Ну а что. Что, мы в юности самиздатного Де Сада не читали? У нас же хвост с рогами не вырос после этого. Каждому своё. Я просто подумал тогда, четыре года назад: «Юрка, ты просто представь, что у тебя дочь. Ты бы ей такого мужа пожелал?» И вот было у меня ощущение с самого начала, что нет. Не нравилось мне, как он на тебя смотрел, как с нами разговаривал, заискивал.       — Ты оказался прав в итоге.       — Ну и ты тоже до этого допёр. Не дурак, вроде.       — Я же в тебя. Так с Игорем-то что?       — Ну, — вздохнул Юра, — сложно пока сказать. Правда же, не было времени рассмотреть. Завтра будет яснее. Но от него у меня не свербит так, как от бородатого. Меня только одно волнует: он не слишком старый для тебя? Вот ты говоришь, детей, может, заведёшь. Это, конечно, за гранью моего понимания, но допустим. С ним-то не выйдет, раз он переезжать не хочет. И свои дети есть. И поздно уже, вроде как. Сложно в таком возрасте. И что тогда?       — Па, родителями в любом возрасте сложно быть. Ну и я бы не загадывал так далеко. Раньше, чем лет через пять, это точно не случится. А до тех пор ещё всё на свете может измениться.       Утром Игорь открыл глаза и, постепенно приходя в себя, пытался понять, произошёл ли подслушанный разговор на самом деле, или всё это было сном. Конечно, излишний восторг, с которым встретила новости Оля, был совсем другой крайностью, но чтобы взрослое, давно выросшее поколение принимало это так спокойно и рассудительно? Сколько им? Около шестидесяти? Ему точно приснилось. Так не бывает. Даже его шестнадцатилетний ребенок не готов с ним общаться.       Но уточнять он не стал, потому что тогда пришлось бы обсуждать услышанное, а это закончилось бы разочарованием. Некоторые вещи не изменятся даже через пять лет. Расстраивать Виталика сразу по приезде не хотелось.       Зато общаться с Таней и Юрой целый день и вправду оказалось легко. Он не услышал ни одного нескромного вопроса, ни слова осуждения, лишь искренний интерес и уважение. Обняв его на прощание в аэропорту, Таня шепнула: «Мало поговорили, но вы позвоните, как приедете домой, и соберёмся», а Юра, пожав руку, как-то по-доброму сказал: «Ну, бывай».       Вернувшись из аэропорта, они приступили к запланированному переезду в новую квартиру. Она находилась всего лишь в паре кварталов, и за несколько ходок они чемоданами перенесли туда все вещи, которыми Виталик оброс за последний год.       Квартира на самом деле была домом — совсем узеньким, в ряду таких же слипшихся между собой одноквартирных двухэтажных террасных домов. На втором этаже располагались ванная и две комнаты: одна совсем маленькая, с которой пока не решили, что делать, и вторая, спальня, где Виталик торжественно презентовал Игорю его личные полшкафа. Внизу была гостиная-прихожая с эркерным окном и нерабочим камином и кухня, где ещё сверкающая новизной бытовая техника выглядела неуместно, ютясь между мебелью, которая вполне могла застать начало правления Тэтчер. Кухня выходила в небольшой, пусть и заросший сорняками, но уютный внутренний дворик.       Они выбрали этот дом вместе: Виталик два месяца ходил по объявлениям, фотографировал всё подряд и сразу же отправлял Игорю. Тот не сразу понял, что от него требуется, и на первые пару квартир отреагировал дежурным «нормально». В третий раз фотографии сопровождались подписью «не дай бог ты опять скажешь "нормально". Тебе же сюда приезжать. Выбирай как для себя». Игоря наполнило теплом, он пролистал фотографии и написал: «А почему окна такие маленькие?» В ответ пришло: «Понял, шлём на хуй. Так держать.»       А в этом доме, который оказался чуть дороже, чем предыдущие варианты, сошлось всё. Особенно сад, где они, уставшие после таскания чемоданов, раскладывания вещей и уборки, приземлились в плетёные кресла с бутылкой виски.       — Черт, я стаканы забыл, — подскочил Виталик.       — Да ладно, — Игорь схватил его за руку, останавливая, — можно и так. Ещё успеем всё испачкать.       После пары глотков прямо из бутылки Игорь растёкся в кресле. По сиреневому небу плыли ярко-розовые облака, а из соседского сада ветром принесло цветочный аромат.       — Чем пахнет? — спросил он.       — Жасмин, кажется. Надо будет свой посадить. И зелень.       — Ага, и картошку, — пошутил Игорь.       — Конечно. И сортир деревянный в углу поставим, — мечтательно добавил Виталик.       — Корову заведем…       — С тобой? Кого угодно. Даже…       Последнее слово Виталик произнес еле слышно и лоб его напрягся. Он поднёс бутылку к губам и сделал глоток. Игорь сделал вид, что ничего не услышал. Он пока не был готов к этому разговору.       На рассвете они проснулись, чтобы собраться в трёхдневный горный поход. Фиона и её девушка, заядлая хайкерша Эрин, заехали за ними на машине, и через четыре часа они уже брели по «самому духозахватывающему маршруту в Гленко», который должен был занять у них три дня.       Когда в прошлый раз они лишь заговорили о самой возможности этого похода, Игорь вспомнил о том, как не смог одолеть Трон Артура. Он представил, как, оказавшись в горах, вдруг теряет способность двигаться дальше и портит всё веселье, и понял, что дальше так продолжаться не может.       В апреле, в первый же день после возвращения Игорь дождался, пока стемнеет, и попробовал пробежать круг по школьному стадиону. Еле дополз эти несчастные двести пятьдесят метров и думал, что умрёт на месте. Но на следующий день вернулся и упорно продолжил. К приезду в Эдинбург он мог пробежать уже километра три, не останавливаясь. А теперь и ходить по горам оказалось не так сложно.       После первой ночи в лесу Игорь проснулся от птичьих трелей, осторожно, чтобы не мешать досматривающему сны Виталику, вылез из палатки, и по венам потекли кислород и изумрудная зелень. Ноги приятно ныли. Он умылся водой из ручья и, сев рядом на камень, провёл ладонью по прохладному бархатному мху, покрывшему берег. Мимо проскакала белка. Замерев на мгновение, взглянула на него удивлённо и продолжила свой путь. Низкие солнечные лучи пробились сквозь деревья. Игорь невольно зажмурился и улыбнулся. «Я живу», — подумал он.       За спиной послышался «вжух» палаточной молнии. Он обернулся и увидел лохматую и опухшую Фиону.       — Тоже не можешь на природе долго спать? — спросила она.       — Не знаю, давно не спал в палатке. Но я и так не очень крепко сплю.       — Я вообще не засыпаю, если я не дома, с окнами и дверьми на замке, — она грустно пожала плечами, и Игорь вежливо не стал задавать вопросов.       Он наблюдал как Фиона умывается, чистит зубы, достает примус, заваривает кофе. Её сходство с Максом испарилось: кроме роста и цвета волос не осталось ничего. Как будто это и вправду было продолжением галлюцинации. Словно Макс специально явился, чтобы вызвать это временное помутнение рассудка, закрыть, наконец, эту главу и отпустить его. И Игорь о нём почти не думал с тех пор, осторожно позволив спокойному присутствию Виталика завладеть своей головой и сердцем.       Из похода они вернулись в полтора месяца размеренного быта. Виталик вышел на работу, а Игорь, оставаясь наедине с собой, гулял, много читал, ходил за продуктами и занимался домом. Домом. О том, что мысль вроде «нам здесь не хватает скатерти, сгоняю в Икею» никогда за тринадцать лет не приходила ему в голову в его собственной квартире в Мытищах, он понял уже непосредственно по пути в Икею за скатертью. Он отмахнулся от неё: раньше это просто не было его зоной ответственности.       Лето подходило к концу, приближая момент, которого Игорь боялся и надеялся избежать. Коллега пригласила Виталика «плюс один» на свою свадьбу. Игорь всё ещё опасался показываться на публике в качестве «плюс одного», и сразу же заявил, что никуда не пойдёт. А когда Виталик упомянул, что дресс-код для мужчин — традиционный, и это значит, что придётся идти в килте, Игорь только уверился в своём ответе. Но Виталик продолжал капать ему на мозги день за днём, и когда до свадьбы оставалось уже всего ничего, Игорь обнаружил себя в салоне проката шотландской одежды. Выходя из примерочной, он был уверен, что с этим спорраном на поясе, и в гольфах на своих худющих ногах он выглядит нелепо, но Виталик, который, в отличие от него, был в таком наряде совершенно неотразим, сказал:       — Тебе очень идёт. Я даже не знаю, чего больше хочу: вытащить тебя на улицу и всем показывать, какой ты у меня роскошный, или загнать обратно в кабинку и делать там с тобой очень неприличные вещи.       Смутившись, Игорь взглянул на стоявшего рядом пожилого хозяина салона, но мистер Мак-что-то-там вряд ли говорил по-русски. Широко улыбаясь, он лишь показал жестом, что костюм сидит безупречно.       Игорь всё равно переживал до самой свадьбы, но уже на месте начал понемногу успокаиваться. Он разговаривал с совершенно оттаявшей к нему Клэр, хохотал над шутками Стива и его парня, и пожимал руку очередным незнакомцам, которые на Виталиково «это мой бойфренд» реагировали, как будто это самая обычная на свете фраза. Спрятав ноги под стол, он оглядел зал и посмотрел на окружавших его мужчин, которые расхаживали в таких же нелепых гольфах, как и он, но, вроде бы, совсем этого не стеснялись. Игорь допил остатки третьего бокала просекко и вдруг вспомнил, как после переезда к ним зашли познакомиться соседи с морковным пирогом. Виталик спросил, не с их ли двора пахнет жасмином. Они подтвердили и уже на следующий день принесли несколько отростков и рассказали, как за ними ухаживать холодной шотландской зимой. Потом вспомнил, как зеленщик-пакистанец, заметив, что Игорь любит персики, просто, без вопросов, стал к его приходу откладывать в сторону несколько штук покрасивее. Как пожилая угрюмая барменша в пабе за углом, куда он полюбил заходить днём, чтобы посидеть с книгой, лишь завидев его в дверях, достаёт стакан и подходит к крану с его любимым элем, а потом спрашивает, как прошло утро, и что он сегодня читает. Всё это слилось в одну простую мысль: этот город почему-то добр к ним. И к нему.       И когда Виталик пригласил его на танец, Игорь согласился, не раздумывая. Больше не нужно было прятаться за семью замками, чтобы просто двигаться под музыку рядом с любимым человеком. Это опьяняло сильнее игристого, и в порыве Игорь потянулся к губам Виталика и поцеловал его, сумев на какое-то мгновение позабыть о мире вне этого сказочного островка.       Это действительно происходит с ним? Как он вообще попал сюда? После стольких лет под гнётом невосполнимой потери, отгораживания от остального мира, закапывания себя в изнуряющую рутину, — что привело его в точку, где он наконец-то может быть собой? Собой и счастливым?       Тот день, когда он застрял на лестничной клетке? Или когда сквозь боль и обиду решил дать ещё один шанс этим отношениям? Когда пошёл на встречу выпускников? Когда переспал с Мишей, или когда согласился на наркотики? Когда познакомился с Марго? Или всё началось гораздо раньше, в тяжелый канун двухтысячного года?       Игорь тогда мотался по городу весь день: нужно было сначала по традиции зайти на кладбище, потом заскочить к друзьям с поздравлениями, и, наконец, докупить недостающих продуктов по списку. Хотел управиться пораньше, зная, что Лене дома будет сложно заниматься подготовкой, когда дети бегают по потолку, а помочь некому. Хотел, но застрял везде, где мог, и вернулся только в десятом часу. Лена успокоила: дети несколько часов не вставали с дивана, прикованные к мультикам.       Игорь успел позвонить матери до Екатеринбургской полночи, и, кладя трубку, лишь подумал, что детям давно пора перебраться в кровать, как стало ясно, почему они вели себя так тихо. Диму вырвало на ковёр на его глазах, и Оля не заставила себя долго ждать. Так началась бессонная ночь у туалета. Когда под утро всё успокоилось, Лена, уложив детей в своей кровати, уснула вместе с ними. Игорь тоже погрузился в полудрёму в кресле у телевизора, иногда пробуждаясь в тревоге, не в силах понять, что на него давит.       Дошло лишь под конец каникул, когда раздался звонок из Екатеринбурга. Соседка матери сообщила, что ту увезли с инфарктом на скорой. Игорь вспомнил, что в новогоднюю ночь её голос уже звучал непривычно тускло, но тогда, отвлёкшись на детей, он ничего не сообразил. Мамина сестра, тётя Лёля, позвонила с печальными новостями уже на следующее утро.       Обхватив голову руками, Игорь сидел в кухне с Леной. И будто бы нужно было заплакать, но не получалось. Ему было стыдно за это, но все мысли были заняты другим: организация похорон ложилась на его плечи. Тётя Лёля ухаживала за лежачим мужем, и потянуть всё остальное не могла, а других родственников у них не было.       — Я не справлюсь один, — наконец, еле слышно признался он.       — Ты и не будешь один, — уверенно ответила Лена, положив ладонь на его плечо, — я с тобой съезжу.       — А дети?       — Разберёмся. Кто-нибудь с ними пока побудет — мы же ненадолго.       Всё оказалось не так просто. Родители Лены, которые не только к Игорю не взрастили большой любви за эти годы, но и к внукам относились холодно, заявили, что в их возрасте двоих активных детей больше чем на сутки они не потянут. Эля была за границей, Маша в командировке, у Олега с Жанной только что родились свои близнецы. Белла бы точно согласилась помочь, но в последнее время её состояние оставляло желать лучшего. Зная от Лёхи о её внезапных обмороках, Игорь не рискнул бы оставить детей с ней. А самому Лёхе он не доверил бы даже кошку.       В Екатеринбург на следующее утро им пришлось лететь вчетвером.       Спустя несколько дней с головой в густом тумане, когда похороны, наконец, прошли, а глаза Игоря так и остались сухими, Лена осторожно спросила:       — Домой пора собираться. Ты планируешь что-то сделать с квартирой? Сдать? Или пусть пока так постоит?       Думать ещё и об этом было свыше его сил. Захотелось спрятаться в тёмный угол, чтобы его не трогали, чтобы всё решилось само. Снова смерть близкого человека делала его владельцем недвижимости, но в этот раз не больше того. Это уже не был дом, в который хотелось бы вернуться. Скорей, наоборот.       — Я не хочу забот в другом городе, — признался он.       — Хочешь продать?       — Это плохая идея?       — Идея как идея. Это твоя квартира, Игорь. Делай с ней всё, что считаешь нужным.       — Это быстро вообще делается?       — Что, продажа?       — Да. Меня в школе ждут.       — Я не думаю, что в твоём нынешнем состоянии стоит торопиться. Быстро в любом случае не выйдет.       — Хорошо, — кивнул он, — ты права. Сделаем это в другой раз.       На следующий день они должны были пойти за авиабилетами, но у Оли резко подскочила температура. Она кашляла, не переставая, порой бредила, и ничего не ела. Вызвали врача, которая уверенно диагностировала грипп, навыписывала лекарств и попросила зайти к ней в поликлинику через три дня.       Игорь с Леной после её ухода подумали было, что стоит вернуться в Москву, чтобы лечить Олю уже дома, но решили, что перелёт в таком состоянии сделает только хуже. Они сходили в аптеку и в ожидании улучшений принялись разбирать шкафы.       К третьему дню температура почти не спала. Оля была всё такой же вялой и сама даже не дошла бы ногами до поликлиники. Игорь собирался отнести её туда сам, но Лена в последний момент засомневалась, что он справится в одиночку, и идти пришлось вчетвером.       Когда Игорь увидел знакомые стены, разрисованные зверями с загипсованными лапами, с обожанием окружившими доброго доктора Айболита, а в нос ударило знакомой смесью антисептиков, ему захотелось сбежать. «Сейчас разберёмся, куда двигаться, девчонок оставим тут, а мы пойдём погуляем», — обещал он себе. Пока Лена с Димой за руку направились в регистратуру, Игорь с повисшей на его плече Олей отошёл подальше от очереди, пританцовывая и мурлыча себе под нос про мешающую снег ложкой большую ночь. Они оказались прямо напротив списка работающих здесь врачей, и, пробежав по нему взглядом, Игорь запнулся на последней фамилии — заведующего. Ему показалось, что из помещения в одно мгновение выкачали весь кислород. Он рванул к Лене, которая уже разговаривала через окошко с женщиной в белом халате, и, дернув её за рукав пальто, пробормотал:       — Давай не здесь. Где угодно, только не здесь.       — Что случилось, — спросила Лена уже на улице, когда он судорожно глотал ледяной воздух.       — Там… — он замешкался, пытаясь придумать оправдание, лишь бы не пришлось снова всё ворошить. — Я крысу увидел. Огромную. Давай найдём другое место, а то тут точно со стерильностью проблемы.       Где находятся другие поликлиники, он не помнил, и Лене пришлось вернуться внутрь, чтобы уточнить.       — Наорала на меня без причины, — сказала она в недоумении, вернувшись. — Хотя бы адрес дала, и на этом спасибо. Циолковского отсюда далеко?       Это оказалось довольно неблизко, и Лена с Олей отправились туда на такси, а Игорь с Димой вернулись домой.       Дима задремал после прогулок по морозу, а Игорь пошёл в комнату, когда-то принадлежавшую ему, чтобы начать, наконец, избавляться от наваленных там гор вещей.       Мать ничего здесь не меняла. Кровать и письменный стол остались на своих местах, как и старые, противно-зелёные выцветшие обои. После смерти отца семь лет назад она так и не отважилась на ремонт в квартире, а сюда просто складывала всё, что считала ненужным, но выбросить не решалась.       Игорь пробрался сквозь груду мешков и коробок к узкой кровати у окна и присел на голый полосатый матрас. Напротив, над столом, заваленным выкройками и пряжей, висели приколотые кнопками открытки, календарь за 1987 год и вырезанный из журнала кадр из фильма «31 июня». Раньше там точно были и другие картинки, но они отвалились, и теперь эти промежутки зияли невосполнимо забытым.       Резкий скрип вставшей на место половицы где-то в коридоре заставил его подскочить, и сердце забилось в горле. Игорь отчётливо вспомнил, как сидел однажды за этим столом в тринадцать лет. У него тогда только начались первые непроизвольные эрекции, и он машинально просунул руку в штаны, борясь с этим странным, почему-то приятным дискомфортом. От этого стало чуть легче — как почесать зудящую кожу — и он задержал ладонь внизу ещё на мгновение. Вдруг резко открылась дверь, и в комнате появилась мать с бесцеремонным «есть садимся». Игорь не успел убрать руку вовремя. Она, увидев это, заорала на него и отхлестала по ладоням вонючим кухонным полотенцем. Потом ещё долго она заходила к нему перед сном каждую ночь, проверить, что он лежит с ладонями под головой, а утром сдирала одеяло и осматривала простыни на наличие следов. Тогда он ещё не понимал, каких, но узнал совсем скоро, на школьной диспансеризации в той самой поликлинике, в самом дальнем кабинете уролога с шершавыми холодными ладонями. Потом мать могла не волноваться: он ещё несколько лет не притрагивался к себе.       Ночные семяизвержения, конечно, случались. Обычно — после странных липких кошмаров. Потом он плакал, пытался их скрыть, и ещё очень долго, пока не встретил Макса, винил себя в том, что произошло. Тот, став первым, кому он об этом рассказал, объяснил, что виноват во всём только один человек, и это не Игорь. И как будто стало легче. Но сейчас недостающее звено цепи встало на место, и он понял, что на его матери лежала не меньшая вина. Не заставь она его заранее поверить, что с ним что-то не так, может, он смог бы себя защитить или кому-то пожаловаться. Но он остался наедине со своими страхами и со своим — вдруг ставшим чужим — телом.       Ему ничего не объясняли о взрослении и взаимоотношениях полов. Всё пришлось узнавать противоречащими друг другу обрывками у одноклассников и из сухих статей медицинской энциклопедии. От полученных знаний было стыдно и противно: почему его подростковый ум занимали вещи, которые, судя по фильмам и книгам о его ровесниках, занимать его были не должны? Почему-то целое явление, настолько, как потом оказалось, важное, заметалось всеми под ковёр. И лишь чудом во время его первого секса с той полузнакомой девчонкой он ничего не подцепил, а она не залетела.       Дома продолжали молчать, даже когда говорить стало можно обо всём. Никто не говорил про деда по отцу, который попал в немецкий лагерь для военнопленных, и проведя там год, после освобождения отправился прямиком в лагерь советский, откуда уже не вернулся. Не говорили и про деда по матери, который служил в НКВД. Историю о том, что тот, будучи старше бабушки на двадцать лет, заставил её выйти за себя замуж, угрожая, что иначе за её семьёй придут, вместе с другими семейными тайнами Игорь сложил из случайных осколков в разговорах с матерью в их редкие встречи последних лет.       Сами разговоры всегда сводились к тому, как всё теперь плохо, и какую страну развалили. Игорь хорошо помнил, что и до развала первая часть её сентимента была очень похожей. Она от его ремарок на эту тему отмахивалась, и в качестве аргументов цитировала песни Пахмутовой и Добронравова.       А что говорил отец, Игорь вспомнить не мог вообще.       Дома обсуждался только быт. О политике не говорили даже с закрытыми форточками, бесед по душам о личном не было тоже, как будто призрак деда-нквдшника всегда незримо присутствовал в квартире. Игорю не с кем было поделиться тем, что его волновало, и он всегда был один: и в радости, и в тоске. Он привык к этому вакууму и сам стал отгораживаться и от любых идей извне, противоречащих генеральной линии, и закапывать поглубже искры, то и дело вспыхивающие в груди. Так было до самой встречи с Максом, когда всё вывернулось наизнанку, и Игорь начал учиться говорить. Но когда он говорил в последний раз?..       Он застонал от переполнившей его злости, и тут же устыдился этого. Так нельзя. Нельзя злиться на только что умершего человека. Она жила, как умела, и делала, что могла, из лучших побуждений. Это всё было не намеренно…       В замке повернулся ключ.       — ОРЗ, — расстёгивая Олин пуховик, сказала Лена. — Спать, пить, витамин Ц. От гомеопатии, которую нам прописали, оказывается, никакого смысла. Только деньги зря потратили.       — Ну вот, хорошо, что съездили. Еду разогревать?       — Да, — Лена улыбнулась. — Знаешь, в этой поликлинике и правда оказалось гораздо лучше. Спасибо.       Игорь смотрел, как серьезный Дима и немного ожившая Оля уплетали обед, и обещал себе, что очень сильно постарается не стать тем родителем, который заставляет своих детей стыдиться самих себя. Он никогда не станет скрывать от них важных вещей.       А ещё он наконец понял, что не может больше находиться в этом удушающем Екатеринбурге.       После обеда он сообщил Лене, что хочет продать квартиру как можно скорее. Оставалось решить вопрос с работой: Игорю в любом случае нужно было возвращаться в Москву. Лена в шутку предложила остаться и заняться этим самой по доверенности, но сразу же стало понятно, что это идеальный план — при условии, что Игорь заберёт детей с собой. Он согласился. «Всё, что в моей комнате, можешь выкинуть, — сказал он на прощание. — А лучше — сжечь.»       Роль отца на полную ставку оказалась сложнее, чем он предполагал. Косички расплетались, пуговицы лезли не в те петли, мыться никто не хотел и все требовали маму. Отвести в сад и ясли до работы, забрать после. Обработать ссадину, успокоить. Почитать на ночь сказку, но не страшную, потому что потом ночью не будет спать никто. Проснуться под утро от тихого «Папа, я описалась», встать, поменять белье, помыть и переодеть ребенка, объяснить ей, что ничего страшного не произошло, и напомнить себе больше не поить её чаем на ночь. Купить продуктов, приготовить завтрак, обед, ужин, постирать, высушить, погладить, прибраться.       До сих пор Игорь был на подхвате в выходные, или когда Лена болела. Он никогда не думал, что жизнь домохозяйки легка и беззаботна, но наивно верил, что с этим может справиться любой, тем более сейчас, когда дети подросли. А он не справлялся.       Иногда Маша вызывалась помочь. «Салют, Новосельцев», — приветствовала она его с порога, отдавала пакеты с продуктами, и на этом помощь обычно заканчивалась. Пару раз, когда Игорь совсем зашивался, она соглашалась забрать детей из сада и отвести домой. Возвращаясь поздно вечером, он обнаруживал посреди квартиры форт из подушек и табуреток, а детей — в боевой раскраске и фантастических костюмах. Хоть ему и приходилось после этого полночи отмывать своих чад и наводить порядок, он был Маше чрезвычайно благодарен. То, что она вообще была готова с этими детьми общаться, он считал чудом.       Уставая всё больше с каждым днём, он молился, чтобы Лена уже наконец вернулась, но дела в Екатеринбурге затягивались. Она уже избавилась от всех вещей, и несколько раз почти нашлись покупатели, но снова и снова что-то шло не так. Игорь начал подозревать, что Лена просто никуда не торопится.       Ещё и Настя, времени на которую не оставалось, намекала, что раз жены нет, и никто ему в затылок не дышит, он может провести время у неё. «Отдай детей кому-нибудь на подольше, и приезжай. И отдохнёшь, и потрахаемся, наконец, по-человечески.»       Поддавшись её напору, Игорь занялся поисками нянек. Как и в январе, никто не отзывался, и он хотел уже сообщить Насте, что ничего не выйдет, но Маша вдруг передумала.       — Ладно, — сказала она по телефону, — но на следующей неделе. На этой не могу, я на выборах наблюдателем записалась. Заберу в субботу утром, в воскресенье вечером верну. Не поздно. Часов в пять. Будешь мне обязан по гроб жизни.       Отдав ей детей в назначенное время, Игорь без задних ног проспал всю субботу. Проснулся под вечер, сообразил, что должен был уже быть у Насти, но идти никуда не хотелось. На душе было муторно, и сокрушительное изнеможение всасывало его обратно в кровать. Услышав о перемене планов, Настя сказала, что просто сама придёт на следующий день, чтобы ему не пришлось перенапрягаться. Игорь не горел желанием, но не было сил что-то объяснять, и он сдался.       Настя появилась в полдень, и на несколько часов он растворился в тактильности, наконец-то расслабился и разомлел. Уже отключаясь, подумал, что пора бы ей собираться: скоро должны вернуться дети.       Проснулся оттого, что ледяная рука трясла его за плечо. «Кто это?!» — грозно шептала Маша. Настя, проснувшись от их копошения, в испуге прикрылась одеялом и вжалась в стену.       — Собирай свои вещи, — прошипела ей Маша, — и уходи как можно быстрее и тише.       Настя кивнула, торопливо натянула платье и колготки и выбежала в прихожую. Пока не щёлкнул замок входной двери, Маша не отводила от Игоря гневных глаз.       — Где дети? — спросил Игорь.       — В кухне усадила. Сидят едят пирожные, которые мы для тебя принесли. Потому что у тебя в прихожей вдруг ни с того ни с сего — красное пальто! Твоя жена красное не носит. Какого хуя, Игорь? Что это за шалава?       — Настя…       — Мне плевать, как её зовут. Ты совсем совесть потерял? Оденься, в порядок себя приведи, прежде чем к детям пойдешь. У тебя помада на роже.       — Спасибо.       — «Фпафиба». Ты давно этим занимаешься или это временное помутнение?       Игорь застыл, не зная, что ответить.       — Не молчи мне.       — Пять лет почти.       — Ни черта себе. Это как Олька родилась?       — Да…       — Игорь… Какая же ты тварь.       Молча уставившись в пол, он думал, что она права. Тварь, да. Всегда ею был. Так и думал о себе каждый раз после встреч с любовницами. Белла его винить почему-то не спешила, а вот Маша… Она всё понимает.       На следующий день Лена продала квартиру.       Сторонясь Насти на работе, Игорь начал понимать, насколько отношения с ней ему надоели. Даже их приятельская составляющая уже не приносила ему радости. Наверное, стоило отказать ей в самом начале, и тогда у них был бы шанс стать хорошими друзьями. А теперь поздно.       И школа эта ему надоела — надоела уже давно. Она была одной из лучших в городе, но у этого имелась и тёмная сторона. Сюда попадали за редким исключением только «свои»: родственники преподавателей и дети богатых родителей. Тех, кто учился здесь по прописке, организованно выживали, если только эти дети не были достаточно выдающимися для щеголяния ими на олимпиадах. Игорю удавалось избегать участия в подобной травле, и он старался вытянуть всех, кого мог, но его неоднократно вынуждали исправлять низкие оценки детям «важных людей», то угрожая увольнением, то подсовывая всегда нужные ему наличные. Было тошно оттого, что он застрял в этом подчинении системе, но нужно было продолжать кормить семью.       И Москва. Ей он тоже был сыт по горло. Шумная, душная, бренчащая назойливой роскошью бок о бок с нищетой. Чужая. И огромная. Он так устал от расстояний, от толкотни в метро, от вечных опозданий всюду. Ему хотелось хоть немного покоя. И чтобы всё вокруг перестало, наконец, напоминать о прошлом.       Идея переехать подальше за МКАД, куда-нибудь в Сергиев Посад или в Клин, пришла внезапно. Он открыл глаза однажды утром, и уже знал, что это именно то, что ему нужно. Уехать подальше от всего, купить на вырученные в Екатеринбурге деньги квартиру в тихом месте, пойти работать в самую обычную школу и начать, наконец, дышать полной грудью.       Лена, в перманентно плохом настроении после возвращения, поначалу восприняла этот план в штыки. Ей, коренной москвичке, в доводах Игоря не хватало смысла. Но через пару дней, подумав, она пришла к нему со встречным предложением: переехать, но не так далеко. Может быть, Королёв. Химки. Или Мытищи. И она сама займётся поиском квартиры. Игорь не стал спорить и дал добро. У Лены снова загорелись глаза.       Через месяц она объявила, что нашла идеальное место. Три комнаты, рядом всё, что нужно, и лесопарк недалеко. А ещё — школа во дворе. Игорь позвонил туда, чтобы узнать, не требуется ли им случайно учитель истории, и в трубке раздалось такое неистовое «Да!», что на следующий день они ехали в Мытищи уже вдвоём — смотреть квартиру и разговаривать с директором.       — После вашей гимназии вам, наверное, у нас скучно будет, — Альбина Геннадьевна, лет сорока с небольшим, молодая, на его взгляд, для директора школы, но со старческими баклажанными волосами, смотрела на него с надеждой.       Скучно. Скорей бы уже стало скучно.       — Меня такое не пугает, — успокоил её Игорь.       Давно не ремонтированная трёхкомнатная хрущёвка встретила их скрипучим дощатым охряным полом. Вдоль края стены, где грязно-персиковая краска заканчивалась, оставляя под потолком белый бордюр сантиметров в двадцать, тянулась вереница пошлых розовых трафаретных цветочков.       — Тебе это понравилось? — в недоумении шепнул он Лене.       — Это самая большая квартира в пределах нашего бюджета.       — Но она развалюха.       — Отремонтированную мы за такие деньги в лучшем случае двухкомнатную найдём. Лучше сами сделаем ремонт как захотим. И даже перепланируем. Просто не сразу.       Спорить не осталось сил, тянуть не было смысла. Всё решилось в тот же день.       Когда сделку завершили, и стало чуть легче дышать, на Игоря нахлынуло желание поговорить с Беллой. Они толком не общались уже почти два года, потому что он не мог больше рассказывать ей о болоте, в котором тонул. А теперь ему было чем поделиться. Он наконец-то направил жизнь в другое русло, исправился и повзрослел. Он взял на себя ответственность за свою жизнь и свою семью. Он ещё несколько дней решался позвонить ей, пока его не опередил Лёха, сообщив, что Беллы больше нет.       На похоронах Маша косилась на него: они так и не поговорили после того позорного случая. Он отозвал её в сторону и рассказал про предстоящий переезд.       — Почему ты так любишь убегать от проблем, Игорь? — спросила она.       — Ты говоришь, как Белла, — нервно выпалил он.       Она сказала бы именно так, и была бы права. Но теперь было поздно что-либо менять.       После похорон, когда проводили всех гостей, Лёха попросил их и Олега остаться.       — Я в Германию уеду. Я давно её уговаривал. Может, она бы там дольше протянула. А она упиралась. Меня тут больше ничего не держит.       Он зарыдал, Маша и Олег обняли его с обеих сторон, а Игорь, сам еле сдерживая слёзы, подумал, что он редко видел Лёху грустным. Тот был, пожалуй, самым довольным жизнью человеком из всех, кого Игорь знал, и он не мог понять, как это возможно, когда у тебя нет постоянных отношений, и ты сегодня театральный осветитель, завтра — фасовщик конфет, а послезавтра — дворник.       Вспомнились другие похороны, полгода назад, когда Игорь не мог выдавить из себя ни одной слезы. Он понял: Белла принимала Лёху любым. Тот не должен был ей ничего доказывать. Она вряд ли сдирала с него одеяло по утрам. Слёзы хлынули, наконец, когда до него дошло, что и его самого Белла всегда принимала полностью, вместе с изменами и убеганием от проблем. И переезд она приняла бы тоже.       К концу августа они перевезли вещи и решили все вопросы. Можно было начинать дышать. Получилось не сразу, но в один прекрасный день тревоги, бессилие и головные боли последних месяцев просто прошли. Началась новая жизнь.       Игорь даже предположить не мог, куда она его приведёт. Этих шотландских каникул он уж точно не ожидал. Может, Маша всё же была неправа. Это было не побегом, а шагом в правильную сторону.       Прозвенел будильник. Игорь открыл глаза. Затылок ныл. Эти перелёты выматывали. Хорошо, что до конца каникул ещё пара дней: он успеет оклематься.       Он потянулся за телефоном, где обнаружил торчащий из-под одеяла нос Виталика с подписью «…просыпается без тебя тоже так себе». «Мне без тебя тоже», — ответил Игорь и добавил покрасневший от смущения смайлик, а совесть подсказывала добавить что-то про будущее. Они так и не поговорили этим летом. Ещё успеют. До следующих каникул всего два месяца. Девять недель. Всего ничего.       «Когда вы сможете зайти?» — завибрировал телефон в его руках напоминанием от директора.       «Через час», — ответил Игорь, собрался с силами и вылез из постели.       На улице было пасмурно и пахло надвигающимся дождём. В глазах рябило от расклеенных везде предвыборных агитационных листовок, и Игорь подумал, что осталось всего две недели, а он даже не в курсе, кто там пытается попасть в губернаторы. Гражданский долг как-то отошёл на второй план в последние месяцы. Надо будет заняться этим после встречи.       На крыше южного крыла матерились рабочие. Гудроновая вонь растекалась по всему двору и проникала внутрь здания, перемешиваясь там с неизменным запахом краски. Зачем они дотянули до последнего? Будь это под его ответственностью, стены бы покрасили сразу после экзаменов, а крышу починили бы ещё в мае, когда она потекла. Если сейчас пойдёт дождь, то это вообще бессмысленная затея. Это не вина завхоза, конечно, она и так зашивается. Здание старое, инфраструктура ни к чёрту. Нужен капремонт. Придётся поднять этот вопрос на ближайшей планёрке.       Игорь попытался отвлечься от запахов, вызывая в памяти другие. В первый день поездки в горы, когда после ужина Фиона и Эрин забрались к себе в палатку, Виталик позвал его прогуляться по лесу, пока солнце не скрылось совсем. Они целовались среди бесконечно высоких деревьев и зарослей папоротника, когда Виталик прошептал ему на ухо: «Я ужасно тебя хочу. Возьми меня прямо здесь.» А потом только вспышки: пальцы, воюющие с завязками штанов, нежные губы на члене, презервативы, возникшие как будто из воздуха, и вот он уже прижимает Виталика к дереву и ещё мгновение сомневается, потому что они не готовились, но тот шепчет, «ну давай уже». Они сливаются в одно, и его переполняет запах сосновой смолы, потной после целого дня хайкинга родной шеи и растрёпанных волос, впитавших в себя дым костра, на котором только что готовили ужин. Сквозь ветви просачивается малиновое закатное небо, рядом журчит ручей, лёгкий бриз холодит голую поясницу. Правая рука сплетается пальцами с другой правой, обнимающей дерево, левая скользит под футболку, прижимает горячее тело к себе. Губы касаются солёной кожи за ухом. Последний стон отдаётся эхом, вовлекая лес в соучастники.       «Я живу», — улыбнулся Игорь себе, смущённо прикрыл пах сумкой и постучал в кабинет директора.       — Да-да, — раздалось оттуда.       — Добрый день, — Игорь открыл дверь и вошёл.       — Здравствуйте, — Альбина, с неизменной баклажанной причёской, сдержанно улыбнулась, — присаживайтесь. Как в отпуск съездили? Вы же ездили, да?       — Да, нормально. Отдохнул. А вы?       — Хм, — сказала она вместо ответа. — Игорь Михайлович. Давайте сразу к делу. Вы у нас уже тринадцать лет работаете. Мы все вас уважаем как специалиста. И в качестве завуча вы проделали грандиозную работу.       — Проделал? — удивился он формулировке.       — Ну проделали же. Ни одной накладки с расписанием за последние три года. Все эти мероприятия, лекции, обмен опытом, которыми вы занимались — всё очень успешно. Все довольны. Вы исключительно ценный работник.       Так. Либо она предлагает ему повышение (хотя куда уже), либо… Нет, до заслуженного педагога ему ещё пару лет горбатиться.       — Спасибо? — сказал он, продолжая недоумевать.       — Понимаете, Игорь Михайлович, до нас, к сожалению, дошла информация, после которой мы не можем оставить вас в штате.       Что, простите?       — Это какая информация?       — Вы же телевизор смотрите? Знаете, наверное, про новые законы.       Догадка больно уколола под рёбрами, но он притормозил себя. Это же чушь. Надеясь, что пока бегал по горам, он случайно пропустил какие-то новости от Минобра, решил уточнить:       — Какие законы?       — Ну про пропаганду этих, отношений. Не таких.       — А я здесь при чем? — стараясь сохранить невозмутимое лицо, он судорожно пытался понять, чем мог навлечь на себя подозрения.       — Я же говорю, информация у нас появилась, — Альбина подтолкнула поближе к нему папку без подписи.       Игорь открыл её и к своему ужасу обнаружил там распечатанную на цветном принтере страницу Фейсбука. На фотографии с летней свадьбы он целовался с Виталиком, но лиц видно не было. Сбоку красовалась подпись ручкой «переводиться смотрите на этих сладких голубей».       — И что я здесь должен увидеть? — продолжил изображать непонимание Игорь.       — А вы дальше листайте.       Игорь сдвинул страницу. Ещё одна распечатка. Похожая фотография, только они уже не целуются: рука Игоря на плечах Виталика, тот смотрит в камеру, а Игорь — чуть вбок. То, что это они — очевидно. Автор снимков — Стив, который радостно бегал тогда со своим новым фотоаппаратом, и он же прямо там, на свадьбе, уговорил захмелевшего Игоря зарегистрироваться в Фейсбуке, чтобы потом отправить ему фотографии.       На следующей странице — список «друзей» Игоря. Их всего двое. Стив и Виталик. Господи, почему он не зарегистрировался под псевдонимом, как обычно? Почему не проверил настройки приватности заранее?       Под распечатками обнаружилось написанное от руки письмо.       «До моего свединия дошло что один из членов вашего педагогического колектива, конкретно Савицкий Игорь Михайлович занимается не традиционными сексуальными отношениями и пропогондирует их среди учеников. Человек рядом с ним на фотографии его бывший ученик Виталий Чайкин, выпуск 2002. Я подозреваю что Савицкий привлек Чайкина к подобным отношениям вовремя учебы. Таким людям не место в вашей школе, им нельзя работать с детьми. Пожайлуста примите меры. Неровнодушный аноним.»       Шею сковало холодом. В глазах потемнело.       — Что вы на это скажете? — в тоне Альбины пропали последние оттенки вежливости.       — Что это бред.       — Но вы же не будете отрицать того, что мы видим на этих фотографиях.       — Не буду. Но то, что написано в письме, не имеет отношения к реальности.       — Что? Вы не состоите в этих отношениях?       — Да, но… Всё остальное — ложь. Тогда между нами ничего не было… Я ничего не...       Игорь замолчал. Почему он вообще должен оправдываться за это?       — Допустим. Не будем копаться в прошлом. Но даже так, вдруг об этих отношениях узнают ваши ученики?       — Во-первых, нет причин для того, чтобы они узнали. Я же не рассказываю на уроках о своей личной жизни. Во-вторых, что в этом страшного?       — Он ваш выпускник, Игорь Михайлович. Вы не видите в этом проблемы?       — Альбина Геннадьевна, вы ведь, я слышал, ходили к Кулешову на свадьбу в прошлом году. Вам тогда не помешало, что он женился на бывшей ученице?       — Это другое.       — Каким образом?       — Ну вы же не будете утверждать, что это одно и то же?       — Буду.       — А это уже нарушение закона. Вот, я нашла, — она протянула ему ещё одну распечатку и ткнула пальцем в подчеркнутый абзац.       «Искаженного представления о равноценности», — прочитал он и ему стало тошно.       — Вы мне хотите сказать, что мои отношения заслуживают меньшего уважения, чем ваши с мужем? Чем Кулешовых?       — Да делайте что хотите у себя дома. Только не нужно этим везде размахивать.       — Ну а я вам что говорю? Ещё раз: я не рассказываю на уроках о своей жизни. И эти фотографии опубликовали без моего разрешения. Я попрошу их удалить, и всё.       — Игорь Михайлович, мне кажется, вы не понимаете. Вы не можете продолжать здесь работать. Пока вы отстранены временно, но это формальность, сразу говорю. Напишите, пожалуйста, заявление по собственному, чтобы мы поскорее с этим закончили.       — По собственному? Я не собираюсь сам уходить.       — А вы предпочитаете дисциплинарную комиссию? Чтобы мы всем старшим педсоставом это обсуждали?       — Что это за советские порядки? Вы не можете выносить мою личную жизнь на обсуждение. Тем более увольнять меня за то, что я делаю за закрытыми дверьми.       — Вы думаете, мы этим обойдемся? Мне вам напомнить, что вы на каникулах в течение последнего года ни дня не работали, хотя это ваша обязанность.       — Ну здравствуйте. Мы же договаривались. Вы мне сами разрешили, если я со всеми делами буду разбираться вовремя. У меня никаких долгов не было ни разу.       — А когда это мы о таком договаривались? Где это в письменном виде?       — Да вы мне сами сказали, что не нужно ничего официально оформлять.       — Не помню такого.       Игорь покачал головой. Хотелось биться ею об столешницу.       — А то, что ученики останутся без педагога, вам не мешает?       — За это не переживайте. Мы разделим ваши часы между другими преподавателями, пока не найдем кого-нибудь нового.       — А расписание?       — Мы разберёмся. Не учите меня делать мою работу.       — Я пожалуюсь в ГорОНО.       — Я вас умоляю. С вот этим джентльменским набором? Даже не пытайтесь.       У Игоря закончились аргументы. Альбина, конечно, блефует. Он не нарушал никакого закона, даже такого идиотского. Но сейчас спорить с ней бесполезно.       Он встал и шагнул в сторону двери.       — Я проверила архивы, — услышал он и оглянулся. — Я помню этого Чайкина. Жирненький такой тогда был. Туповатый. Я у него литературу вела в одиннадцатом классе. Двух слов связать не мог. Сказать нечего по теме. А у вас аж на конференциях выступал.       Кабинет покачнулся.       — На одной.       — Что?       — На одной конференции. И ему было очень сложно выступать. Но он старался.       — Старался он. А у меня почему не старался? А устный экзамен сдавать зачем пошёл, раз сложно? Или вы ему обещали оценку? За какие... услуги, интересно, он пятёрку получил, с такими-то способностями?       Холод растёкся от шеи к кончикам пальцев.       — Ну я же не один принимал этот экзамен, — ответил Игорь, еле сдерживая дрожь в голосе, — вы смеётесь что ли?       — Как будто никто никогда комиссии не подкупал.       — Вам не стыдно вообще?       — За что мне должно быть стыдно?       — За всё, что вы сейчас сказали.       — Да я ничего такого не говорю, я просто предполагаю. Что вы так взъелись?       Игорь промолчал и продолжил путь к двери. Нажав на ручку, снова оглянулся. Альбина смотрела на него, не моргая.       — Я понимаю, почему он у вас не старался, — произнес он. — Вы же не слышите. И даже не слушаете. Вам нет смысла что-то объяснять.       Он вышел из кабинета, и, прежде, чем закрыл за собой дверь, услышал тихое «извращенец».       Игорь брёл домой, уставившись на асфальт под ногами. Боль в затылке усилилась. Он не будет писать заявление по собственному. Что за глупость? Пусть увольняют, а он всё оспорит. Если что, пригрозит судом. Надо было сейчас так сделать. Хотя… Альбина права, он ничего не сможет доказать про каникулы. Как же он не додумался это задокументировать? Тоже мне, историк. А может, правда, ну их к черту. Даже если он докажет свою правоту, работать здесь он уже не сможет. И слухи расползутся… Надо просто полностью перейти на частные уроки. Набрать ещё учеников, получать больше денег за меньшие часы. Ларингит пролечить нормально. Не вставать больше в шесть утра. Всё к лучшему.       Он начал успокаиваться, наконец поднял глаза и наткнулся взглядом на чёрно-белую листовку на столбе соседнего со своим подъезда. Сердце дрогнуло. Это не было агитацией. С фотографии смотрел он сам. Игорь шагнул ближе и пригляделся к тексту под ней. Кровь хлынула к голове, и показалось, что затылок вот-вот треснет. Игорь дёрнул листовку за край, она порвалась посредине. Сверху остались его глаза, снизу — «…берегите своих детей от этого выродка.»       Дрожащими руками он отодрал приклеенные на скотч остатки бумаги и пошёл к своему подъезду, чтобы там выбросить всё в мусорный бак, но по пути заметил такую же листовку на тополе на противоположной стороне проезда. Он подошел, чтобы сорвать и её, но оттуда, присмотревшись, увидел, что и у соседнего дома висят эти яркие до рези в глазах черно-белые плакаты. Игорь пошёл туда, принялся обрывать и их, а потом решил проверить другие дома. К его ужасу, он и там смотрел на себя отовсюду. Он продолжил ходить от подъезда к подъезду и, избегая смотреть в глаза прохожим, на шатающихся ногах обошёл всю округу.       Домой он вернулся обессиленным, насквозь мокрым, и рухнул на диван, пытаясь собрать мысли воедино. Вроде бы, он успел собрать всё. Развесили их, похоже, совсем недавно: ночью, когда он вернулся, моросило, а они совсем новые. Значит, не так много людей успели их заметить, и его лицо вряд ли кто-то запомнит. Он сделал глубокий вдох, потом ещё один. Это не катастрофа.       Телефон завибрировал. Игорь взглянул на него. На экране высветилось сообщение от матери одного из его учеников, который занимался с ним уже год и должен был продолжить и в этом: родители не могли нарадоваться на прогресс. Но сообщение состояло из заглавных букв и перемежалось россыпью восклицательных знаков. Не самым культурным языком оно оповещало Игоря о том, что к Дане ему теперь нельзя приближаться, и мать всегда подозревала, что что-то с ним не так; что в Мытищах о нём все узнают, и новых учеников он никогда здесь больше не найдет. Да что там в Мытищах. Во всей области. У неё связи.       Игорь отложил телефон, судорожно соображая, что и где пошло не туда. Эта тирада — результат увиденной ею листовки, или он действительно сделал что-то не так? Он не мог вспомнить ничего, что могло бы быть расценено неоднозначно. Можно спросить её, но стоит ли?       Это всё какой-то горячечный бред. Это сон. Он должен закончиться. Игорь вот-вот проснётся.       Раздался резкий звонок в дверь. Настолько резкий, что Игорь на секунду успел поверить, что сейчас он всё же откроет глаза, и это правда окажется дурацким кошмаром.       Он подошёл к двери и посмотрел в глазок. За дверью стоял кто-то в полицейской форме. Игорь замер, растерявшись.       — Открывайте, я слышу, что вы там.       Помедлив, Игорь всё же отомкнул дверь и приоткрыл её. На пороге он увидел широко улыбающегося щекастого румяного парня с зелёными глазами и длиннющими пушистыми ресницами.       — Савицкий Игорь Михайлович? — задорно спросил тот.       — Да.       Полицейский протянул ему сложенный листок и ручку.       — Вам повестка, распишитесь в получении.       — По какому поводу? — Игорь взял у него листок.       — Для дачи объяснений, там написано.       Игорь машинально расписался в нужном поле. Полицейский оторвал от листка корешок, вернул повестку, кивнул и, по-детски перепрыгивая через ступеньку, скрылся за поворотом лестницы.