Silentium

Цзян Чэн шёл быстро, печатая шаг — он явно был зол. Дети, пристыженно опустив головы, семенили следом. Они еле поспевали, кое-кто пытался свернуть в сторону и позорно сбежать, впрочем, идущий за ними Лю Шэнь не позволял этого сделать. Процессию замыкал Вэй Усянь. Честно признаться, он тоже хотел свернуть в сторону и сбежать — но ведь найдут, начнут задавать вопросы, а ему этого не хотелось. Девять из десяти, что его и так выставят виноватым. Неожиданно Цзян Чэн притормозил и оглянулся на него. — Думаю, лучше сначала побеседовать с их наставником, а потом уже с главой Ордена, как считаешь? — спросил он. Вэй Усянь безразлично пожал плечами. У него больше не было сил держать лицо. Внутри стало пусто. Лишь какая-то мысль свербела внутри, но ему никак не удавалось понять, в чем дело... Ему, честно, было наплевать, что решит сделать Цзян Чэн — доложит ли он наставнику, или же своему отцу, или же вовсе решит наказать их сам. Всё, что ему хотелось — вернуться в свои комнаты, лечь на кровать, укрыться одеялом и не вставать до завтрашнего вечера. Или вообще никогда. Или лечь под ближайшим деревом, как тогда, в Гусу, и лежать до тех пор, пока земля не поглотит его. Правда, в тот раз ему помешал Лань Чжань, который отвёл его в домик, а потом ещё и чай организовал. В этот раз это точно будет Цзян Чэн, который наверняка решит, что он бездельничает и отправит делать какие-нибудь дела... Вэй Усянь представил Цзян Чэн с чайником, но эта мысль едва повеселила его. В другое время он бы залился смехом... — Делай, как тебе угодно, — наконец выдавил из себя Вэй Усянь. Цзян Чэн недоуменно нахмурился и продолжил идти. Пришли они к учебным павильонам, которые находились не так далеко от полигонов. Учитель Ю Жунбо, который курировал эту группу учеников и ещё несколько и которому как раз помогал Вэй Усянь, нашёлся в одной из учебных комнат. Он проверял домашние работы, внушительная стопка которых высилась на столе перед ним. Услышав их шаги, он поднял взгляд от бумаг и обрадованно сказал: — О, Вэй Усянь! Цзян Ваньинь! Как вы вовремя — помогите мне проверить эти работы, а то я до ночи не управлюсь... — он осёкся, увидев серьезные лица молодых людей и виноватые — учеников. — Таааак? Вэй Усянь молчал. — Учитель Ю, — начал Цзян Чэн. — Только что мы стали свидетелями драки между учениками... — Вот как? — приподнял бровь учитель, глядя на детей, один из которых, насупившись, стоял чуть поодаль, и воинственно блестел глазами. — Отчего же молодые господа подрались? — Мэй-сюн сказал, что Вэй-шисюн жадный, потому что мы его просили научить музыке, которую он выучил в Гусу, а он сказал, что не может! — Почему не может? — Потому что это чужие заклинания, чужого Ордена. А Мэй-сюн сказал, что шисюн жадный, высокомерный и просто сам ничего не умеет, а мы заступались за шисюна, вот и подрались! Вэй-шисюн самый лучший, он совсем-совсем не жадный, раз сказал, что чужие заклинания и нельзя, значит, нельзя!!! — Вэй Усянь, так ли все было? — Да, учитель Ю, — кратко ответил юноша. — Они действительно просили меня научить их боевым мелодиям, и я действительно отказал им. Я ведь сам только начинаю овладевать этим искусством и боюсь навредить... — И ты совершенно прав, — кивнул учитель, — и ученик Мэй не имел оснований подвергать сомнению слова старшего ученика. Что же, благодарю вас, Вэй Усянь, Цзян Ваньинь, Лю Шэнь — вы можете идти. Дальше я разберусь сам. Загляните ко мне завтра — мне нужна помощь с бумагами... Юноши откланялись и покинули учебный павильон. Лю Шэнь был огорчён всей этой ситуацией. Не только ситуацией — он был огорчён потому, что был огорчён Цзян Ваньинь. К пруду они теперь точно не пойдут, а ему так хотелось поболтать! Наследник Цзян не часто был разговорчив, а уж в хорошем настроении пребывал ещё реже, но уж когда он улыбался, Лю Шэню казалось, что даже солнце начинало светить ярче. Улыбки Цзян Ваньиня были редки и от этого очень ценны, и Лю Шэнь был готов находиться рядом неотлучно, чтобы ловить их... Вот Вэй Усянь всегда улыбается — и когда ему весело, и когда грустно... Как понять, что у него на душе? Вот сейчас, правда, он не улыбался, шёл, переставляя ноги, как деревянный, одна рука за спиной сжата в кулак так крепко, что побелели костяшки, а вторая до хруста стискивает меч. Вот он пошатнулся и чуть не упал, но всё же устоял на ногах. — Вэй-сюн, — наконец решился обратиться к нему Лю Шэнь, потому что тишина была невыносимой, а тут и повод появился, — тебе нехорошо? — Всё в порядке. Снова повисла тишина, которую нарушал лишь звук их шагов. — Как ты думаешь, Вэй-сюн, как их накажет учитель? — Не знаю, — равнодушно отозвался тот, — но надеюсь, не слишком строго. Хотя с другой стороны, в любом возрасте нужно уметь отвечать за свои слова. — Не бери в голову, я считаю, тот ученик на самом деле так не думает про тебя. Просто он, наверное, не привык, что ты отказываешь, вот и расстроился... Он ещё придёт к тебе мириться, вот увидишь! — Что же, пусть приходит. — Эй, следи за своим тоном! Что ты себе позволяешь? Мало того, что из-за тебя снова какие-то проблемы в клане, так ты ещё и тут срываешься! — встрял Цзян Чэн. — Лю Шэнь пытается поддержать и утешить тебя, а ты разговариваешь с ним так пренебрежительно! Не задрал ли ты слишком высоко свой нос? — Цзян Ваньинь, не стоит... Вэй Усянь остановился, развернулся, а затем низко поклонился. — Прости меня, Лю-шиди. Цзян Чэн прав, я действительно не должен был разговаривать с тобой таким тоном. Прости, если я обидел тебя. Увидимся за ужином, Цзян Чэн. И ушёл. — О, Цзян Ваньинь, — сконфуженно пробормотал Лю Шэнь, когда Усянь скрылся из виду, — мне очень неловко, что ты поругался с братом из-за меня. Мне приятно, что ты заступился за меня... Наверное, он действительно очень расстроен и не в себе, вот и разговаривал... как-то не так. — С ним вообще всё не так с тех пор, как мы вернулись из Гусу. С ним стало невозможно общаться. Почти не разговаривает и всё время молчит. И в комнату отдельную согласился переехать — столько лет отказывался, а тут согласился! Не бери в голову. Мы постоянно ругаемся. — Вэй-сюн очень изменился после обучения... Должна же у этого быть какая-то причина? — Нет никакой причины, — проворчал Цзян Чэн, отворачиваясь в попытке скрыть стыдливый румянец. — Просто кое-кто теперь считает себя исключительным, потому что учитель Лань выделил его среди всех остальных, два Нефрита Ордена Лань уделяли ему повышенное внимание, да ещё и у него теперь побратим есть. Там, в Гусу... Лю Шэнь затронул очень больную тему. Цзян Чэну было неприятно говорить это, но что бы он сказал? Причина во мне, я обидел его, обидел так сильно, что он даже не хочет толком говорить со мной, а едва мы пытаемся пообщаться, я начинаю злиться, и мой язык сам собой начинает говорить гадости! Да, эти Лани тоже здорово потоптались по его больным местам — но то Лани, которые ему никто (ну, были никто на тот момент), а то — я... Конечно, пооткровенничай с ним Цзян Чэн подобным образом, Лю Шэнь вообще не захочет больше с ним разговаривать, а он только осознал, что, оказывается, кроме Вэй Усяня в клане есть люди... которые могут терпеть его характер... Смотреть на него с восторгом и уважением, ловить каждое слово... — О, ну это же замечательно, что вы породнились с Орденом Лань, разве нет? — спросил Лю Шэнь. — Кто мы? — В смысле? — недоуменно моргнул Лю Шэнь. — Разве вы не.... ну, не братья? — Его отец когда-то был слугой моего отца. Когда Вэй Усянь осиротел, отец просто взял его жить к нам. Вот и всё. — Разве вы не приносили Высокую клятву? — Нет, — отрубил Цзян Чэн. — Во всяком случае, я такого не помню. Давай не будем об этом. Ты вроде бы хотел к пруду? Пойдём скорее, чтобы посидеть хотя бы шичэнь — если я опоздаю к ужину, матушка меня подвесит на своем Цзыдяне! — Да! Пойдём скорее...

***

Лань Чжань мужественно терпел. День, второй. Тоска по Вэй Ину и ярким снам казалась невыносимой, но он честно старался смирить себя. Он часами просиживал в библиотеке, переписывая древние трактаты, помогал учить младших учеников, практиковался в игре на гуцине и сочинял новые мелодии, но всё это не помогало отвлечься надолго. Все его мысли рано или поздно возвращались к Чёрному дракону. Его светлой улыбке и заразительному смеху, его томному шепоту, сменяющемся страстными криками, длинным гладким волосам, шуткам, уморительным гримаскам, шаловливым сражениям, полетам... Он летал на мече, развивая бешеную скорость — не то. Это не сравнится с полётом на драконе. Он играл, но его удручало то, что Вэй Ин не слышит его игры. На третий день Ванцзи разбил чашку. Он стоял, с удивлением взирая на лежащие на полу у его ног осколки, и не мог понять, как так получилось. Нет, он понимал, что рука дрогнула, но как так вышло? Он убрал осколки, тщательно подмел пол, достал другую, точно такую же чашку, и налил себе воды. Пить хотелось особенно сильно в последние дни... Юноша встал, поправил одежду, чуть поморщился от неприятных ощущений в ногах, которые преследовали его полночи и до сих пор не прошли — и отправился в обеденный зал. К обеду сегодня подавали маринованную капусту и, конечно, зелень, которую выращивали в теплицах. Ванцзи задумался о том, понравилась бы Вэй Ину капуста и не заметил, как смолотил почти полтарелки этой самой капусты и пучок петрушки. Он очнулся лишь тогда, когда почувствовал, что брат тронул его за локоть. Разговаривать было нельзя, но недоуменный взгляд брата говорил сам за себя. Хорошо, что дядя в отъезде — он бы непременно углядел и потом сделал бы ему замечание. Умеренность в еде была одним из правил, которое он чуть было не нарушил. Он быстро прикончил то, что оставалось у него на тарелке, и сбежал прежде, чем Лань Сичэнь начал задавать ему вопросы. Впрочем, за вечерним чаем поговорить всё же пришлось, но к тому моменту Ванцзи хотя бы был готов морально и физически: он помедитировал в Источнике, благодаря чему боль в ногах немного отступила, настроился на разговор... — Ванцзи, я чувствую, что ты отдалился от меня, — грустно говорил брат, — тебя что-то тревожит, и я не могу понять, что, а сказать ты мне не хочешь... Не просить же мне дядю поговорить с тобой, раз мне ты больше не доверяешь! Юноша содрогнулся. С дяди станется поговорить так, что быть ему потом выпоротым, если не хуже! Уши вспыхнули от избытка чувств, он опустил глаза и выдавил из себя: — Вэй Ин уехал. Чистая правда. Ни слова лжи. — О, так ты соскучился! Признаться, мне тоже его не хватает, а если бы ты только слышал, как ноет по этому поводу брат Юйчжун! Надеюсь, вскорости он сможет навестить Гусу, а пока... Почему бы тебе не написать ему письмо? Или давай сядем и напишем вместе? Лань Чжань с трудом удержался, чтобы не выдохнуть с облегчением. Брат, хотя и понимает его лучше остальных, пока что ничего не заподозрил. Хотя что, собственно, подозревать? Он же не делает ничего плохого. Это ведь просто чай. Не алкоголь же... Он ведёт себя как обычно, тренируется, как обычно, не буянит... За что его наказывать, даже если... Ночью юноша не мог уснуть — боль вернулась, ещё больше, чем прежде — будто стая мертвецов вцепилась ему в икры зубами и медленно пережевывала... Утром четвёртого дня он снова чуть не уронил чашку и отправился медитировать вместо завтрака — аппетита всё равно не было. К боли в ногах к вечеру прибавилась ломота в спине. Лань Ванцзи чувствовал себя усталым и позволил себе минуту слабости... Открыл ящик, где лежал мешочек, вдохнул аромат трав и положил обратно. Он сможет. Решил через десять дней, значит, через десять дней. Или может начать с пяти дней, а потом увеличивать?... Нет! Он подозревал, что этот злосчастный чай начинает приобретать власть над ним, и злился. Он, Второй Нефрит, один из самых одарённых заклинателей своего поколения — пасует перед каким-то чаем... Захочет — вообще не будет его пить. Выкинет и всё. Да. Может быть, он увидит Вэй Ина и без всякого чая или вообще приедет к нему в Пристань Лотоса, он, на минуточку, сам звал его... Но даже мысли о Вэй Ине не могли прогнать боль. Чтобы уснуть, пришлось выпить обезболивающую пилюлю. На пятый день он еле встал. Просидев всё утро в Источнике, он попросил разрешения у брата помедитировать в уединении пару дней. Достичь нужного состояния было тяжело, На восьмой день он вышел из пещеры, щурясь от яркого солнца, и все мысли были только о том, чтобы продержаться два дня. Ему хватило сосредоточенности и силы воли, чтобы связно вести диалог с братом и дядей, тщательно выверяя интонацию каждого "мгм". Отмахнуться от странного взгляда брата, когда тот зашёл к нему в Цзиньши. На десятый день он с облегчением заварил чай, вдвое меньшее количество, чем до этого, и уснул почти мгновенно. Вот бы вообще не просыпаться, подумал он, слушая смех Вэй Ина и наконец-то не чувствуя ни боли, ни слабости, ни дрожи...

***

Вэй Ин шел, еле переставляя ноги. Сил возвращаться в свою комнату не было, но он понимал, что надо, надо: ему нестерпимо хотелось снять наручи и довести до конца то, что он задумал, когда его прервали. Хотелось погрузить острое лезвие в свою плоть, увидеть, как разрез заполняет красная жидкость, как острая боль распространяется по телу, будет ли она острее, чем то, что он чувствовал? Всю дорогу до поляны, а потом до павильона ему не давала покоя какая-то мысль, явно лежащая на поверхности. Да подтверждение того, что его письма читали, было неприятным, но что-то ещё мелко покусывало разум после разговора с шицзе, который он толком не успел обдумать, и лишь когда они распрощались с учителем Ю, он понял, что это было. И чуть не упал на месте. Тяжесть осознания буквально обрушила его на землю, и он с трудом удержался на ногах. Тут ещё этот глазастый Лю Шэнь — нет, Вэй Усянь против него ничего не имел, но ему совсем не хотелось разговаривать, ему хотелось подумать... Очередная ссора выбила его из колеи окончательно. Он сам не заметил, как оказался у пирса недалеко от резиденции главы Ордена. Он вдохнул влажный, прохладный воздух. Ощутимо пахло тиной и гниющим деревом, и Вэй Усянь скривился. Доски портятся, пруд зарос — или это всегда было нормально он не замечал? Юноша поспешил внутрь, в свою комнату, и в изнеможении рухнул на кровать. Тяжёлые мысли погребли его под собой так, что он был не в состоянии пошевелиться — не то, чтобы достать нож... С момента отъезда бабушки Юй прошло уже много времени — не меньше двух недель. Шицзе знала. Она знала и молчала всё это время... Нет, не могло быть такого, чтобы она не нашла времени встретиться с ним или хотя бы отправить ему короткую записку, или сказать пару слов! Молчала бы она и дальше, если бы не зашёл разговор о талисманах? Хорошо, что хоть не соврала... Нет, не смей, одернул он себя, ты не посмеешь. Не посмеешь думать о шицзе так. Будто она лгунья, преследующая одной ей ведомую цель. Нет. Это же шицзе. Самый добрый и светлый человек из всех, кого он знал. Или... Нет? Сомнения разрывали его на куски. Почему она не сказала сразу, как узнала, почему? Боялась? Чего? Нет, этого не может быть, это же шицзе, а он и впрямь неблагодарная скотина, правильно говорит госпожа Юй, и место ему на той самой помойке, где его и подобрали... Или она забыла? Как вообще можно такое забыть? Нет, нет, нет... Они боятся, что ты уйдёшь из Ордена... Почему, почему? Он же сын слуги, от которого одни проблемы! Или дело в его новоприобретенных знаниях? Усянь истерически хихикнул. Ну конечно. Он же продемонстрировал свои новые умения и был признан годным, ну а то, что он отказался учить других — сегодня отказался, а завтра согласится, уж глава Ордена и его супруга найдут, на что нажать! Он же должен! Отчего бы, и правда... Не выгонят же его? Что, если он отправится как-нибудь навестить учителя и не вернётся? Жаль, конечно, будет оставлять шиди... Кстати, о них. Наверняка это была первая пташка: будут ещё. Как так вообще вышло? Разве он и правда стал высокомерен и жаден? Нет! Он всегда был готов отдать всё, что у него было тем, кто нуждался, никогда не отказывал ни в знаниях, ни в помощи, если был в состоянии её оказать! Он всего себя отдавал младшим братьям по Ордену, помогал наставлением и советом — и вот, один раз, да ещё и ради их же блага... И снова стал источником ссоры и проблем! Будто бы всё, что он делал — зря! Какой смысл что-то делать дальше? Зачем пытаться, если в итоге всё равно он окажется виноват... Про Цзян Чэна и говорить нечего... Он уже, кажется, оставил свои неловкие попытки наладить общение, которые через раз кончались ругательствами и ссорой, с тех пор, как в его жизни появился Лю Шэнь — и Вэй Усянь безо всяких сожалений мог сказать о себе, что совсем не страдал от этого, а вовсе даже и наоборот. Видимо, он плохой брат... Ах, да. Он не брат, а сын слуги. Боги с ним, с Цзян Чэном, но шицзе... Юноша почувствовал себя преданным. И одиноким. Единственное, что держало его на плаву, исчезло, и он начал тонуть в черноте и пустоте... Ужин, на который он еле смог прийти, прошёл как в тумане. Всё, о чем он заставлял себя думать — пульсирующая боль от пореза на руке. Он немного перестарался и еле остановил кровь... Еле убедил себя в необходимости это сделать. Он пытался что-то есть, но аппетита не было, пытался поддерживать разговор и отвечать на вопросы, но отвечал, наверное, невпопад. А потом он, кажется, и вовсе ушёл, ссылаясь на плохое самочувствие, а Цзян Чэн зачем-то пошёл провожать его. Боги, если вы видите и слышите меня, думал он, сворачиваясь клубком на кровати и уплывая в сон, сделайте так, чтобы я больше не проснулся...