У неба на краю

      — Где был пятнадцатого июля с шести до восьми вечера?       — У Сеньки Власова, мы это… это, короче…       — Соображай быстрее, ну!       — Да пили мы, начальник. У него на хате, с нами ещё этот, Колька был, ну, хромой который.       — Ты мне предлагаешь так и записать?       Раздался долгий мучительный вздох.       — Ермаков Николай Иванович. И Власов Арсений Кузьмич.       — Кто ещё с вами был?       — Никого, втроём были.       Протокол допроса свидетеля выходил скудным, коротким — едва на половину страницы бланка текста набиралось. Настроение от того, надо сказать, где-то на уровне плинтуса болталось, хотя поделать с не самой завидной ситуацией всё равно нечего.       — На, подписывай. И не вздумай умотать куда-нибудь, могу повторно вызвать.       — Да знаю я, начальник.       На бланке появилась корявая подпись, а автор её поспешил прочь из кабинета, бросив короткое прощание себе под нос больше. Воцарилась долгожданная тишина, не прерываемая судорожным пыхтением и вознёй.       Паша откинул ручку в сторону и, растянувшись на стуле, устало потёр переносицу. Через полтора часа надо выезжать в СИЗО, глаза слипались после ночи без нормального сна — в последнее время дел становилось только больше, казалось порой, будто народ массово сходил с ума. Впрочем, в какой-то степени так и получалось — затяжная агония, в которой билась целая страна, не помогала спокойствию граждан. Напротив, лишь выявляла скрытые пороки, обнажала то, что раньше маскировалось благополучием и стабильностью огромной державы, теперь оставшейся лишь в воспоминаниях и на страницах школьных учебников по истории.       Паше хотелось бы верить в лучшее. Хотелось бы надеяться на то, что вскорости чёрная полоса завершится, народ сможет выкарабкаться из-под обломков рухнувших идеалов, и действительность станет хоть на сколько-нибудь нормальнее. А ещё хотелось думать о том, что своей работой Паша помогал — пусть совсем немного, пусть все его старания лишь каплей в океане оказывались — приближать то равновесие, которое казалось сейчас не больше, чем призрачным миражом. Хотелось верить, что бессонные ночи, проводимые на работе, горы бумажной волокиты и вечное напряжение были не зря.       Казалось, Паша так и задремал — на стуле, держа пальцы у носа. В какой-то момент вздрогнул, сбрасывая тяжкий морок, головой потряс в попытке оклематься и вернулся к лежавшим на столе бумагам.       Дел было невпроворот. До окончания рабочего дня надо успеть завезти в суд несколько материалов, заканчивался срок стражи по нескольким делам, который надо продлевать. Мазнув взглядом по лежавшим на краю стола тонким папкам, Паша уронил голову на ладонь и зажмурился, изо всех сил борясь с сонливостью, что будто бы вторую силу обретала. Он бы точно умудрился заснуть даже так, если бы не звон телефона, заставивший дёрнуться и выругаться вполголоса.       — Да.       — Паш, зайди ко мне прямо сейчас.       — Есть.       Для полной картины дня не хватало только вызова на ковёр. Паша мучительно вздохнул, натянул китель и вышел из кабинета.       Начальник районного отдела прокуратуры, Коротаев Геннадий Ильич, носивший звание подполковника, в своё время был опытнейшим сыскарём, а теперь занимал вполне заслуженную — на скромный Пашин взгляд — кабинетную должность, на которой себя чувствовал так, словно она для него и создана. И сейчас он смотрел так, как смотрел почти всегда — едва заметно улыбался одним взглядом, молча кивнул на один из свободных стульев, на который Паша и рухнул без особенного промедления.       — Как твои дела?       — Потихоньку. Сейчас в изолятор поеду, вечером в суд надо успеть ещё. Ну и по мелочи, как обычно, в принципе.       — Что-то не шибко ты весел.       Паша и рад бы промолчать, но иначе не сдержал бы зевка, что медленно подходил к горлу.       — Несколько суток без сна нормального, домой только в душ и поесть, товарищ подполковник. Как-то не до веселья, если честно.       — Ну ладно, потерпи. Сам понимаешь, отпуск я тебе дать не могу никак, иначе остальные совсем зашьются.       — Да я и не настаиваю. Ничего, нормально, не впервой. Вы меня для чего вызвали?       — В общем-то, именно для этого, — Геннадий Ильич чуть заметно хмыкнул и покрутил меж пальцев ручку. — Давай-ка передавай алкашей своих Буркову.       — В честь чего это? — Паша даже о званиях забыл от искреннего удивления и позволил фривольности сорваться с губ.       — В честь того, мой дорогой, — Геннадий Ильич совершенно нетипично для себя тоже сменил разговор на более простой, — что ты мне нужен для других дел. А ты уже на ногах еле держишься, что я, сам не вижу? Всё полегче будет, а Славе как раз нагрузка не помешает. Особенно после возврата своего позорного.       Паша не удержался и прыснул в кулак. После того, как дело Буркова вернулось на доследование из-за наипростейшей ошибки, Слава в один момент стал притчей во языцех. Конечно, от подобного не застрахован никто, однако именно Бурков в очередной раз умудрился проявить чудеса невнимательности.       — Я, разумеется, тоже хорош, упустил такой промах. Но и Вячеслав наш не первый день на своей должности. Так что пускай тренируется на чём-то более лёгком. Ну и я впредь внимательнее буду, а то расслабился на старости лет.       — Ну ладно вам, товарищ подполковник, — Паша улыбнулся и провёл ладонью по лакированной столешнице, как если бы незримые крошки смахивал, — вам ещё служить и служить.       — В общем, иди, радуй Буркова, чтобы сегодня постановления об изъятии и принятии подготовили.       — Понял, спасибо.       Ответом послужил кивок, и Паша вышел из кабинета. На какое-то мгновение показалось вдруг, что от новости даже дышать стало полегче. Одно дело пусть и не играло какой-то решающей роли, не сбрасывало с плеч той горы, которая давно и прочно на них лежала, однако так или иначе облегчала работу. Мысленно отблагодарив Геннадия Ильича ещё раз, Паша негромко просвистел себе под нос какой-то незамысловатый мотив, вернулся в кабинет, забрал материалы и отправился к ещё не подозревавшему ни о чём Славе.       — Ну ты и удод, Морозов.       — Я тут при чём? Руковод распорядился, так что не гунди.       Слава надулся и усиленно забарабанил по клавишам пишущей машинки. Механический стрекот отдавался болью в висках, но Паша терпел, только лениво перелистывал материалы ещё не до конца подшитого дела и на ножках стула чуть раскачивался.       — Конечно, ты же в любимчиках у него.       — Чушь не городи. Это не я один и тот же текст одинаково отпечатать не могу.       Слава тут же вспыхнул, казалось, за пару секунд пунцовым стал. Даже руки от клавиш отнял и глянул, сощурившись.       — До старости мне напоминать всей толпой будете?       — Ага. И после тоже.       Ответом послужило брошенное сквозь стиснутые зубы ругательство и очередные щелчки клавиш.       На самом деле, Славу Павел по-своему уважал за лёгкий нрав и искреннее желание расти в той профессии, которую выбрал когда-то. Бурков часто промахивался, часто ворчал и говорил о неправильности принятого однажды решения, но продолжал царапаться, держаться за систему, в которой ему явно приходилось сложно. Паша, которому всё в своё время давалось намного легче, коллегу уважал и в глубине души верил даже, что у него могло получиться. Только времени на то могло понадобиться больше, но, если у Славы хватило бы сил и упорства выдержать, то он мог бы добиться того, чего желал, когда впервые надевал форму сотрудника прокуратуры.       Паша был старше и по званию, и по возрасту. Пусть ненамного, а всё же, однако то не мешало выстраивать отношения если не совсем уж дружеские, то приятельские точно, и подшучивания не несли в себе злобы или желания задеть.       На стол упали два листка.       — На. Расписывайся, товарищ старший лейтенант.       Протокол о принятии дела к производству Паша демонстративно отодвинул обратно, а вот в протоколе об изъятии расписался и, не удержавшись, удовлетворённо выдохнул. Чего греха таить, легче всё-таки стало.       — Я свидетеля допросил как раз сегодня, изучай, — косой взгляд на часы заставил поджать губы, — а мне в СИЗО уже пора выдвигаться. Давай, счастливо.       — Иди ты знаешь, куда?       — Знаю. В СИЗО.       Не дожидаясь ответного выпада, Паша встал из-за стола.       Изоляторы Павел, как, впрочем, наверное, и любой другой гражданин, не любил. Грязь, вонь, не располагавшая ни к единой радостной мысли атмосфера — всё вместе составляло весьма удручающую картину, стены, выкрашенные в отвратительно грязный зелёный цвет, хотелось покинуть как можно скорее, а время здесь, казалось, будто бы в насмешку тянулось куда медленнее обычного. Смрад впитывался в одежду, даже как будто бы под кожу проникал, а ощущение безысходности вытесняло собой любые иные эмоции. Допросы в изоляторах Паша старался проводить как можно быстрее, никаких пространных бесед не допускал, только если того не требовалось для дела.       Но сегодня словно издевался кто-то — изолятор оказался переполнен, пришлось битый час ждать своей очереди, затем потратить ещё столько же на очередной допрос, который оказался едва ли не бесполезным. Нанятый за немалую сумму — то было очевидно по лощёному виду и манере поведения — адвокат честно отрабатывал свой барыш, потому весь допрос напоминал бег по кругу: на самые разные вопросы Паша неизменно получал одни и те же ответы, по сути, так ничего и не добившись в итоге. Такой исход злил, вгонял в озлобленность — на самого себя прежде всего, — однако ничего с тем Паша не мог поделать. Одно успокаивало: доказательств хватало и так, потому в суд дело он направил бы в любом случае. И совесть его на этот счёт была чиста.       А вот в суд Паша ездить любил. То могло бы странным показаться, однако здесь атмосфера царила совершенно иная, коридоры казались светлее и просторнее, ничего не сковывало плечи и не вынуждало испытывать постоянное колючее напряжение. Да и знакомых в суде хватало, в то время как в СИЗО поговорить можно было только с бывшим одноклассником, служившим в конвое.       А ещё в суде вкусно кормили. Местный буфет вполне удачно заменял домашнюю еду, вкус которой Паша даже забывал порой. И сейчас, монотонно перемешивая слишком горячий суп, почему-то невольно вспоминал неосторожные слова Петьки, которые он ляпнул однажды вечером; слова про клетки и зверинец. Сегодняшняя поездка в изолятор только освежила резанувшую тогда по живому фразу, хотя то удивительным казалось даже, потому что Петя никогда не отличался особенным умением вовремя прикусывать язык. К его выпадам даже привыкнуть по-своему получилось, однако именно те слова, прозвучавшие так легко и беспечно, осели на подкорке, как оказалось, намного крепче, чем думалось прежде.       — Разрешишь? — из раздумий вырвал знакомый голос. Отвлёкшись от собственных дум, Паша обернулся и кивнул стоявшей рядом с подносом Марте. Она упала на стул напротив, пахнуло лёгким цветочным запахом, который показался на миг дуновением свежего воздуха. — Как дела? Измученный весь, взглянуть страшно.       — Ну вот как выгляжу, так и дела, — Паша усмехнулся, плечами пожал. — У тебя как?       — А, нормально. Опять дрянь нам какую-нибудь привёз?       — Ну, не вам, вроде как Докучаевой расписали. Она же дежурит послезавтра?       Марта кивнула и нанизала на вилку овощи из салата. А Паша сам понять не мог, почему дышать начал глубже и медленнее, втягивая тот едва уловимый флёр, что витал вокруг. Казалось, будто в том скрывалось что-то, что помогало отвлечься и расслабиться, хотя мысли об этом были, конечно, попросту глупыми.       — Что-то не видать тебя давно уже, — Марта понизила голос и проговорила нараспев с нотками насмешливости — так, что услышать её только один Паша и мог, — что, настолько плохо всё?       — Ну, не фонтан, конечно. Но ничего, терпимо, жить можно.       Улыбка, казалось, вышла вполне убедительной; однако Марта вздёрнула брови и покосилась, не проронив больше ни слова, и Паша понял, что ошибся в попытке сыграть беспечность. Хотя странно, обычно он филигранно владел собственными эмоциями. Должно быть, усталость всё же начинала сказываться на всём, в том числе и на умении притворяться.       — Петька говорил, ты съезжаешь от них. Поздравляю.       — Да пора бы уже, — ответил Паша, невольно вспомнив то, какую нескрываемую радость вызвала новость у брата. — Я, в общем-то, и так по большей части отдельно жил, просто в прошлый раз цена неподъёмной стала. А тут вроде нормальный вариант, недалеко от них.       Мама, конечно, сначала огорчилась; впрочем, очень быстро отдалась воодушевлению, ведь, по её мнению, там, где отдельное жильё, там и отдельная семья. Паша же подобных взглядов не то, что не разделял, скорее, не желал о них всерьёз задумываться. Самого себя он считал женатым на службе, вместо обручального кольца носил удостоверение, и подобный уклад жизни его полностью устраивал. Не всем стоило обзаводиться семьями, и сам Павел однозначно причислял себя именно к этой исключительной группе. А у мамы, в конце концов, ещё Петька имелся, потому и бессловесной, но очевидной надежде на внуков рано было погибать.       — Пойдём покурим? — в буфете стало как-то жарко, и Паше страшно захотелось на улицу, под резкие порывы осеннего ветра. Марта кивнула и встала из-за стола.       Небо тем временем успело помрачнеть. Пожухлые листья летели по асфальту, ветер, казалось, насквозь продувал, и всё кричало о том, что к вечеру Москву накроет дождём. Паша вздохнул глубоко, до рези под рёбрами, и мысленно подивился тому, что даже сейчас никуда не делись те цветочные нотки, которые исходили от заколотых волос Марты.       Она шустро забежала за угол здания суда, обхватила себя одной рукой и с нескрываемым наслаждением закурила. В дневном свете, даром, что он стал мрачным, тускло блеснул камешек на тонком ободе кольца, которое красовалось на её среднем пальце. Паша на мгновение только взглядом за тот отблеск зацепился, а потом машинально расстегнул верхнюю пуговицу кителя.       — Ты молодец, конечно, ещё бы голой на улицу выскочила.       — Э, нет, — Марта вдруг отскочила на шаг назад, головой покачала и новую затяжку сделала. — Не думай даже.       — Что?       — Во-первых, не холодно…       — Не ври, не умеешь.       — Во-вторых, — казалось, Марта даже не услышала. Или только сделала вид, — не хватало мне ещё сплетен тут всяких.       Паше захотелось возразить, до безумия захотелось! Вот просто так, из какой-то всколыхнувшейся вдруг где-то на подкорке вредности. Сказать, что накинутый на плечи китель — вовсе не повод для того, чтобы чесать языками, и что ничего крамольного в его порыве не имелось. Однако в последний момент прикусил язык, потому что осознал, что все слова могли показаться оправданием. А уж оправдываться ему точно не за что. Потому вместо того, что так и вертелось на языке, Паша сказал совершенно иное, сначала чуть сощурившись зачем-то:       — Ну ты и колючка, конечно.       Марта подавилась дымом. Закашлялась даже, и те пара мгновений её искренней растерянности стали чем-то вроде победы в никем не объявленном поединке.       — Чего? Однако на прозвучавший сипло вопрос Паша отвечать не стал. Только усмехнулся, спрятал свободную руку в карман форменных брюк да на ствол дерева плечом навалился. Едкий дым осел на губах, а Марта смотрела так, что только подтверждала брошенные наобум слова. И в том даже что-то забавное находилось, такое, что вызывало жгучее желание как минимум усмехнуться. Но безмолвие служило лишним доказательством победы, а потому Паша лишь снова затянулся и перевёл взгляд на дорогу, по которой одна за другой проезжали машины.       — Попадёшься ты мне на дежурстве…       — И что будет? — Стоило огромных усилий сдержать улыбку.       — Узнаешь. Самым последним пойдёшь, под ночь.       — Ну, — Паша почесал бровь и решил, что, раз Марта не сдавалась, то и ему не следовало, — бессонными ночами ты меня вряд ли напугаешь. И нет, я не о том, о чём ты подумала, хотя и об этом тоже, — глядя на то, как Марта снова закашлялась, Паша позволил-таки себе улыбнуться, будучи крайне довольным собственным невесть откуда взявшимся красноречием. — А вообще, ты сейчас своими выпадами только подтверждаешь то, что я о тебе сказал.       — Иди-ка ты!       Марта бросила окурок в урну и уже явно собиралась уйти, когда Паша всё же не выдержал — рассмеялся искренне и беспечно, впервые за несколько дней точно. Рассмеялся, не скрывая собственных эмоций и откровенно наплевав на всё и обо всём же позабыв. Марта стояла совсем рядом — раскрасневшаяся, как будто бы взвинченная даже, но вот прошло мгновение, два, и черты лица её смягчились, сжатые губы тронула улыбка, а взгляд словно теплее стал. Покачав головой, Марта усмехнулась и чуть голову запрокинула в явственном желании размять шею.       — Знаешь, Морозов, кто ты?       — Ну… сегодня меня назвали удодом.       — Подумать только! Это кто же умный такой?       — Славка.       Ответом послужило фырканье.       — Впервые я с ним полностью согласна. И чем же ты ему умудрился не угодить?       — Дело одно передал.       Марта провела ладонями по бокам, тёмно-синюю юбку оправила.       — Значит, как переедешь, больше к нам и заглядывать не будешь?       — Что, надоел?       — Не льстите себе, товарищ старший лейтенант. И всё же?       Здесь, в суде, ни Марта, ни сам Паша обычно не говорили о том, что происходило вне работы. Потому вопросы показались неожиданными, однако оставлять их без ответов тоже не выглядело чем-то сильно правильным.       — Ну, почему. Я же говорю, вариант неподалёку, плюс Петька мне уже мозг моет на тему того, что зимой можно будет у меня собираться.       Марта обернулась, посмотрела со слишком очевидной хитрецой в голубоватых глазах.       — А можно будет?       И в голосе её такое ехидство неприкрытое, что не поддаться ему — пусть и на мгновения всего лишь — попросту не получилось.       — Посмотрим на ваше поведение, малыши.       Марта расхохоталась, снова голову запрокинув, и Паша удовлетворённо выдохнул.       Вечерних сборищ, признаться честно, даже не хватало. К своим двадцати семи Павел как-то совершенно незаметно растерял почти всех друзей — у кого-то уже сложились семьи, кто-то, как и он сам, погряз в работе и самом обыкновенном выживании. Поэтому компания младшего брата, в которой довелось оказаться, по большому счёту, случайно, пришлась как нельзя кстати. В ни к чему не обязывавших посиделках получалось отвлекаться от рутинной действительности и даже по-своему отдыхать, пусть не физически, но морально точно. Разница в возрасте не особенно ощущалась, а тем для разговоров всегда появлялось целое множество, и в том заключалась какая-то особенная, пусть и плохо объяснимая ценность. По крайней мере, для самого Паши.       — Ладно, возвращаться пора, — Марта глянула на болтавшиеся на запястье часы и вздохнула. — У меня процесс через пятнадцать минут.       Хотя нежелание идти обратно слишком очевидно отражалось на её лице. Паша проследил за её взглядом, медленно скользившим по всему, что окружало, а, когда он замер вдруг, обернулся.       Через дорогу простирался небольшой парк, обыкновенно пользовавшийся интересом у местных жителей, а возле входа в него возвышалась голубятня. И Паша сразу понял, что именно Марту привлекло, даже замереть заставило.       Голубь — совершенно белоснежный, казалось, не имевший ни единого тёмного пера — расправил крылья и легко взмыл в воздух. И в затянутом небе показался на мгновения ярким всполохом, как если бы молния вдруг распорола тяжёлые тучи. Паша в безмолвии смотрел, как голубь летел всё выше, и сам не понимал, отчего весьма банальная, в общем-то, картина привлекла столько внимания. Однако не мог оторвать взгляда, как ни пытался.       — Красиво как, — пробормотала стоявшая рядом Марта, и Паша только кивнул, совершенно позабыв о том, что видеть того она наверняка не могла.       В конце концов голубь скрылся за верхушками деревьев, и город со всеми его звуками словно вернулся, снова захватил в свои цепкие объятия. А Павел внутренне подивился тому, насколько легко стало вдруг на душе, как если бы он не за обыкновенной птицей наблюдал всего лишь несколько секунд, а в двухнедельном отпуске побывал. И своему внутреннему состоянию усмехнулся даже, только Марте, к нему повернувшейся с безмолвным вопросом в глазах, ничего объяснять не стал, головой покачал едва заметно и выдохнул свободно, весь воздух из лёгких выпуская.       — Мы в субботу собираемся. Придёшь?       Паша плечами пожал, застегнул китель и медленно пошёл по асфальтированной дорожке.       — Посмотрим, может, переезжать уже буду. Если выгорит, я и Петьку загребу, чтобы помогал, так что на него тоже особенно не рассчитывайте.       — Мерзкий старший брат, — Марта фыркнула, одёрнула рукава рубашки и, помолчав немного, улыбнулась — опять с ехидцей. — Учти: от празднования новоселья ты в любом случае не отвертишься.       Услышанное вызвало смешок, кивнув в безропотном согласии, Паша махнул Марте рукой и двинулся в сторону остановки. Пусть на его счету минус одно дело, а сегодняшняя ночь всё равно грозила оказаться бессонной; часов в сутках отчаянно не хватало уже очень давно, и всё, что оставалось — жертвовать отдыхом, которого и без того всегда оказывалось слишком мало. Но Паша старался на том не зацикливаться. Молодость давала фору, а для того, чтобы отоспаться, существовала пенсия.