У неба на краю

      Маленькая однушка на пятом этаже панельной девятиэтажки сначала напомнила Марте пещеру. Полумрак из-за слабых, то и дело мигающих лампочек, откровенно грязный пол, простенькие обои — квартирка явно нуждалась в уходе, и фронт работ выглядел даже пугающе.       — Да уж, — глядя куда-то в потолок, протянул Костя, — ремонтец не помешает.       — Проще вообще сжечь всё к чертям, — хмыкнул Петя и обернулся. — Это кто ж тебя так не любит, а? Только честно.       Паша опустил на тумбочку коробку с какими-то вещами и шагнул к по-прежнему стоявшей посреди коридора Марте. Та лишь брови вздёрнула в знак ожидания ответа и усмехнулась бессловесно.       — За те деньги, которые я платить буду, это, считай, вообще подарок. Я, в общем-то, от хозяев чего-то другого и не ожидал.       — А что хозяева? — подала голос Ксюша, которая до того лишь оглядывалась молчаливо.       — Да алкаши какие-то местные, уж откуда у них квартира на сдачу, меня мало волнует. Мне — жильё, им — ханка, все довольны.       — Фу, братец, — хмыкнул Петя, — и где твои принципы?       — Дал им выходной. Могу и домой вернуться, в принципе.       — Ну вот ещё не хватало! Нормальная квартира, если так-то посудить…       Марта, не выдержав, рассмеялась, покачала головой и, стягивая куртку, неспешно прошла в единственную комнату. Затхлый воздух стискивал виски, а старенькая оконная рама опасно затрещала, когда форточка всё-таки сдалась под натиском усилий и распахнулась. Повеяло свежим воздухом, пыльные занавески колыхнулись, отчего в носу опасно засвербело. Всё-таки чихнув, Марта не выдержала: скинула сапоги, залезла на опасно зашатавшийся стол и потянулась к крючкам на карнизе. С чего-то стоило начинать, ведь не зря все в один голос согласились помочь Паше с переездом. Пусть в том и имелся свой вполне себе корыстный интерес — у некоторых так уж точно. Марта же взамен ничего не хотела, пришла из искреннего приятельского участия.       И на столе сейчас балансировала ровно по той же причине.       Откуда-то из коридора донесся жестяной грохот — верно, доставали вёдра, — перемежавшийся приглушёнными ругательствами и ворчанием. Марта же старалась лишний раз не дышать — пыли оказывалось так много, что она буквально витала в воздухе, кружась в замысловатых танцах и словно норовя залететь в нос.       — Осторожнее, акробатка.       Марта чуть обернулась, проследила взглядом за тем, как Паша кинул прямо на тахту несколько пакетов, набитых всякой всячиной, и взялась за последние крючки, что ещё держали первую занавеску.       — Под руку не болтай.       Паша замолчал, лишь — то зрением боковым заметить удалось — руки в карманы джинсов спрятал и подошёл ближе, следя за освобождением тяжёлой ткани. У Марты успели затечь руки, но она лишь губу прикусила и продолжила борьбу. Наконец последний крючок сдался, и занавеска упала в руки. И в тот же момент Паша вдруг как-то странно дёрнулся, будто бы вперёд подался. Марта выпрямилась, нахмурилась на миг, а затем расхохоталась — искренне, свободно, — разгадав для себя самой неожиданно смысл того движения порывистого. Снова чуть вперёд наклонилась, свободной рукой опавшие на лицо волосы за ухо убрала, не озаботившись тем, что лишь слой пыли с пальцев по ним размазала наверняка. Чуть сощурилась в лукавстве и позволила смешку сорваться с губ.       — Если ты думал, что я сейчас, как в тех фильмах, не удержу равновесие и начну падать, а ты бы меня подхватил и удержал, как какой-нибудь рыцарь, то спешу огорчить. Я бы устояла.       Паша только бровь изогнул и хмыкнул.       — Больно надо было. И что за фильмы ты такие смотришь, интересно.       — Ах, больно надо было! Ну хорошо, — Марта фыркнула, и в следующий миг скомканная занавеска полетела в Пашу. Тот едва успел увернуться, однако пыльное облако взмыло в воздух, в глазах и носу защипало, и новый приступ чихания сдержать не получилось. Где-то рядом закашлялся и Паша, на пару мгновений Марта словно позабыла обо всём, только мысленно взывала к собственной неосторожности. Кидать надо было прицельнее.       — Помощница, блин, — донеслось до слуха, и Марта, отчаянно растерев глаза, кое-как сфокусировалась на Паше, который подхватывал несчастную занавеску и через локоть её перебрасывал.       — Ах, вот так, да? — Услышанное заставило подбочениться и выпрямиться. Марту едва ли заботило, что со стороны она наверняка выглядела поистине комично — стоя на шатавшемся столе, в съехавшей набок футболке, взъерошенная и с явно покрасневшими от пыли и трения глазами. Только смотрела сверху вниз так, как если бы находилась сейчас где-нибудь на подиуме всемирного показа мод, не меньше. — Могу уйти. Ксюшу тоже заберу, а вы тут возитесь сами, как хотите. Посмотрим, как справитесь. Я даже уже сейчас могу сказать, как именно — никак. Сбегаете в магазин и нажрётесь. Всё, на что вы способны.       Паша вдруг прищурился.       — Я ведь сейчас обратно кину.       — Рискни.       Длинный край ткани чуть взлетел в воздухе — Паша, верно, хотел Марте по ногам попасть в хлёстком движении, но она оказалась проворнее — ухватилась за тот край и дёрнула на себя. Бесполезно, конечно, силы бы в любом случае не хватило, чтобы победу одержать. Пришлось замереть, глядя выжидающе. Паша, впрочем, зачем-то сделал то же самое, и в комнате повисло безмолвие, полнившееся чем-то странным, чему вряд ли получилось бы дать точное определение. Даже если бы захотелось.       Неторопливо Марта намотала занавеску на кулак и опустилась на колени. Взгляда не отрывала и даже не моргала отчего-то. Паша сделал небольшой шаг навстречу, а потом они оба рассмеялись беззастенчиво, так, как если бы услышали какую-то новую прекрасную шутку. Марта освободила руку, выпрямилась вновь и принялась за вторую штору. Стоило, верно, сказать хоть что-то, прокомментировать ту паузу, но слов всё равно не находилось, а выходной не отличался бесконечностью, чтобы тратить его на пустые рассуждения. В коридоре уже вовсю шли какие-то перестановки, слабо тянуло запахом хлорки — иначе, верно, полы уже не отмывались. Покончив-таки со своим занятием, Марта спрыгнула со стола, подхватила штору — первую уже унёс так ни слова и не сказавший больше Паша — и потащила её в ванную.       Убираться Марта, в общем-то, не любила. Особенно в одиночестве. Потому дома бралась за тряпки и швабру только при сильной необходимости или в компании Андрея, с которым за хохмами и разговорами время неслось быстрее и незаметнее. Вот и сейчас часы, в которые квартира буквально преобразилась общими стараниями, минули скоротечно, оставив в напоминание только ноющие плечи и сморщившуюся от воды кожу на ладонях. Зато плоды стараний радовали взор — на паркете и линолеуме не находилось ни единого пятнышка, окна блестели чистотой, а в воздухе искрилась свежесть, которой так не хватало. Правда, едкий запах хлорки в кожу рук впитался, по-видимому, навсегда.       На кухне медленно закипал чайник, а все, кто находился в квартире, оккупировали комнату и пытались перевести дух. Костя и Петя развалились на тахте, Ксюша устроилась в кресле, а Марта медленно вышагивала вдоль стенки, за стеклянными дверцами которой виднелись корешки книг. Чтение всегда занимало в жизни особенную роль, пусть сейчас на него и оставалось слишком мало времени и сил. Аккуратно открыв одну из створок, Марта провела по томам кончиками пальцев и, увидев знакомое название, вытянула книгу из нестройного ряда. Раскрыла её аккуратно и скользнула взглядом по машинным строчкам.       — Ну, что? — в комнату зашёл, держа в руке бутылку тёмно-зелёного стекла, Паша. — Надо бы отметить? Спасибо, что помогли.       — Иди ты знаешь, куда? — проворчал Петя. — Если б я знал, что тут настолько всё хреново, не пришёл бы ни за что.       — Да от тебя не особенно и толку было! Это ребята вон, упахались, — Паша явно хотел сказать ещё что-то, но в следующую секунду Петя швырнул в его сторону небольшую декоративную подушечку, которая, впрочем, тут же полетела обратно.       — Паш, — Марта не выдержала, окликнула, продолжая держать раскрытую книгу на ладонях. Куда-то вдруг подевалась былая спесь, так привычная характеру, и даже голос показался вдруг тихим и каким-то будто бы застенчивым. — А можно… можно, я эту книгу возьму?       Паша подошёл ближе, заглянул через плечо — Марта только страницы показала чуть пожелтевшие и глянула в немом вопросе.       — Да бери. Хозяева всё равно сказали, что им тут ничего не нужно, что и не особо удивительно, конечно. А ты что, — Паша вдруг усмехнулся, — «Алые паруса» не читала?       — Читала, ерунду не городи! — Марта тут же взвилась, но через мгновение снова притихла, закрыла книгу и по обложке с золотистыми витиеватыми буквами провела в задумчивости лёгкой. — Моя любимая история. Просто никогда такого красивого издания не встречала.       — Что там красивое? Ну-ка покажи, — с дивана сорвался Костя, взял книгу и в руках её повертел с видом истинного знатока беллетристики. — Ну да, симпатично.       Марта не стала отвечать — на Пашу глянула снова. И он кивнул, глаза на мгновение прикрыл, как если бы снова на вопрос её отвечал, только без слов уже.       А до слуха свист донёсся вдруг, сначала тихий, но с каждым мгновением всё силы набиравший. Ксюша вскочила на ноги, потянулась в нескрываемом удовольствии. Марта заметила вдруг, совершенно для себя неожиданно, как замер Костя, однако ни говорить, ни делать ничего не стала, только уголку губ позволила чуть дёрнуться. Аккуратно отложила книгу на стол и руки в карманы джинсов спрятала.       — Ладно, давайте на кухню! — воскликнула Ксюша под усиливавшийся свист.       Спорить с ней не стал никто.

***

      Паша медленно курил, лёжа на тахте, и бесцельно рассматривал потолок. Сон не шёл, несмотря на второй час ночи и маячивший на горизонте ранний подъём. Из приоткрытой форточки тянуло ночным осенним холодком и приглушённым шумом города, а в воздухе медленно витали клубы едкого дыма.       Главное, что не пыль.       От одного воспоминания зачесались глаза, пришлось потереть их, прежде чем сделать новую тягу. Закинув кулак за голову, Паша смахнул пепел в лежавшую здесь же, на покрывале, пепельницу, что нашлась в кухонном гарнитуре при разборе хлама днём, и мазнул взглядом по стене. Мысли особо в голову не шли, казались медленными, тягучими и какими-то словно чужими. На стене красовался чуть белёсый квадрат — свет, что шёл из окна. Шторы, кое-как выстиранные в несколько рук прямо в ванне, сохли на балконе, а потому в комнате было светло. Возможно, ещё и поэтому Паше не спалось.       Утром предстояло заступать на дежурство. Думать о том не хотелось совершенно, потому странная и непривычная разрозненность мыслей даже к месту приходилась. Нехотя затушив окурок, Паша чуть на бок повернулся, и взгляд тут же споткнулся о стенку, на одной из полок которой теперь виднелась прореха.       Марта обычно так себя не вела, не смотрела так просяще, как вечером, сжимая в руках ту старую книгу. Видимо, она и впрямь запала ей в душу, а Паше отчего-то только в радость оказалось её отдать, чтобы хоть так поблагодарить за сегодняшнюю помощь. В конце концов, даже если хозяева квартиры и спохватятся однажды, всегда можно достать другую. Хотя Паша сильно сомневался, что те, кто сдал ему квартиру, всерьёз заинтересовались бы изучением классики. В своём нынешнем состоянии так уж точно.       Воспоминание о том, как осторожно Марта держала книгу, почему-то заставило вдруг усмехнуться. Отставив пепельницу на приставленный к тахте стул, Паша медленно встал, размял плечи и к окну шагнул. По улице торопливо шёл мужчина — редкий полуночник, судя по быстрой походке, явно не испытывавший удовольствия от своего пути по безлюдной улочке. Паша замечательно считывал людей — по взглядам, движениям, поступи. Напряжение прохожего казалось осязаемым и слишком очевидным.       А взгляд Марты, когда она просила отдать ей старый том, полнился искренней мольбой. Чистой, отчаянной даже, как если бы от ответа зависело что-то крайне важное.       Мама переезду не обрадовалась точно, хоть и скрывала то изо всех сил за сдержанными улыбками и безмолвием. Зато Петька ликовал и даже не скрывал того, да и батя новость воспринял с явным воодушевлением, чему Паша только посмеивался про себя. Оно и логично — как-никак, двадцать семь лет, не дело у родных под боком отираться. Взрослый уже, даром, что мама не особенно с тем соглашалась обычно.       Но в своём жилище преимуществ имелось множество. Вспомнилась вдруг последняя подружка — свидетельница по одному из дел Буркова, Паша случайно в коридоре отдела её встретил с полгода назад. Не живи он тогда отдельно, не случилось бы и половины бессонных ночей, наполненных развязными стонами взаимного удовольствия. Ни о чём серьёзном и речи тогда не шло — они оба получали, что хотели, и разошлись, когда поняли, что оказались сыты друг другом по горло.       Мазнув взглядом по тахте, Паша ухмыльнулся собственным мыслям, затем посмотрел на стол и, порывисто выдохнув, смахнул ладонью тонкий, едва заметный слой пыли, что налетела, видимо, от занавески, да так и осталась незамеченной. Стол пошатнулся от довольно лёгкого движения, и подумалось вдруг в искреннем недоумении о том, как Марта в принципе умудрялась не только балансировать на нём, но ещё и до карниза дотягиваться, и с Пашей острить.       И ведь действительно не упала, шельма!       Паша вдруг рассмеялся коротко, головой покачал и в коридор вышел. Стол и впрямь не мешало бы подлатать, в одном из шкафов днём ещё был найден ящик с инструментами, а спать всё равно не желалось совершенно. Выбрав несколько отвёрток, Паша вернулся в комнату, зажёг свет и, перевернув стол, уселся рядом на пол.       Тем и занимал бессонницу обыкновенно, когда она в очередной раз одерживала верх. В родительском доме уходил на кухню и либо ковырялся в чём-то, что под руку попадалось — от будильника до радиоприёмника, — либо посуду, и без того мамиными стараниями чистую, перемывал. Так время шло быстрее, не приходилось ворочаться с боку на бок и изучать давно привычные взору убранства.       А уж в новом жилище работы могло найтись премного. Не на одну ночь хватить должно.       Прикрутив ножки намертво, Паша вернул стол на место, бросил на него же отвёртки и снова огляделся. На глаза попался висевший в углу комнаты пожелтевший отрывной календарь, ещё за девяносто второй год. Страничка с чёрного цвета числом намекала на то, что не вспоминали о счёте дней с двадцать третьего июня. Удивительно, что прошлым жильцам до того не имелось никакого дела. Паша сорвал календарь со стены, прошёл на кухню и безо всякой жалости отправил его в мусорное ведро. А потом запрыгнул на подоконник и упёр ладони в колени.       Петьке придётся уступить — как и обычно, в общем-то — и разрешить собраться всей толпой на Новый год здесь. Сам Паша на праздник надежд не возлагал, вполне мог и на дежурство попасть, а там в лучшем случае — полбокала шампанского да время в ожидании очередного трупа. Какой бы светлой и радостной не казалась первая ночь года, а действительность раз за разом оказывалась куда прозаичнее и безрадостнее. В последнее время, полное отчаяния, бедности и упадка так особенно. Люди ожесточались всё сильнее, страна катилась в пропасть, и никакие праздники не могли хотя бы на время остановить происходившее.       Впрочем, оставить квартиру Петьке и его компании не казалось чем-то страшным или невозможным. Парни могли и перебрать, и на неприятности нарваться — уж Паше ли не знать, ведь и у самого былых приключений хватало, — однако были и девчонки, а с ними, хотелось верить, всё могло пройти куда спокойнее. По крайней мере, с ними ни пожара, ни потопа опасаться явно не приходилось, а с остальным и разобраться можно.       Петька заходил издалека, пока что лишь шутками да намёками, но Паша не первый год его знал, а потому уже сейчас, одной из осенних ночей, решил, что так и быть, отдаст ключи. А сам или к родителям пойдёт, или на работе останется.       Видно будет.       За всю ночь удалось лишь задремать ненадолго. Привыкший к бессонницам организм боролся сам с собой, Паша же только дешёвый горький кофе хлебал чашками да работал в привычном уже авральном режиме. Ближайшие сутки суждено провести либо в стенах кабинета, либо в разъездах по земле, а терять время на ожидание звонков от оперативников казалось попросту бессмысленным. Потому Паша углубился в чтение заключения судебно-медицинской экспертизы, результаты которой как раз позавчера вечером получил и не успел даже бегло просмотреть.       — Занят? — В кабинет без стука влетел взъерошенный Бурков.       — Занят. Это только ты у нас без дела болтаешься, — Паша только на миг взгляд от печатного текста оторвал в призрачном налёте надежды на то, что Славка смотался бы обратно.       — Ну вот и отвлекись на пять минут. Я у тебя тут посижу, а то руковод наш опять не в духе. Леночке сейчас так досталось, она чуть не плачет, бедная.       — У Леночки выслуга уже года два как, на покой давно пора, а она только место чьё-то занимает. И ладно, если бы толк был. И с чего ты решил, что Ильич ко мне не нагрянет?       — Ну да! Охота ему на любимчиков срываться, — Слава аж глаза закатил и на стародавнем диванчике, который служил постелью в ночные часы, растянулся.       — Ты ори погромче, он тебя быстро найдёт. Чем ты на этот раз не угодил?       — Да там… короче, — Славка даже сел поровнее, готовый к рассказу, и Паше пришлось отложить заключение, мысленно прокляв себя за неосторожный вопрос. — Помнишь, у меня по Краснову, ну, который деда на хате топориком того самого, адвокат? Огонь девка, в самом соку, я с ума сходил, когда с ней встречался.       — Ну и? — Паша покрутил запястьем в попытке ускорить рассказ, до которого не имелось особенного дела. Взгляд случайно упал на наручные часы, что циферблатом вниз надеты были, и стрелки, показывавшие лишь начало десятого, вызвали тяжкий вздох.       — Ну и она ко мне, короче, липнуть начала. А я же, сам знаешь, с Леськой, из суда которая.       Знакомое имя заставило нахмуриться.       — Леська… Докучаевой помощница, что ли?       — Ну!       — И давно ты с ней? — Паша искренне удивился, потому что Леся всегда казалась девушкой очень серьёзной и умной. Такой, которая на липкие речи Буркова не отреагировала бы никогда. Умение видеть людей насквозь впервые за долгое время дало явную осечку, лишь потому Паша и поддержал разговор. — Хотя не так: что ты ей наплёл такого, что она поверила? У тебя ж на лице всё написано.       — Ой, да завались-ка ты! — Слава даже подобрался вдруг, но, верно, вспомнив о дурном настроении Коротаева, который всегда отличался тонким слухом, притих. — Я, может, серьёзно к ней. И не зыркай так! Попробую, авось чего сладится. Ну, а нет, так прибеднюсь, скажу, что не в ней дело, а во мне, пепла на голову насыплю, короче.       — Тебя послушать, блевать охота, вот честно, — Паша головой покачал, руки на столе сложил и невольно подумал о том, что бедная Леся даже не подозревала о том, какую ошибку делала. — Ну и дальше что?       — А, ну дальше. Короче, я с той адвокатшей не стал рисковать, отморозился. А она на меня жалобу накатала, мол, я следственные действия с нарушениями провожу. Гадюка.       С губ сорвался смешок.       — Слав. Вот только не обижайся. Но ты правда не думаешь, что причина может быть именно в том, что ты с нарушениями работаешь?       — Я? У меня вообще всё в этом плане на мази.       — Неужели? А с алкашами моими как?       — Ой, там вообще всё по красоте, ознакомление вовсю, на следующей неделе могу в суд даже направить уже. Короче, я тебе говорю, она мстит мне! А жалоба до Ильича дошла, понятное дело.       Паша только глаза закатил да головой покачал. Хотелось, чтобы Славка к себе вернулся и прекратил отнимать время, которого и так не хватало постоянно, совершенно идиотской болтовнёй. Взгляд упал на листы с отпечатанным текстом экспертизы, а из груди вырвался долгий выдох.       — И ты у меня так до ночи сидеть собрался?       — Да нет, Ильич смотается через минут пятнадцать. У него какое-то совещание в городе. Ну и вот, короче, такие пироги.       — Слав, потому что работать надо на работе, а не искать, кого бы в постель завалить.       Бурков вдруг расхохотался, верно, снова позабыв о явной угрозе в лице подполковника Коротаева.       — Да это ты мне говоришь? А кто свидетельницу мою оприходовал?       Паша опустил взгляд на листки и мазнул по строкам, не распознав, впрочем, их смысла. Услышанное застало врасплох, даже чуть напрячься заставило. Попытка улыбнуться вышла, наверное, не самой удачной, Паша хорошо считывал других, а вот со своим лицом бороться так и не научился толком, равно как и голосом управлять, потому тот прозвучал напряженнее, чем хотелось бы.       — Не было ничего.       — Ну да, конечно, болтай. По ним всегда видно, когда было, а когда нет.       Отвечать не хотелось совершенно; Паша откинулся на спинку стула, ногу на ногу закинул и снова взял заключение.       Слава, по счастью, тоже замолк, и бессмысленный, но в то же время не самый приятный разговор подошёл к концу. Дело о попытке изнасилования — к счастью для потерпевшей, неудачной — безбожно затягивалось, Паша банально не успевал заниматься всем поровну, потому именно сегодня хотел засесть за него как можно плотнее, в глубине души позволяя тлеть робкой надежде на относительно спокойное дежурство. Ещё и свидетель — паренёк, благодаря которому потерпевшей удалось избежать самого страшного — должен был явиться именно сегодня на повторный допрос. Мороки хватало и без пустого трёпа.       — Бурков!       Громкий оклик, донёсшийся из коридора, заставил Пашу вновь отвлечься, а Славку — сползти по спинке дивана и вмиг как будто бы побледнеть. Такой его вид, в котором не имелось места спеси и самолюбованию, вызывал упорное желание расхохотаться мстительно. Очень захотелось подать голос, привлечь внимание Геннадия Ильича, но сдавать Буркова — хотя отвертеться от праведного гнева у того не получилось бы в любом случае — показалось вдруг чем-то нечестным. Ухмыльнувшись, Паша лишь бумагами злосчастными тряхнул и продолжил чтение. Чеканные шаги в коридоре стали вдруг громче, а потом так же быстро стихли где-то вдалеке. Так и не дозвавшись подчинённого, Коротаев явно ушёл.       — Спасибо, — аж вспотевший от волнения Слава потянул за узел форменного галстука в попытке его ослабить, а потом рукой махнул едва заметно.       — Ты бы отстал от Леськи, пока не поздно. Ну или за ум взялся, раз уж начал всё это.       — Да ладно тебе, праведник.       В сущности, Паше было плевать. Но лёгкий налёт обыкновенной человеческой жалости к Лесе, которая уж наверняка не заслуживала банального «поматросил и бросил», обозначился где-то на подкорке. Впрочем, тот, кто хотел обмануться, непременно обманулся бы, и никто ничего с тем поделать не мог. Славка выбрал для своих игр не ту кандидатуру и, что самое идиотское, наверняка пел песни о влюблённости и чувствах. Как делал то практически всегда.       Сам Паша в словах оставался крайне осторожен всегда. В любви признавался лишь однажды, ещё во время первых отношений, когда искренне верил в то, что они — на всю жизнь. И с той поры — лет семь уж как, наверное — слов, бывших по-настоящему ценными и даже заветными, не говорил никому. От тех отношений не осталось ничего, даже воспоминания давно поблекли и не вызывали ни единой эмоции. А вот словами Паша не разбрасывался никогда, и в том видел для себя нерушимое правило.       В конце концов, Славке виднее. Не маленькие, им самим решать, как жить и что делать.