У неба на краю

      — Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.       Марта украдкой запястье размяла и перехватила ручку, приготовившись строчить.       Молодой паренёк с мёртвенно-бледной кожей и мутным взглядом поднялся с лавки, обхватил себя за торс и чуть покачался из стороны в сторону. Даже нахождение в изоляторе явно не пошло на пользу, как случалось иногда с такими, как он, и ломка казалась очевидной. Вероятно, у него получалось добывать дозу и в таких условиях, но о том Марте думать не хотелось совершенно. Лишь бы успеть записать услышанное как можно точнее.       — Товарищ судья, я это… бес попутал, честно. Ну, попробовал в своё время, а там и пошло-поехало. Я… раскаиваюсь я, понятное дело. Простите меня. Я честно только для себя брал, правда. Думал, не попадусь, помаленьку же. Дайте поменьше, а то загнусь ведь.       Екатерина Николаевна чуть заметно кивнула — как будто своему чему-то, — в черновике пару слов черкнула и встала из-за стола. Следом подорвалась Марта, а за ней и все остальные, находившиеся в зале. Хлопнула дверь совещательной комнаты, в скважине провернулся ключ, и повисла тишина, которая всегда отличалась тяжестью безысходного ожидания.       Героин понемногу набирал обороты, с каждым месяцем дел с обвиняемыми-наркоманами становилось всё больше. Подростки баловались клеем в подвалах домов, те, кто имел деньги и возможности, переходили на более тяжёлые — во всех смыслах — вещи. Думать о том не хотелось, однако действительность буквально вынуждала к не самым приятным рассуждениям. В глубине души Марта даже сочувствовала по-своему тем, кто однажды ступил на опасную дорогу и не нашёл возможностей — или сил — с неё сойти. В том виднелись слабость характера, отсутствие внутреннего стержня, которые позволяли людям не просто оступаться, а падать на колени и терять возможность встать.       — Марта, — собственное имя заставило чуть вздрогнуть и сбросить морок вязких дум. Оторвав взгляд от исписанных бумаг, Марта подняла голову и посмотрела на подошедшего к её столу конвоира. — Нам бы расписки написать.       — А, да, конечно, держите.       Конвоир кивнул, взял протянутые бланки и вернулся к клетке, в которой, словно переломанная птица на жерди, сидел подсудимый. Сквозь прутья он принял бланки и ручку и с явным усилием начал писать. Марта только вздохнула негромко да на спинку стула откинулась в попытке хоть немного расслабить плечи. Но тщетно, всё тело напоминало груду камней.       Тёплые деньки остались в прошлом, конец ноября принёс с собой тяжкие облака и долгие снегопады. Беседка оказалась оставлена до лучших времён, но зато теперь не имелось нужды кочевать из одной квартиры в другую, пока дома не находилось родителей ребят или Андрея, как то случалось раньше. Паша принимал шумную гурьбу с каким-то покорным терпением, разрешал даже оставаться, когда сам уходил куда-то, и в том находилось нечто, заслуживавшее искреннюю благодарность.       Впрочем, иногда Марта даже злилась на доступность квартиры, ведь именно из-за этого не получалось нормально высыпаться, как, например, сегодня. Урвать получилось едва ли пару часов сна, а тело ныло из-за танцев, которые длились до глубокой ночи пусть под негромкие, но скорые дискотечные мотивы.       Музыка проникает под кожу, растекается внутри, а тело словно само двигается в такт, вторит простенькому мотиву и мелодичному голоску неизвестной певицы. Громкость на магнитофоне подкручена так, чтобы не мешать соседям, но то не служит препятствием. В такие моменты по-настоящему хорошо, беззаботно и свободно, и хочется, чтобы так было всегда.       — Ты долго сидеть будешь? — Марта оборачивается на Пашу, который лишь наблюдает за танцующими, но присоединяться явно не рвётся. — Как дед на лавке.       В ответ — изогнутая бровь и ухмылка, которые тут же прищуриться заставляют.       — Ты меня на слабо ещё возьми.       Марта на подначку реагирует, подходит к сидящему на тахте Паше — тот только ногу с ноги убирает, колени разводит, и Марта шагает, пока между ними не оказывается и в край матраса не упирается, — сверху вниз смотрит с безмолвным вызовом, который, верно, невозможно не разгадать. Лёгкий хмель дурманит сознание, очень хочется из шутливой перебранки выйти победительницей, и отчего-то верится, что то желание виднеется во взгляде. В свитере — даром, что свободном и лёгком — становится вдруг как-то слишком жарко, но Марта не сдаётся, продолжает стоически ожидать своего триумфа.       Паша вдруг дёргается, подаётся вперёд и вскакивает с тахты — едва получается отпрянуть, чтобы не оказаться слишком близко. Гордость за себя захлёстывает Марту, она вздёргивает подбородок в ощущении абсолютной победы, а, когда Паша хватает вдруг под рёбра и тянет к себе, только делает полшага и в обманчивой покорности чуть заводит руки за спину. Ловит незамысловатые движения под не самый сложный мотив, покачивается, не отрывая взгляда от Пашиных глаз.       Весь их танец — борьба друг с другом, месть за шутливые подначки, Марта в том уверена непоколебимо, двигается то чуть отрывистее, то плавнее, краем уха слышит, как совсем рядом заливисто хохочет над какой-то остающейся неразгаданной шуткой ребят Ксюша, но не отвлекается от собственного плана, который едва ли пару пунктов набирает. В какой-то миг приникает чуть ближе, так, чтобы бёдрами соприкоснуться, чувствует, как едва ощутимо напрягаются Пашины руки, в кольце которых она по-прежнему находится, глаза-в-глаза смотрит и чуть слышно смеётся. В комнате жарко, дышать тяжело, а распахнутая настежь форточка едва ли спасает.       Паша вдруг чуть отстраняется, но ликование испаряется так же стремительно, как появляется, потому что мгновение — и Марта оказывается притянута за локоть ещё ближе, а меж её ног Паша пропускает свою. Движение выглядит сущей наглостью, такой, от которой сводит дыхание.       — Проиграешь ведь, — Марта щурится вновь, шипит так, чтобы сквозь музыку не услышал никто из ребят. Паша продолжает держать за руку, а сам слишком очевидно борется с собственными эмоциями, чтобы то оставлять незамеченным.       — А мы играем? По-моему, ты сама меня танцевать вытащить хотела, — говорит спокойно, да только что-то подрагивает в голосе, что-то опасно предательское.       — Тогда ты уже проиграл, — Марта пожимает плечами, ухмыляется и, чуть осев на подставленное необдуманно бедро, слегка отклоняется назад, в пояснице прогибается — совсем немного, не превращая движения в нечто развязное, но давая простор для воображения. Чувствует, как напрягаются Пашины руки, как он сильнее сжимает её пальцы в своих, чтобы, верно, равновесие удержать помочь, и смеётся тому негромко. Замирает в своей позе на несколько мгновений, потом медленно, словно бы нехотя выпрямляется, снова в глаза заглядывает. И в глазах тех видит вдруг что-то тёмное, запрятанное глубоко и далеко, однако всё же различимое. Улыбается — широко, открыто, с вызовом, который стремится сделать очевидным.       И Паша отстраняется. Выпускает руку из руки, выпрямляет ногу, даже отворачивается чуть. А потом вдруг шепчет едва слышимо, но Марте даже музыка помехой не становится, чтобы разгадать безошибочно.       — Вот же шельма, а…       С губ срывается хохот, Марта голову запрокидывает в истинном удовольствии от собственной выходки. Паша оборачивается, головой качает и, похлопав себя по карманам джинсов, выходит из комнаты. О том, почему именно сейчас ему не хочется курить прямо здесь, тем более что сигаретный дым и так не выветривается толком за столько времени гульбища, Марта задумывается лишь на мгновения, вскользь, и, довольно посмеиваясь, возвращается к столу, за которым сидит, норовя уронить голову себе же на руки, Миша.       Недосып и пляски дали о себе знать — Марта казалась самой себе тяжёлой и неповоротливой, хотя обычно такого за собой не наблюдала. Метаться по залу с расписками не находилось ни сил, ни желания, потому пришлось упрашивать молитвенными жестами всё того же конвоира, чтобы он передал бланки адвокату и государственному обвинителю. А сама глаза потёрла в истовом удовольствии.       — Ой, молодо-зелено, да, товарищ помощник?       В ответ получилось только улыбнуться задавшему вопрос адвокату и кивнуть в безмолвии. Марта покачала головой в попытке размять шею, но, потерпев неудачу, только прежнюю позу заняла. В клетке чуть усмехнулся подсудимый, которому оставалось совсем немного, чтобы стать осуждённым и услышать свой приговор, а так некстати всплывшая в памяти картинка из минувшей ночи развеялась так же скоро, как появилась.       Дверь совещательной комнаты распахнулась лишь через полчаса. Екатерина Николаевна скорым шагом прошла к своему столу, держа в руке листы, на которых обозначалась ближайшая судьба подсудимого, присутствовавшие в зале подорвались со своих мест вновь и замерли в ожидании.       Екатерина Николаевна оказалась благосклонна к совсем молодому ещё пареньку, наказание ему назначила по самой нижней границе, и сам подсудимый, уже сменивший свой статус на осуждённого, то, верно, понимал. На подрагивавшем лице его мелькнуло подобие улыбки, Марте захотелось вдруг поверить в то, что он исправился бы, пусть и в изоляции, сумел бы выкарабкаться из той ямы, в которой по собственной воле оказался, да только все размышления подобные не имели особенного смысла. Слишком быстро пришло понимание того, что, если человек не желал держать собственную жизнь в крепкой хватке, не желал менять её и менять ошибочные пути, то ничто не способно ему помочь. Верить в лучшее хотелось порой, однако всё чаще то желание растворялось в пучине дум бесследно.       Когда зал опустел, Марта собрала исписанные бумажки, замкнула дверь на ключ и прошла к себе в кабинет. Собиралась обзвонить стороны по одному из грядущих дел, однако всё, что успела — достать увесистый том из сейфа да трубку телефона с рычага снять.       Дверь распахнулась, в кабинет буквально ввалился взмыленный Слава Бурков.       — Март, привет. Дай нитку с иголкой, а?       — Глаза разуй, пожалуйста. На столе всё лежит, бери.       Слава швырнул куртку с портфелем на стул, схватил искомое и раскрыл папку с какими-то материалами, которую до того держал подмышкой. Какое-то время Марта ещё следила за отчаянными попытками вдеть нитку в ушко, потом не выдержала — спросила о том, что как-то сразу на языке завертелось, как только Бурков перешагнул порог.       — Леся из-за тебя в слезах с утра?       Слава, успевший разрезать старые нитки, которыми скреплялись листы, замер и медленно перевёл взгляд на Марту. Та лишь чуть прищурилась.       — Нет… почему сразу я?       — Потому что весь суд в курсе, с кем её нелёгкая связала. Отвязался бы ты от неё, а.       — Где-то я это уже слышал, — пробормотал Слава больше под нос себе, но Марта услышала.       — Что, я не одна пытаюсь к тебе воззвать?       — Неважно. Разберёмся, Март, всё нормально будет. Она же у себя?       Вместо ответа Марта только кивнула, хотя ей и показалось вдруг, что Слава будто бы напрягся от услышанного. Когда перебирал листы, когда собирал их в ровную стопку, когда сшивал, в движениях читалась какая-то излишняя для того резкость, а взгляд как будто бы отяжелел. Марта ничего больше говорить не стала, к занятию своему вернулась и наборный диск прокрутила в нужной комбинации. Из трубки донеслись долгие механические гудки, потом что-то треснуло и послышался приглушённый женский голос.       — Алло?       — Валентина Николаевна?       — Да… Марта Юрьевна, если не ошибаюсь?       — Верно. У нас повторное заседание состоится послезавтра в два часа дня, — отодвинув усталость на дальний план, Марта умудрилась сделать сразу несколько дел: достать из ящика стола чистый бланк телефонограммы, кивнуть помахавшему ей в знак прощания Славе и обратиться к потерпевшей по делу. — Скажите, пожалуйста, сможете быть?       — А вы мне справку дадите для работы? Иначе не отпустят, боюсь.       — Дам, конечно, не беспокойтесь. Напомните только перед процессом мне.       — Конечно, напомню. Тогда приду.       — Хорошо, третий этаж, триста четвёртый кабинет.       Наскоро попрощавшись, Марта опустила трубку обратно на рычаг, заполнила телефонограмму и вернула внимание к последним листам тома, на которых значились данные подлежавших вызову лиц. Потом снова принялась набирать очередной номер.       — На, забирай. — В кабинет вошла Екатерина Николаевна и опустила на стол увесистый том; Марта только кивнула в знак благодарности и ещё через несколько гудков сбросила звонок, нажав пальцем на рычаг.       — Вторая потерпевшая по Минаеву трубку не берёт.       — А повестку направляла?       — Разумеется.       Екатерина Николаевна села на стул и рукой махнула.       — Бог с ней тогда. Не придёт, просто показания озвучим и всё. Копию приговора потом направим.       Марта отвечать не стала, хотя мысленно подивилась тому, как можно не желать посмотреть обидчику в глаза и не увидеть воочию, как восстанавливалась справедливость. Все люди разные — уж то новостью не являлось вовсе, — однако почему-то непонимание всё равно пробралось в мысли лёгкой тенью. Пришлось даже волосами тряхнуть в желании от него избавиться.       — Хоть бы честно сказала, что не хочет приходить. Я бы так и указала, и ничего в этом страшного такого нет.       — Ну, ты тоже деловая больно. Не знаешь ведь, как на неё это всё повлияло. А может, она не дома просто, вот и не отвечает, а по повестке придёт.       Собственное мнение на услышанное Марта выразила пожатием плечами. Наверное, и впрямь не имело смысла пытаться разобраться в потёмках чужих душ.       Тут свою бы уберечь. Особенно в доставшееся время.       А Екатерина Николаевна тем временем как-то странно руками повела, на груди их переплела и глянула искоса.       — Ты давай-ка тут заканчивай и сходи, помоги Савину с дежурством.       Пространные размышления тут же улетучились, вернув в действительность. Марта взвилась моментально, подобралась даже от вспыхнувшей на подкорке злости.       — С чего я-то? Где звезда его ненаглядная?       — Зина в городе, на обучении.       — О, конечно! — Марта, может, и хотела бы язык прикусить, да только желание то слишком малым оказалось в сравнении с негодованием, от которого под кожей зудеть начало. — Куда нам до небожителей, простым-то смертным. Вы меня за что не любите так сильно, а?       Екатерина Николаевна, верно, могла бы разозлиться в ответ на столь яркую реакцию. Но вместо того лишь улыбнулась, глянула из-под очков едва ли не по-матерински. Марта даже взвыла от такого.       — Я тебя обожаю, и ты это знаешь. Там протоколов на половину бланка, дел тебе на час от силы.       — Угу, только сидеть до вечера в процессах. А писать, конечно, немного.       — Ты за что Зинаиду так не любишь?       — За то, что ходит с задранным носом постоянно, — Марта продолжала распаляться, но теперь тираду свою сопровождала сборами — хватала ручки, тетрадь для черновиков, бланки расписок.       — Это всё у Савина есть.       — Нетушки, спасибо! Чтобы я что-то Зинино взяла, конечно. От неё и так-то «спасибо» не дождёшься, а тут я бумажки её посмею тронуть, ещё чего не хватало!       — А ты что, за «спасибо» тут работаешь? — Марта не видела, но слышала по голосу ответному, что Екатерина Николаевна улыбалась. И вопрос, ударивший куда-то под левую лопатку, заставил резко обернуться, сильнее пожитки скромные сжать, чтобы в том утаить хоть немного злости.       — А за что же? При моей-то зарплате.       И, не дожидаясь ответа, Марта выскочила из кабинета. Нарочно громче обычного стуча каблуками туфель, дошла до лестницы и сбежала по ступеням на этаж ниже.       Работать за других Марта искренне ненавидела. Когда просили, конечно, помогала, но с Зиной ситуация всегда складывалась исключительная — коллега считала себя выше остальных, ни с кем не общалась толком, отличалась холодным высокомерием, а потому заменять её, пусть даже самую малость, казалось издёвкой, чьей-то насмешкой. Ворвавшись в пустовавший зал заседаний, Марта невольно поёжилась — из распахнутого настежь окна веяло морозом, даже редкие снежинки залетали, оседая и тут же тая на подоконнике. Ноябрь наступил скоро, принеся с собой снегопады и холода, а Виталий Иванович Савин всегда тяготел к самого разного вида закаливаниям.       Первое, что Марта сделала — с грохотом захлопнула окно и злобно отряхнула рукав пиджака, на который осыпалась старая краска с рамы.       — Виталий Иванович, я пришла! — крикнула куда-то в сторону совещательной комнаты и, кинув свои вещи на Зинин стол — как обычно, отличавшийся едва ли не стерильной чистотой, обхватила себя руками в попытке согреться.       — А, Марта, ты? Привет! Спасибо, что помочь согласилась, — донеслось из глубин совещательной.       Захотелось разразиться очередной тирадой, но вместо того — закушенный до боли язык и возведённые к потолку глаза.       — У нас только одно продление, — Виталий Иванович вошёл в зал с тонкой папкой в руках; Марта безмолвно приняла её, раскрыла и захныкала, увидев подпись того, кто составлял опись материалов. — Ну что ты? Я же быстро, ты знаешь.       — Это Бурков. С ним не бывает быстро.       — А у меня будет. Обещаю.       Слабая улыбка всё же тронула губы, Марта лишь кивнула безмолвно и медленно, шумно выдохнула. Деваться, в общем-то, всё равно некуда, слово Екатерины Николаевны всегда было законом, и подводить её Марта не посмела бы никогда и ни за что.       — Ладно, я вас позову, как готовы будем.       Виталий Иванович коснулся плеча коротким движением и вернулся в совещательную, а Марта, откинув материалы на свой стол, уже прошла к двери, как та распахнулась, являя на пороге того, кого и планировалось искать.       — Здра… а ты чего тут?       — Радуйся, я сегодня вместо Зины.       Слава, казалось, аж поплыл от облегчения, что слишком явственно отразилось на его лице. Дёрнул форменный галстук, вошёл в зал и уронил портфель на одну из скамеек.       — У меня все готовы, адвокат в буфете, сейчас позову.       Марта руки на груди сложила и посмотрела так, как любила смотреть, когда хотела вогнать собеседника в состояние растерянности — прямо, колюче.       — А с Лесей что? Учти, я её тебе не прощу.       — Ой, нормально всё. Свидетель ей нахамил, урод, мол, долго слишком, на работу он торопился. А чуть что, так сразу Бурков виноват, конечно.       — Сам виноват. Сам так себя зарекомендовал.       Слава открыл рот, чтобы, верно, озвучить хоть что-то в свою защиту, но дверь снова открылась, в проём просунулась голова.       Марта застонала, руки бессильно опустила и голову запрокинула.       — Тебя ещё не хватало, господи боже ты мой!       Паша бровь вздёрнул — то получилось увидеть, снова лицом повернувшись — и помахал в воздухе папкой с надписанным размашистым почерком начальницы канцелярии порядковым номером. Значит, материал уже зарегистрировать успел, и от понимания Марте только хуже сделалось.       — Да у меня арест и готовы все уже.       Руки сами собой в кулаки сжались. Услышанное не стало хоть каким-то аргументом к тому, что всё могло пройти быстро и легко.       — Я не пойму, вас что, во всём отделе двое осталось, что ли? — Марта ощутила резкое желание закурить, но внутренний голос напомнил вдруг о холоде и снегопаде за окном. — Остальные вымерли? Почему я только вас вижу в последнее время?       Паша и Слава молчаливо переглянулись, и в любой иной ситуации их полные непонимания лица непременно развеселили бы, побудили к каким-нибудь издевательским шуткам. Но сейчас Марта лишь отобрала у Морозова материалы, заглянула в совещательную комнату, передала их Виталию Ивановичу, вернулась в зал, забрала папку, которую украшали размашистые подписи лейтенанта Буркова и, выставив обоих следователей за дверь, прошагала к лестнице.       В её кабинете Екатерина Николаевна пила чай и изучала один из многотомников. Молча Марта пронеслась мимо, к стоявшему на подоконнике внутреннему телефону, сорвала с рычага трубку и набрала три цифры.       — У Зины вроде тоже телефон есть.       На полный иронии комментарий Марта ответила, лишь когда смогла проглотить рвавшийся наружу стон.       — Я ничего из её вещей пальцем трогать не собираюсь. Увольте лучше.       — Ух. Всё, не трогаю тебя.       Долгие механические гудки, наконец, оборвались, на том конце провода что-то щёлкнуло, и в ухо пробрался знакомый голос.       — Начальник конвоя майор Яковлев.       — Здрасьте, товарищ майор.       — А, принцесса моя! Чем помочь тебе? Хочешь, молодого-красивого пришлю? У меня есть такой сегодня.       Марта злилась. Злилась искренне, самозабвенно, упивалась даже этим пагубным ощущением, которое так скоро на подкорку пробралось и растеклось по телу. Однако всего пара фраз вдруг как будто бы сгладили острые углы, о которые незаметно царапалось что-то внутри, с губ само собой сорвалось фырканье.       — Небось обвиняемый какой-нибудь? Да ещё и в чём потяжелее, да?       — Отчего же. Ты слишком странного обо мне мнения, принцесса. Вполне себе из конвоя мальчик, прям хороший, редко у меня такие бывают.       — Ладно, давайте вашего хорошего. А вместе с ним ещё, — Марта глянула на обложку материала, что в руке держала по-прежнему, — Матиашвили, пожалуйста.       — Ох и вкусы у тебя, конечно, принцесса. Погоди-ка, так сегодня триста пятый дежурит же. Зачем тебе грузинский красавец?       Напоминание о чужом зале показалось звуком лезвия по стеклу. Марта поморщилась, папку подмышку сунула и выдохнула, прежде чем ответить:       — Несравненная Зинаида изволила уехать в Мосгорсуд на обучение. А я избрана холопом, который её подменяет.       — Ох, сочувствую тебе, дорогая моя. Считай, что выбранные тобой граждане уже летят к тебе на всех порах.       — Спасибо, — усмехнулась Марта и повесила трубку. Обиженно глянув на Екатерину Николаевну — та только рассмеялась в ответ — взяла со стола забытые в прошлый заход ключи и поспешила вернуться на третий этаж.       Вообще, дежурить Марта даже любила. Всегда можно было повидаться со знакомыми следователями, адвокатами, поговорить о жизни, пошутить и посмеяться даже. Конечно, зачастую дежурства затягивались, уходили в поздние вечера, а иногда даже в ночи. Тогда становилось не до веселья, хотелось лишь одного — поскорее оказаться дома. Но Марта терпела даже такое, потому что и выбора особенного не имела, и цель слишком чёткой была, чтобы сдаваться из-за всего-то позднего возвращения в родные пенаты. Сущий пустяк в сравнении с тем, что ждало дальше, после наступления выслуги и сдачи квалификационного экзамена.       Не виделось особенной сложностью подменить кого-то из коллег. Периодически Марта помогала той же Лесе, зная, что могла рассчитывать на поддержку взамен — и получала её, когда требовалось. Однако сегодня речь шла о Зине, и воодушевления от выполнения её работы не находилось даже самую малость. Марта сидела на чужом стуле за чужим столом в чужом зале, делала пометки в черновиках, а в остальное время переплетала руки под грудью и смотрела волком — и на Буркова, который от её присутствия очевидно расслабился — Зину с её характером не любили даже вне суда, — и на напросившегося посидеть в зале Пашу, и на давно знакомого адвоката, который частенько приходил к ним по назначению от государства. Волны озлобленности давно сошли на нет, но похорохориться для проформы казалось делом обязательным, потому Марта истово хранила безмолвие, а улыбки удостоился лишь тот самый конвоир, который и впрямь оказался очень даже симпатичным. Они так и обменивались краткими взглядами друг на друга — тайком, пока никто не видел, — и конвоир с погонами лейтенанта даже пару раз подмигнул, чем пусть немного, а всё же сбавил градус тлевшей на подкорке обиды. Тем Марта и развлекала себя, пока Виталий Иванович готовил постановление о продлении срока содержания под стражей.       На очередной брошенный с улыбкой долгий безмолвный взгляд Марта лишь повела плечом и чуть ресницы опустила — верно, сама безобидность! Как будто не она всего лишь минут двадцать назад готова была с гневной тирадой напуститься на первого, кто посмел бы хоть слово поперёк сказать. Марта стрельнула глазами в сторону конвоира, потом сразу же уставилась на карандаш, что крутила меж пальцев. Как будто и не было ничего! Боковым зрением заметила движение возле клетки — безмолвный собеседник, казалось, приосанился даже. Марта позволила себе ещё одну лёгкую полуулыбку и вернулась к изучению собственноручно написанных строчек.       И тут же вздрогнула от неожиданности.       Сидевший на лавке нога на ногу Паша громко прочистил горло и, тряхнув какими-то листками, которые в руке держал, продолжил читать.       Марта сама не поняла, отчего нахмурилась вдруг, только головой тряхнула мгновением позже да на черновики снова посмотрела в разрозненности мыслей. А через пару минут подскочила вместе с остальными, потому что дверь совещательной распахнулась, и в зал вошёл Виталий Иванович, готовый зачитывать постановление.       Оставалось ещё совсем чуть-чуть.       Арест прошёл быстрее, чем загадывалось, и уже через час Марта вернулась в родной кабинет; уронила черновики и всё, что в руках держала вместе с ними, на стол, щёлкнула кнопкой электрического чайника — сын Екатерины Николаевны раздобыл и подарил его когда-то. Механический шум наполнил помещение, с трудом прислушавшись, Марта поняла, что оказалась одна. И не смогла мысленно тому не порадоваться. Долгожданные минуты покоя наступили с опозданием, но оттого лишь с большим упоением встретились.       — Наконец-то, — шёпот сорвался с губ, ресницы опустились, и по телу медленно растеклась расслабленность. Какое-то время Марта стояла неподвижно, только слушала саму себя, потом чуть дёрнулась, как будто морок сбрасывая с плеч, заварила чай и уселась за стол.       Ждать благодарности от Зины, конечно, не приходилось. Однако работать Марта привыкла на совесть, а потому откладывать черновики в дальний ящик не стала — притянула листки к себе и достала чистые бланки. До конца рабочего дня оставалось чуть больше часа, а то значило, что успеть более чем под силу.       Марте так уж точно.       А работала она ведь и впрямь не за «спасибо».