У неба на краю

      Время неслось быстро. Слишком быстро, настолько, что даже оглядываться толком не удавалось. Близился Новый год, и, хоть в воздухе не витало толком ничего праздничного, а память нет-нет да подкидывала воспоминания из детства, в котором вкусно пахло ёлкой и мандаринами, а на стенах висели разноцветные бумажные флажки. Паша помнил, как они с Петькой сами вырезали их и приклеивали к длинной бечёвке. А потом лепили на стену — криво, косо, как могли, но родители не вмешивались, не говорили, как правильнее и красивее, и в том даже многие годы спустя находилось что-то необъяснимо правильное, то, что не поддавалось толковому объяснению, однако всё же вызывало в глубине души чувство, схожее с благодарностью. Хотя уж казалось бы — сущий пустяк.       Премии ждать не приходилось, да и не питал иллюзий Паша на сей счёт. Радовался тихонько тому, что удалось миновать участи остаться на дежурстве в новогоднюю ночь — не повезло, как ни странно, Леночке, которая моментально устроила истерику, начала предлагать обмен всем подряд, но, как очевидно, осталась в итоге при своём. Вероятно, кто-то и пошёл бы ей навстречу, если бы сама Леночка к службе относилась хоть немного ответственно, а не отсиживалась за спинами молодых в томительном ожидании пенсии. Паша удивился поначалу такому графику, потому как пребывал в полнейшей уверенности, что уж кого-кого, а семейную Лену точно не оставят куковать под бой курантов в отделении, однако позже, задумавшись, осознал, что в том явно настрой Коротаева скрывался. Геннадий Ильич всегда справедливостью отличался, вот, верно, и пожалел молодняк, который уже разве что с ног не валился от усталости. И, осознав сию простую истину, не сумел не улыбнуться в благодарности. Даром, что улыбку ту никто не увидел тогда.       — Пашенька, — в голосе мамы слишком отчётливо сквозили просящие нотки, такие, какие Паша не любил всей душой, потому что противиться им толком не умел, — ну, хоть ты к нам пришёл бы на Новый год, а? А то Петенька с друзьями будет, а мы с отцом совсем одни, получается.       — Угу, — Паша отхлебнул горячий чай и поморщился на мгновения, — а ничего, что он с друзьями у меня будет? Я ему доверяю, конечно, но не настолько.       — Ой, ну что уж ты, в самом деле! Не пять лет же Петеньке, взрослый уже, да и друзья у него хорошие, ничего они не натворят.       — Пять, не пять, а в голове солома.       Мама посмотрела с неодобрением, а Паша только усмехнулся в ответ. Петьке могло быть двадцать четыре, тридцать, сорок пять, а всё одно — он всегда оставался бы младшим братом, по определению склонным к самым разным неприятностям. В прошлом году отравился спиртом, у кого отлёживался? У него, у Паши. Маме о том, конечно, знать вовсе не обязательно. Но и Паше хотелось бдительность сохранить хотя бы небольшую, раз уж он всё равно дома оставался, а не на службе. Да и перед мамой Паша, в общем-то, больше комедию разыгрывал, потому что давно уже с квартирой своей вопрос решил — по крайней мере, для самого себя, хотя с куда большим рвением остался бы в съёмных стенах в гордом одиночестве. Но отступать теперь некуда.       — Ладно, мать, чего ты наседаешь опять? — в разговор вклинился отец, тряхнувший газетой и на край стола её отложивший. Взгляд сам собой зацепился за машинописные строки, которые рассказывали об очередном массовом убийстве недалеко от кольцевой дороги. — Позвонила бы Лариске с Федькой лучше, у них дочка вроде как тоже куда-то ехать собиралась, вот с ними бы и спраздновали.       — Да они ж опять к себе за город зазывать начнут, охота мне в электричках трястись!       — Ну и хорошо, как раз на свежем воздухе. А молодёжь пускай городом дышит, раз так хочет.       Паша молчал, а сам внимательно слушал. Если бы родители и впрямь собрались к друзьям юности, то квартира осталась бы пустовать, и можно было бы сослать Петьку со всей его компанией сюда, а самому остаться дома и наконец-то выспаться. Ну или в крайнем случае самому в отчий дом прийти. Папа, сам того не ведая, предлагал идеальный вариант сразу для всех, и Паша сделал ещё один глоток, ни словом, ни делом своей догадки не выдавая, но внутренне едва ли не ликуя.       Никаких празднеств не хотелось. Да, Паша ещё молод, однако уже сейчас желал только нормального отдыха, а не шумных гульбищ и застолий до утра. Он и на обычные вечерние посиделки оставаться в последнее время стал намного реже, чем раньше, всё чаще покидал Пашку и ребят, а сам уходил к родителям. Но если те посиделки едва ли часов до одиннадцати доходили обыкновенно и не отличались ничем, что могло бы тревогу вызвать, то Новый год — совсем другое дело. И пусть уж лучше братцу в случае чего влетит от родителей, чем Паше придётся улаживать потенциальные проблемы с соседями, которые едва успели привыкнуть к тому, что в квартире на пятом этаже вместо очередных алкашей поселился следователь прокуратуры, и прекратились регулярные шум и бардак.       Маму отец бы уговорил. Теперь надежда оставалась на тёть Ларису с дядь Федей и их фирменное гостеприимство.       — Сыночек, а на службе-то как у тебя?       С губ сорвался смешок, Паша глянул на узор, украшавший чашку.       — Нормально.       — Опять «нормально»! — Мама руками всплеснула, из-за стола встала и к раковине отошла. Шум воды смешался с её причитаниями. — А то мать слепая. Синяки вон, какие под глазами, уставший весь, а всё «нормально» у него…       Паша мазнул взглядом по газете. Никогда, ни за что он не сказал бы правды, не рассказал бы о своей службе даже немного, потому что уж кому-кому, а маме о таком знать точно не нужно. Не нужно знать о бессонных ночах, о том, что ежедневно приходилось видеть на местах преступлений, в моргах и изоляторах. Родителям хватало своих забот, чтобы ещё и от услышанного мучиться потом ночами. Отцу, конечно, далось бы легче, а вот мама непременно принялась бы изводиться. Допускать такого нельзя никак.       Сделав быстрый глоток, Паша встал, подошёл к маме, натиравшей содой тарелку, и молча обнял её со спины. Прижался губами к её макушке, вдохнул знакомый с детства запах и чуть улыбнулся. На душе вдруг стало совсем спокойно, казалось, уже ставшая привычной тревожность, что беспрерывно зудела под рёбрами, утихомирилась и куда-то испарилась. Огромным заблуждением было думать так, однако Паша позволял себе уступить и поддаться обманчивости. Прикрыв глаза, только слышал, как мама выключила воду, наспех обтёрла руки о фартук — чуть зашуршала ткань, — а потом обхватила пальцами Пашины предплечья, провела по ним вверх-вниз, к краям закатанных рукавов рубашки и обратно, к запястьям, а после замерла в безмолвии.       И так тепло стало на душе, так по-детски радостно, что впору бы рассмеяться чему-то беззастенчиво, так, как не случалось смеяться уже очень давно. Но Паша и сейчас такого себе не позволил — только носом о заколотые волосы с редкой проседью потёрся и крепче прижался.       Где-то сзади едва слышимо усмехнулся и тряхнул газетой отец.

***

      — Нет, я точно в деле! — воскликнула Марта, оторвавшись от Ксюшиного плеча, на котором держала голову до того, как услышала Костин вопрос. — Дома не останусь!       — Чего так? — Костик хмыкнул и сделал какую-то пометку в блокноте — ну живое воплощение важности!       — У меня Андрей какой-то шабаш решил устраивать, не иначе. Какие-то сослуживцы с подругами, я хорошо если пару человек из них знаю. Так что я на Новый год с вами.       — Я тоже, — Ксюша пожала плечами, и Костик не скрыл довольной улыбки.       — Мишаня, ясное дело, тоже. Итого, мы все в сборе, шикарно.       Марта скользнула взглядом по полкам, на одной из которых так с осени и оставалась прореха меж разномастных томов. Выклянченная у Паши книга осела в стенке на одном из самых почётных мест, так, чтобы её было видно сразу. Марта даже перечитывала её несколько раз за прошедшее время, даром, что историю знала едва ли не наизусть.       Они сидели в единственной комнате впятером, за столом, который через пару недель предстояло накрывать к празднику, и думали о том, как, в общем-то, праздновать. Денег толком не водилось ни у кого, кроме Костика, который буквально на днях вернулся из Турции, однако о том старались вслух не говорить, уповая на то, что уж как-нибудь вскладчину справиться получилось бы непременно.       — Я мамкины закрутки притащу, — прокомментировал Миша. — Ну и пару бутылок, само собой.       — Отлично, я в тебе не сомневался! — воскликнул Костя, ещё пару отметок сделал, и Марта едва сдержалась, чтобы глаза не закатить. — Так, с девчонок салаты тогда, икру с шампанским я раздобуду.       — О-о-о, ну так у нас настоящий праздник получается! — Ксюша даже в ладоши хлопнула пару раз и, верно, не удержавшись, к Костику подалась, обняла его порывисто, и он блокнот в сторону откинул моментально, за плечи обхватил её в ответ. Мгновения — и Ксюша отпрянула, свитер одёрнула и куда-то в сторону устремила взор, даром, что заалевшие щёки с потрохами её выдали.       Марта чуть отвернулась и, пересёкшись взглядом с Петькой, чуть брови вздёрнула, без слов комментируя. Ответом лишь смешок послужил негромкий.       Праздник и впрямь обещал быть настоящим. И пусть в новостях уже давно не звучало чего-то радостного или хотя бы обнадёживающего, пусть действительность кричала о том, что в ближайшее время не приходилось ждать радостных изменений, а в глубине души всё равно теплилась надежда на что-то хоть немного хорошее. Не на чудо, нет — в чудеса Марта давно не верила и старалась не загадывать ничего.       Хотя, верно, любое хорошее сейчас было бы именно что чудом.       Из размышлений выдернул звук открывающейся двери. Соскочив с тахты, на которой так и сидела, ногу поджав, Марта выскочила в коридор первой.       — Хоть бы дверь запирали, честное слово… как дети малые.       Паша расстегнул пальто, стянул с шеи шарф, а Марта ещё пару секунд стояла, с приподнятой скептично бровью наблюдая за тем, как с чёрного пальто летел прямо на пол не успевший растаять снег. Затем в пару широких прыжков оказалась рядом, ладонью отряхнула плечи с воротником и, поняв, что толку от того немного, помогла Паше стянуть пальто и пару раз тряхнула им в воздухе — вкусно пахнуло морозом и остатками одеколона.       — Мог бы и на лестнице почиститься, конечно.       — А ты бы мне не помогла тогда.       На полные ехидства слова Марта сощурилась и тут же швырнула пальто в ухмыльнувшегося Пашу. Редкие брызги от успевших подтаять снежинок окропили лицо, поморщиться заставили на мгновение буквально. А пальто оказалось с лёгкостью пойманным, распрямлённым и повешенным на крючок. На языке вертелись ответные колкости, но всё, что Марта делала почему-то — открывала и закрывала рот, словно рыба, из воды на воздух вытащенная. В итоге так и не получилось сказать ничего — из комнаты наконец-то высыпали ребята, а Паша уже успел разуться, поздороваться со всеми сразу и как ни в чём ни бывало пройти мимо Марты — за плечи её обхватив и в сторону отодвинув аккуратно — в ванную.       — У меня новости для вас, малыши.       — Я бы не радовался такому началу разговора со следователем, — пробормотал Петя, навалился плечом на косяк двери в ванную и глянул куда-то на отделанную голубой плиткой стену.       — А зря, братец, — Паша обтёр руки полотенцем и пошёл на кухню — все двинулись следом, и только Марта завершала процессию неспеша, перед тем на оставшееся на крючке пальто глянув зачем-то. — Родители к Матвеевым на Новый год поедут, мама тёть Ларисе при мне звонила. Так что квартира их будет свободна, вот туда и шуруйте праздновать.       — Серьёзно? — У Пети аж глаза загорелись пуще прежнего. — Нет, если ты лепишь…       — Да серьёзно-серьёзно, расслабься, — Паша тронул чайник, стоявший на конфорке, включил плиту. — И вам удобнее, и я отдохну нормально.       — Погоди-ка… ты не с нами будешь, что ли? А праздник?       — А вы с ним без меня не справитесь? Петь, правда, я устал, как собака, у меня нет никакого настроения пить и не спать до утра.       Марта, за разговором следившая вполуха, на последних словах невольно по Паше взглядом мазнула и убедилась в том, что сказанное им чистой правдой оказывалось. Усталость обозначалась в опущенных плечах, в осунувшемся лице, в том, что раньше как-то незамеченным оставалось. Марта и сама к концу года начала сдавать — не сразу, но поймала себя в один из дней на том, что под глазами начала тональным кремом из тюбика мазать по утрам, что не высыпалась толком. Однако даже так не собиралась отказываться от главной ночи года.       Тем не менее переубеждать Пашу не собиралась, потому что понимала, насколько то глупо. Лишь глянула украдкой — верно, с разочарованием. Благо, заметить того всё равно не мог никто.       — Понятно, значит, тебя вычёркиваем, — нарушил повисшую тишину Костя и невесть откуда достал свой несчастный блокнот. Ответом ему послужил кивок безмолвный — Паша не стал ничего говорить, выудил из холодильника сковороду с макаронами, грохнул её на конфорку рядом с чайником.       — Ладно, ребят, давайте расходиться, правда. Засиделись мы что-то, — сказал Миша, и как-то молчаливо все с ним согласились, в коридор вышли один за другим и собираться начали.       Все, кроме Марты.       Она, сама не зная, зачем, решила вдруг помочь. Из участия банального, верно. Достала из шкафчика тарелку и чашку, чай заварила, шкворчавшие на сковороде макароны перемешала и, поставив скромный ужин на стол, опёрлась бедром о его край. На новый Пашин кивок — теперь уже благодарный — лишь отмахнулась да руки под грудью сплела.       А потом ляпнула вдруг то, что ещё пару минут назад самой себе пообещала не произносить вслух.       — Может, передумаешь?       — А на кой я вам нужен? — Паша нанизал макароны на вилку.       Марта не сразу нашлась, что ответить. Помолчала, следя за вялым опустошением тарелки, вздохнула медленно.       — Ну, как… ты ведь не чужой нам. Никто не говорит же до утра сидеть, так, просто встретить, и всё.       — Так я встречу. Стопку махну под куранты и на боковую. Нормальный праздник.       — Тебе сколько? — Марта сощурилась, глянула искоса. — Двадцать семь? А говоришь так, будто лет на сорок больше.       — Мы на улице! Паш, пока! — крикнула из коридора Ксюша, и послышался звук открываемой двери.       Хотелось продолжить подначивать, Марта уже даже воздух носом втянула, но Паша вдруг руку протянул и за локоть её взял осторожно. Чуть потянул, заставив на табуретку опуститься и, когда взгляды их на одном уровне оказались, сказал негромко:       — Хорошо. Посмотрим, как сложится. Но веселиться и скакать я не буду точно.       Марта в любой иной ситуации уже давно локоть высвободила бы, рукавом тряхнула красноречиво, однако почему-то не шевелилась, чувствуя сквозь ткань свитера тепло Пашиной ладони. И она, ладонь, не сжимала даже, а лишь мягко лежала, едва обхватывая.       И Марта опустила свою поверх, коснулась длинных пальцев и только через пару секунд безмолвия аккуратно отстранилась, высвобождая-таки руку. Прищурилась вновь, подбородком дёрнула.       — А это мы ещё посмотрим. Ладно, увидимся.       И выпорхнула в коридор, в сапоги влезла кое-как, куртку на плечи натянула. Уже собачку молнии дёрнула, когда Паша вышел следом, выключателем щёлкнул, отчего узкое пространство залилось искусственным светом вновь. Руки в карманы брюк спрятал, спиной на стену навалился и кивнул куда-то в сторону замешкавшейся Марты.       — Шапка.       — Что?       — Шапку надевай.       Глаза закатились сами собой, а язык ударился о нёбо, издавая цокающий звук. Пальцы сильнее обхватили помпон.       — Я не маленькая.       — Ты же сама сказала, что я говорю так, будто мне за шестьдесят. Вот и слушайся старших тогда.       Марта фыркнула громко, но шапку почему-то всё же натянула в невесть откуда взявшейся покорности. И лишь после Паша открыл дверь, выпуская на лестничную клетку. Попрощался, и Марта, не оглядываясь, вприпрыжку поскакала по ступеням вниз, словно бы забыв о том, что в подъезде имелись лифты.       Город быстро и плотно погрузился в зиму. Мерцавший в свете фонарей снег зычно хрустел под ногами, мороз щипал нос и щёки, а редкие снежинки, сыпавшиеся с тяжёлого неба, оседали на волосах. Марта шла вместе с ребятами по узкой расчищенной дорожке, держалась с Ксюшей рука под руку, но разговор не шёл. Каждый, верно, думал о своём, да и мороз не помогал тому, чтобы языками чесать. Пара дворов остались позади быстро, вскорости скромная компания начала расходиться по домам, и в подъезде своём Марта оказалась в итоге последней — жила дальше остальных. Отряхнулась в лифте кое-как, ногами в тамбуре потопала и отомкнула, наконец, дверь родной квартиры. Пахнуло долгожданным теплом, до слуха донёсся приглушённый бубнёж телевизора.       — Я дома!       — Наконец-то.       Андрей вышел в коридор, зевнул в кулак, а Марта поспешила раздеться и упасть на стоявший у стены пуфик. Голову на стену откинула и выдохнула медленно.       — Мы с ребятами у Петькиных родителей в квартире будем на Новый год, если что.       — Что, этот следователь ваш выставил вас?       — Нет, он просто слишком старый и ворчливый.       Вместо ответа Андрей усмехнулся.       — Гуляй на здоровье, только Таньке с Юрой набрать не забудь. И если ночью будешь возвращаться, чтобы проводил кто-нибудь.       — Боже мой, — Марта нехотя встала и побрела в комнату. Зажгла свет, мазнула взглядом по привычной обстановке, в которой ничего не менялось месяцами, и потянулась к спортивному костюму, что неизменно висел на стуле, — вы как сговорились сегодня.       — Кто «мы»?       — Да так, неважно. Но и тебе повторю — я не маленькая.       — Э нет, дорогая. Живёшь со мной, будь добра слушаться. Иначе сам приду.       — Ладно-ладно, такого мне точно не надо удовольствия. Петьку попрошу, обещаю.       — Вот и славно. Как будто сама не понимаешь, сколько мерзости всякой вокруг творится. Не мне тебе про изнасилования и прочее рассказывать.       — Так, всё, я тебя поняла. Правда, — перебила Марта, закинула костюм на плечо и, ткнув Андрея кулачком в грудь, улыбнулась. Легко проплыла по коридору и зашла в ванную.       Истина в словах Андрея имелась немалая. Грабежи, нападения и насилие стали огромной частью действительности, Марта с пугавшей регулярностью общалась с потерпевшими, для которых жизнь в единый миг делилась на «до» и «после», искренне сопереживала им, однако понимала, что ничем помочь не могла.       Горячая вода ударила по обнажённым плечам, стало хорошо и уютно. Прикрыв глаза, Марта отдалась неге, запрокинула голову, вдыхая мыльный запах, и ощутила, как долгий рабочий день стекал к ногам и растворялся без остатка. Захотелось провести здесь, под расслаблявшими струями, как минимум вечность, однако подобного себе позволить всё равно невозможно, а потому пришлось ускоряться.       В успевшей запотеть зеркальной глади Марта кое-как разглядела саму себя и не сдержала долгого вздоха. Лицо заметно осунулось, синяки под глазами и впрямь стали слишком заметными, чтобы делать вид, будто не существовало их. Состроив отражению гримасу — оно, впрочем, ответило тем же, — Марта оделась и вышла из ванной, ленно потянувшись на ходу.       — Ёлку-то будем ставить? — Вопрос ударился меж лопаток, обернуться заставил. Андрей выглянул из кухни и махнул головой в сторону антресоли, на которой испокон веков хранилось, казалось бы, абсолютно всё. Марта даже замешкалась — впрочем, на мгновение всего — и, улыбнувшись, кивнула.       В детстве и юности, которые пришлись на жизнь в Ленинграде, Марта ёлку наряжать искренне любила, потому что тогда они с родителями как будто единым целым становились. Папа распутывал гирлянду, мама подавала игрушки из огромной коробки, а Марта цепляла их на ветки искусственной зелёной красавицы. На пол клалась вата, а в неё аккуратно ставились Дед Мороз и Снегурочка. И в тех незамысловатых действиях, мало чем отличавшихся год от года, крылось что-то по-настоящему сокровенное, такое, которое не получалось разгадать до конца, но воспоминания о котором согревали по сей день.       У Андрея ёлка была чуть ниже, но то не портило её совершенно. Сейчас, по прошествии многих лет, давно знакомые действия уже не вызывали того нежного трепета. Верно, имелось в жизни что-то, чему не дано повторяться. Однако Марта старалась не зацикливаться на сумрачных мыслях, потому что рядом находился Андрей, а с ним всегда становилось тепло и уютно.       — На, — Андрей протянул ещё один блестящий шарик, и Марта нанизала его на ветку. Получалось красиво, глаз искренне радовался, а на губы то и дело набегала лёгкая улыбка. Сделав шаг назад, Марта склонила голову и оглядела результат.       — А по-моему, очень даже здорово! — И, поправив дождик, сама себе кивнула, как если бы сказанное подтверждала лишний раз.       Что-то трепыхалось внутри, в глубинах души, что-то, напоминавшее то, приходившее годы назад, когда вера в чудеса ещё жила и была совершенно искренней. Сейчас Марта не мечтала; но дивный трепет, которому объяснения не нашла бы, даже если бы захотела, стремилась сохранить на подольше, как если бы от него зависело слишком многое. Цеплялась за него, толком того не осознавая, и всё разглядывала тускло переливавшиеся в свете люстры игрушки.       — Ну что, попробуем? — Андрей воткнул вилку гирлянды в розетку и щёлкнул выключателем. Комната погрузилась во тьму, а через пару мгновений гирлянда загорелась разноцветными огоньками, замерцала меж искусственных колючих ветвей, и отблески заполонили комнату, делая её по-особенному живой.       В воцарившемся полумраке Марта шагнула к Андрею и обхватила его со спины, подбородок на плечо опустила и тихонечко улыбнулась вновь. Мгновения словно замедлили свой беспощадный ход, отступили перед тем трепетным уютом, который витал в воздухе.       Было хорошо. Просто хорошо.       Марта сама не заметила, как в уголках глаз собралась предательская влага, а нос защипало. Сглотнула в тщетной попытке совладать с собой, плотнее к Андрею прильнула и зажмурилась, ощутив, как он коснулся губами её макушки в мимолётном поцелуе, а потом виском прижался. И они стояли так долго, деля друг с другом хрупкое безмолвие, полнившееся чем-то, что можно было бы, наверное, даже окрестить волшебством. Марта сильнее сжала губы, чтобы не позволить расчувствоваться, и окинула взглядом комнату, привычное убранство которой показалось вдруг совершенно иным.       А потом комната погрузилась во мрак. Андрей чертыхнулся, вперёд подался, Марта выпустила его и расхохоталась, голову запрокинув. Утерев глаза скорым движением, включила свет и посмотрела на Андрея — тот уселся на пол по-турецки и рассматривал место, в котором проводки гирлянды, верно, перетёрлись от времени.       — Тащи изоленту давай, хохотушка.       — Есть, товарищ капитан! — шутливо козырнув, хихикнула Марта и выскочила в коридор.       До Нового года оставалось меньше недели.