Эра бессердечия

Здесь, где Демон камень темный

Огневой слезой прожег, -

Ангел бледный! — гимн нескромный

Я тебе не спеть не смог!

В. Брюсов

Вода очень горячая. Божественно горячая, мог бы сказать Кроули, если бы не избегал подобных эпитетов всё своё демоническое существование. Ангел оставил его одного здесь, в наполненной почти до краёв старомодной ванне, педантично убедившись перед этим, что демон в достаточной степени контролирует свое тело, чтобы не захлебнуться, если вдруг сползёт вниз: поразительная забота. Кроули не сумел сложить крылья вовне: не хватает сил, или не дает действие печати — он не знает. Они бессильно свисают по краям ванны, как две неряшливые пёстрые ширмы: в них и раньше нет-нет, да и пробивались светлые перья, которые Кроули безжалостно выдёргивал, едва заметив, но теперь их стало слишком много и демон прекрасно видит: не белые. Седые. Вода в ванне пахнет лавандой. Рука сама тянется ощупать сигилы: белые тонкие шрамы, будто нанесённые не час, а пару лет назад — благодать излечивает быстро, но не бесследно. Кроули вынужден признать: тот, что вырезан рукой ангела — выглядит аккуратнее. Всегда был эстетом, чёртов святоша. Эта мысль — только эхо, порожний отголосок привычной за последние годы цепочки ассоциаций: ангел-боль-отчаяние-злость, сейчас разомкнутой и пересобранной в ином порядке. Просто добавь новых звеньев. В остальном тело точь-в-точь такое, в каком он был в утро их последней встречи: длинное, худое, в веснушках на плечах и с покрытыми черной с алыми крапинами чешуёй, ступнями. Если не считать отсутствия гениталий. Нужно будет как-то решить этот вопрос. Да и к пупку демон как-то… привык. Он придавал завершенность, устанавливал какую-то центральную точку тела. Кроули не видит этого, но уверен, что глаза тоже остались прежними. Нет смысла лгать себе, что он не испытывает благодарности. Что бы ни сделал Азирафель ранее и как бы ни собирался поступать с ним впредь. Спас ли он демона, или втравил в нечто ещё худшее - пока неизвестно, но здесь и сейчас его новое тело и старые эмоции считают, что спас, и усталый, замерший в прострации разум не способен с ними бороться. Бессмысленно отрицать перед самим собой, что то, кем ангел стал, какую работу проделал, вызывает уважение и особое горькое восхищение мудрым врагом, который тебя победил. Что Кроули всё ещё… в разуме привычно щелкает предохранитель, выбивая пробки. Скачок напряжения может не просто обжечь — выпалить всё к чертям. Демон просто не может позволить себе, после всех этих лет, снова стать обугленным внутри. Ангел входит в ванну без стука, но тактично останавливается на пороге. В руках стопка одежды, на плече полотенце. — Помочь тебе выбраться? Хочется гордо отказаться. Хочется свысока процедить, что ему хорошо там, где он сейчас, и выбираться из ванной демон не планирует ближайшие пару лет. Очень хочется встать, одеться и молча уйти. Очевидно, недостаточно. — Помоги. Слово выпадает изо рта, обжигая губы как тлеющий уголь, горло — сухой наждак. Первое слово, произнесённое вслух с тех пор, как. Первое, обращённое им к ангелу после «обойдусь». Начинать новую жизнь с такого слова — плохая идея. Да и новую ли? И насколько — жизнь? Сильные ухоженные руки подхватывают Кроули под грудь, поддерживают, пока он, сидя на бортике, перебрасывает через него длинные, всё ещё плохо слушающиеся ноги. О том, чтобы встать на них, речь вообще пока не идёт, но не признаваться же в этом ангелу? Тот всё правильно понимает и без признаний: промакивает тело полотенцем, довольно небрежно, кое-где кожа остаётся влажной, но Кроули не привередничает. Сейчас все мысли у него сосредоточены на том, как встать самостоятельно. Мог бы и не утруждаться: Азирафель молча подхватывает его под крылья и колени — не спрашивая разрешения, легко, будто демон ничего не весит. Отстранённо, даже с какой-то ленцой, Кроули думает, что было бы правильно потребовать поставить его на место. Что это должно быть унизительно, когда тебя несут на руках, как ребёнка. Что нужно возмутиться, протестовать… но пока эти мысли обретают завершённую форму, ангел уже донес его до кровати в соседней с ванной комнате, уложил на нее, укрыл одеялом. Постельное белье ослепительно белое, до рези в глазах. Как ангельские крылья. — Ангел, зачем… — прозвище, которым Кроули хотел бы поклясться больше никогда не называть своего врага, своего бывшего друга, своего вечного возлюбленного, так привычно слетает с губ. Кроули нечем клясться: единственное, что было для него святым, ему никогда не принадлежало. — Позже. Сейчас спи. Темнота приходит мгновенно.

***

Он расслабленно лежит на видавшем виды диване в книжном магазинчике, ставшем для них чем-то большим, чем дом, а его ангел сидит напротив в своем кресле — не чопорно выпрямив спину и сложив руки на животе, а подавшись вперёд, словно хочет быть ближе, и Кроули не понимает, почему тот просто не пересядет к нему на диван. Тогда он мог бы обнять, обвиться вокруг, положить голову на мягкое плечо. — Милый, ты уверен, что хочешь именно этого? — голос у Азирафеля встревоженный, во взгляде — беспокойство и нежность. — Мы могли бы… — Уверен, мой ангел. Но если ты не готов… — Просыпайся, Кроули! Пожалуйста! — Я готов на все ради тебя, ты же знаешь, — во сне ангел — его. Такой любящий, такой родной, льнет, целует в лоб, в кончик носа, касается губами губ, трясет за плечо… — Проснись же! По пробуждении Кроули сразу вспоминает, где он. Инстинкт подсказывает ему не спешить демонстрировать, что он уже не спит. Но Верховный Архангел каким-то образом догадывается, что демон уже только притворяется и отпускает его плечо. Ах да, прямой приказ. — Открой глаза и посмотри на меня! Веки поднимаются сами собой вопреки желанию Кроули. — Ангел? Что происходит? — У нас гости, — это «нас» что-то задевает в душе демона, будто на мгновение возвращая в сон, где есть «мы». И в то же время все его инстинкты начинают вопить об опасности. И не только для него. — Я дал тебе столько времени, сколько мог, но через пару минут тут будет ангельский десант. Вставай, объясню, пока будешь одеваться. Выбираться из постели ужасно не хочется: она удобна и сейчас Кроули уже в состоянии это оценить. Когда он засыпал, ему было все равно, даже будь под ним ледяные булыжники, но сейчас понимает: матрас, на котором он лежит, такой же идеальный по балансу упругости и мягкости, как был когда-то в его квартире в Мэйфер, бельё из мягкой фланели, а подушка идеально поддерживает голову. Роскошно. Но выбора у него нет. Приказы действуют на тело в обход сознания, заставляя подчиняться. К счастью, оно уже готово слушаться и его самого. Сесть удается со второй попытки. Он бегло окидывает взглядом окружающую обстановку. Комната светла, но шторы на окнах плотно задёрнуты и сквозь них не пробивается ни лучика. Неожиданно много места: для обычной спальни помещение даже слишком велико. Из мебели две прикроватные тумбочки, небольшой шкаф в углу и кресло. И над всем этим скудным набором утвари довлеет кровать: широкая, как антарктический ледник в своей антисептической белизне, с чернёной массивной кованой спинкой. Пару мгновений демон раздумывает, может ли этот старомодный монстр быть личным спальным местом Верховного Архангела и приходит к выводу, что нет. Помимо того, что Азирафель, каким его помнит Кроули, никогда не спал, в комнате нет ни единой книги. С точки зрения ангела, с таким же успехом в ней могло не быть воздуха: его это не убьёт, но и оставаться в таком помещении дольше необходимого не стоило. На краю постели лежит аккуратно сложенная стопка одежды. Тело стремится выполнить приказ, даже непрямой, но мозг уже достаточно проснулся, чтобы осознать объективные трудности. — Я не смогу надеть это, — Кроули взял в руки черную шёлковую рубашку, — не порвав. Он поводит крыльями, будто плечами пожимает. — Ах, да! — вид у Азирафеля на мгновение становится смущённым, но оно так быстротечно, что демон не вполне уверен, что ему не показалось. — Правила. Это занимает около минуты. Не лучшей в жизни демона, надо сказать. Хотя ангел, следует отдать ему должное, почти милосерден: хотя бы не делает вид, что ему жаль. Кроули запрещено причинять вред кому-либо и чему-либо, включая себя самого, без прямого приказа, за исключением случаев явной и непосредственной угрозы его существованию. Запрещено покидать пределы дома без разрешения, а вне дома — удаляться из поля зрения Азирафеля, кроме как для выполнения его приказов. Запрещено пользоваться чудесами без разрешения. Запрещено лгать. Он обязан выполнять прямые приказы и отвечать на прямые вопросы. Могло быть хуже. — Что касается контроля сущности — я снимаю базовые запреты и не собираюсь накладывать новые, — голос Азирафеля звучит резко, будто эта тема ему неприятна. — Со своими телом и душой разбирайся сам. Наконец Кроули удается скрыть свои темные с проседью крылья на ином плане реальности. Теперь можно и одеться. Ему неплохо было бы поразмыслить, что за смысл скрыт в последней фразе ангела, но сейчас на это просто нет ни времени, ни сил. Вся одежда черная, облегающая и дорогая на вид. Всё точь-в-точь по размеру, но то, как сидят на нем узкие, из странного текучего материала штаны, опять заставляет вспомнить, что телу пора приобрести завершённость. А потом эта мысль отходит и теряется на втором или даже третьем плане, потому что под вещами, рядом с аккуратно свёрнутым ремнем — пряжка в виде змеиной головы, черная буйволиная кожа — лежит ещё кое-что. Ошейник. Просто полоска черной кожи, проклёпанной вдоль по центру медными плоскими заклёпками и пряжкой с ещё одним сигилом. Ни стразов, ни шипов, никакого антуража, кроме того факта, что это, блядь, ошейник. Вот оно что. Верховный Архангел смотрит на него прямо, даже с некоторым вызовом, словно подталкивая к тому, чтобы спросить, какого дьявола. — Решил завести домашнего питомца? — ухмылка Кроули, как тот от души надеется, презрительная, а не растерянная. — Ручной демон — солидно и статусно. И дрессировать не надо, по крайней мере это конкретное исчадие Ада и так приучено на любой зов мчаться и делать что скажут? Говорить последнюю часть фразы вслух он не собирался. Проклятые печати побуждают выбалтывать правду даже без прямого вопроса, а он не уследил за своим языком, и теперь сожалеть поздно. А вот включить, наконец, мозги… Это же ангел, он и кролика не обидит… Ангел, который ради того, чтобы остановить Апокалипсис, готов был без колебаний пристрелить ребёнка. Тот самый, который взялся за работу верховного архангела, бросив всё, чем когда-либо дорожил, точно зная, чем рискует — даже не должностью и памятью, как Гавриил, а самим своим существованием. Который делал то, что считал правильным, не считаясь с тем, чего это будет стоить ему или другим. Азирафель уже направляется к двери. — Прекрати ломать комедию, Кроули. По закону, ангелы обязаны уничтожать на месте любую инфернальную сущность без видимых признаков обуздания. Так что вариантов у тебя два: либо надеваешь чокер, либо разгуливаешь голый, чтобы всем было видно печати, причем второе категорически не устраивает меня. Но выбор за тобой. Я постараюсь решить всё сам, но если позову — в твоих интересах не дать никому ни малейшего повода заподозрить, что я не контролирую тебя на сто процентов. И выходит за дверь, не дав возразить ни слова: Верховный Архангел, который предотвратил Страшный Суд, заключив союз с людьми. Тот самый, который ратифицировал спецоперацию по уничтожению Ада. Ангел, обвинивший Метатрона в измене Всевышней, умышленном искажении божественного Плана и попытке узурпировать власть Господню. Доказавший эти обвинения. Ангел, который казнил предателя собственным пламенным мечом. «Уничтожать на месте». Не развоплощать. Что бы ты ни знал, или не думал, что знаешь об Азирафеле, ангеле Начала, Страже Восточных Врат, Энтони Джей Кроули - оно не имеет ни малейшего отношения к Азирафелю — главе Совета архангелов, предводителю сонма ангельского, командующему ангельскими войсками. Первому после Бога на Небесах.

***

Они находятся в старом книжном магазине ангела — это Кроули понимает сразу, стоит ему выйти за дверь спальни. Она на втором, жилом этаже, с микроскопической галереей и тремя дверями, выходящими на нее. Демон никогда не поднимался сюда во времена, когда они были… а кем они тогда друг другу были? Заклятыми друзьями? Лучшими врагами? Несбывшимися «нами»? Важно ли это теперь, когда Азирафель уже, что бы там ни было раньше, окончательно и бесповоротно враг, по чьему приказу истязали и истребляли таких как Кроули? Демон не испытывал большой приязни к собратьям, но никто из них не выбирал свою судьбу. А Небеса в тандеме со смертными уж постарались, чтобы никакого выбора у них не было и впредь. И то, как трудно и болезненно начинало биться при виде Азирафеля им же созданное смертное сердце демона, как резало, будто от яркого света, в глазах и пересыхало во рту, уже не имело никакого значения. Потому что даже врагом он быть перестал. Как там говорил этот плюгавый смертный в лаборатории? Владелец. Кроули не задумывается о том, что за подслушивание его может ждать кара. Если ангел был настолько самоуверен, что решил поработить демона, значит должен ожидать, что и вести себя тот будет сообразно своей природе. Впрочем, подслушиванием это сложно назвать: с галереи слышно каждое слово, говорившие не считают нужным понижать тон или уходить в помещение более уединённое, чем главный зал магазина. — Ваши эксцентричные действия, Верховный, уже выходят за рамки здравого смысла! Кроули осторожно выглядывает из-за ограждения вниз. «Ангельский десант» — три эфирные сущности с развернутыми в боевой порядок крыльями и чем-то, напоминающим бластеры из фантастических фильмов конца прошлого века, на поясах. Говорит средний из них, самый высокий, по прикидкам демона, выше него самого минимум на ладонь. Но не физическая мощь делает пришельцев непобедимыми. Судя по отблескам позолоты на перьях и лицах, все трое — члены архангельского Совета. И ни одного из них Кроули не узнаёт. Он не знает, что стало со старым составом Совета после того, что, как слышал демон, вошло в историю Небес как «мятеж Метатрона». Азирафель казнил их? Разжаловал? Лишил памяти? Как бы то ни было, править единолично он не счёл для себя удобным, и теперь, судя по всему, пожинает плоды этого своего решения. Верховный Архангел сидит в своем кресле как на троне, весь его вид говорит о том, что остальные не грозно над ним нависают, а стоят исключительно из уважения к старшему. — Давайте не будем горячиться, — голос невысокого ангела, стоящего слева, неожиданно оказывается знакомым. Кроули присматривается. Так и есть, это Мюриэль. Высоко взлетел бывший писарь 37-го ранга. Почти так же высоко, как низко пал сам Кроули. — Верховный, можем ли мы узнать причины вашего поступка? — Можете, хотя и не в вашей компетенции требовать от меня каких-либо согласований, — сейчас голосу Азирафеля не хватает лишь одного тона до того, чтобы стать Гласом. — Я знаю возможности этого демона и планирую использовать их при взаимодействии со смертными. Мне надоело заниматься сбором информации в одиночку и вам ли не знать, уважаемые, что ангелы не слишком подходят для работы в разведке! — Вы хотели сказать — для шпионажа? — пренебрежительно хмыкает ангел, стоящий справа, сложённый как Геркулес и чем-то напоминающий Гавриила во дни его наибольшей славы. — Тут вы правы, Верховный, и поделать с этим ничего нельзя. Кроули понимает, что пренебрежение в голосе относилось не к Верховному Архангелу — никто из них не самоуверен настолько, чтобы позволить себе такое — а к ангелам в качестве агентов разведки. Тут он с безымянным архангелом полностью солидарен. — Как видите, я нашел выход, — то ли соглашается, то ли возражает Азирафель. — И подсказали его мне вы. Это же вашим требованием было найти себе постоянную пару для появления на публике, дабы пресечь слухи, которые, якобы, обо мне ходят? Смертные слишком много внимания уделяют чужой личной жизни, не правда ли? Я считаю, появление красивой, но скромной спутницы решит проблему. В том числе и с получением информации. Я не могу больше полагаться на агентуру среди людей после последних провалов, но в преданности обузданного демона могу быть уверен. По крайней мере, в этом вопросе. Все свидетельства того, что он когда-нибудь попадал в коллектор или вообще остался в живых после операции зачистки, уничтожены, так что его существование полностью принадлежит мне. Лицо высокого ангела искажается недовольством. — Речь шла о пресечении грязных слухов, порочащих имя и звание Верховного Архангела и очерняющих имидж Рая! — он повышает голос почти до крика. — А вы, вместо того, чтобы упорядочить ваши связи со смертными, притащили к себе в дом адское отродье?! — Мои «связи», равно как и личная жизнь — не вашего ума дело, господин заместитель, — чем больше возмущается оппонент, тем тише и спокойнее становится голос Верховного, падая почти до шёпота. Перебивать его никто не решается. — И, как вы правильно заметили, это мой дом и я могу, как вы выразились, тащить сюда всё, что захочу. Содержание обузданных демонов не нарушает ни наших законов, ни людских, иначе как бы ваши подопечные ставили свои маленькие эксперименты над инферналами?! — Но Верховный, — Мюриэль говорит почтительно, но твердо, — использование демона, тем более этого конкретного, может быть опасно для вас и для других тоже! Все мы знаем, что обуздание не даёт гарантий послушания, в конце концов, это же Эдемский Змий! Да и как вы собираетесь его представлять? На первом же официальном приеме, куда вы с ним заявитесь, разразится дипломатический скандал! — Я не собираюсь сообщать смертным, кем он является. У нас есть договоренность об ограничении использования иллюзий и внушений в отношении людей, но на демонов оно не распространяется. Что же касается безопасности — это моя ответственность. Ещё вопросы? — Верховный, в свете пропагандируемых Небесами семейных ценностей, как будет выглядеть ваше появление на людях с пассией, чей матримониальный статус не определён? — в вопросе слышится тень сарказма. Азирафель откидывает голову, смеётся легко и расслабленно: — Вы сейчас намекнули, господин заместитель, что прежде чем вывести демона в свет, мне нужно на нем жениться? — Что вы, Верховный, я совсем не это имел… — А я имею в виду именно это. Брак верховного архангела послужит делу популяризации семейных ценностей, как считаете? Прием в честь помолвки, официальная церемония венчания в соборе святого Павла… отличная мысль, как всегда. И Азирафель, продолжая улыбаться, смотрит в сторону галереи, как будто точно знает, что там сидит и пытается осмыслить услышанное один шокированный демон.

***

— Ты можешь спуститься, если хочешь поговорить. После ухода архангелов Азирафель остаётся сидеть в своём кресле. В углу зала все же появилось то, чего никогда не было в бытность этого помещения магазином — камин с открытым огнем, немыслимая ранее вещь в таком пожароопасном месте. Отблески пламени преломляют тени на лице ангела и демону кажется, будто он успел увидеть на нем страдание, но нет, это лишь игра света и воображения. Верховный Архангел спокоен и безмятежен, как мраморная статуя. Кроули слушается: нет смысла изображать неведение, ангел явно с самого начала знал, что он тут. Было ли произошедшее, хотя бы отчасти, спектаклем? Вероятно, да. Было ли хоть слово из сказанного прямой ложью? Кроули не может знать наверняка, но вероятно, нет. Это же ангел. Лгать не умел никогда, но и это обстоятельство ухитрялся употреблять себе на пользу. Старые привычки возвращаются быстро: тело само принимает вызывающе-расслабленную позу, о чем тут же жалеет разум: лучше бы сел, ноги все ещё немного дрожат. Сардоническая ухмылка на тонких губах. Пауза затягивается. Тело все больше не прислоняется к перилам лестницы, а опирается на них, и дело не только в слабости. Дело во взгляде. Азирафель смотрит в упор, спокойно, изучающе. Как будто оценивает очередную серебряную табакерку эпохи Регентства. — Мне кажется, тебе лучше присесть, дорогой. Это слово падает в мгновенно опустошённую от всех мыслей голову Кроули как свинцовый шарик и начинает с грохотом кататься там, поэтому свой ответ он слышит как-будто издалека: — Тебе кажется. Ангел откидывается на спинку кресла с боже-дай-мне-терпения выражением лица, только что глаза не закатывает. — Дорогой, я с пониманием отношусь к твоим попыткам сохранить гордость, — голос ангела мягок и таит в себе лишь тончайший намек на раздражение. — Но ей точно не пойдет на пользу, если ты сейчас рухнешь в обморок. К тому же, — он светски и в то же время искренне улыбается, — я ведь могу приказать. — Но не станешь. — Скорее, пока не хочу. Вина? — Лучше виски. — Как скажешь, дорогой. Какого дьявола? Кто из них здесь спятил? Увы, но будь это пари, Кроули без колебаний поставил бы на себя. Верховный Архангел, ведущий с ним любезные беседы после того, как фактически заточил его в теле, как в клетке. Заявивший верхушке архангельского Совета, что намерен заключить брак с демоном ради маловразумительных политических целей, причем согласием самого демона никто и не думал интересоваться. Хотя как раз эта часть разговора вполне могла быть спектаклем, шуткой, причем не над демоном — тот был лишь инструментом, предлогом — а над ограниченностью коллег ангела. Но все равно, вся эта ситуация вполне могла быть порождением свихнувшегося бестелесного разума, запертого на годы в темноте и одиночестве каменного мешка. Кстати, о годах. Когда Кроули последний раз просматривал новостные ленты, клонирование людей было колоссальным прорывом в человеческой науке, а тот смертный слизняк в лаборатории сказал, что клонируют они «по старинке». Ни покрой, ни материал одежды, которая сейчас на нем, не были демону знакомы. Только магазин выглядит почти так же, как и раньше. — Сколько прошло времени? Кроули решает всё-таки последовать ангельскому совету и сесть. Точнее, лечь, вальяжно растёкшись, на диван, как делал десятки раз раньше. Не без умысла: если он почувствует себя увереннее, возможно уверенности у Азирафеля поубавится. Или это так не работает? Ангел возится у бара, которого тоже не было раньше: бутылки просто стояли в ящиках в кладовке. Отвечает, не отвлекаясь от выбора напитка: — Со дня зачистки Ада — 24 года, 3 месяца и 6 дней. Почти четверть века. Для смертных — целое поколение сменилось. Для демона… Бывали времена, когда они с ангелом за такой срок даже не успевали завершить беседу. Теперь же Кроули от того демона, что в отчаянии запоздалого озарения целовал, в первый и последний раз — отделяла вечность. Что ж, видимо Азирафеля от того ангела — тоже. Он никогда об этом не спросит. Талискер на вкус, как горелая бумага и обугленные доски книжного. Возлежать, раскинувшись, становится все сложнее, особенно когда ангел снова опускается в кресло, и демон будто опять на секунду проваливается в сон, в другую реальность, где он любим и свободен. Но секунда проходит, и под прицелом ангельских глаз хочется съежиться, прикрыть уязвимые места, а ещё сильнее — нырнуть туда, в спасительный морок сна, закуклиться в нем до теплых времён, как гусеница, и медленно переплавляться день за днём, теряя себя, в бабочку-однодневку, которой уже нет дела до печалей почти бессмертного. — Ты не знаешь, что стало с Бентли? Кроули спросил об этом лишь ради того, чтобы прервать молчание, в вакууме которого алмазному буру ангельского взгляда намного удобнее сверлить отверстия в его броне. Но ответ: «Была уничтожена как артефакт со следами инфернальной энергии. Мне жаль», заставляет его сесть. Просто потому, что если подтянуть колени к груди сидя, это не так сильно похоже на позу эмбриона, а сам он — на свернувшуюся в агонии гусеницу, которой проткнули брюшко соломинкой. Он думал, что готов и не ожидал, что будет настолько наотмашь больно. — Думаю, нам обоим будет проще, если мы перестанем притворяться, что происходящее нормально, — после ещё одной томительной паузы говорит, тяжело вздыхая, ангел. Он придвигается ближе, неосознанно принимая позу из сна, протягивает руку, чтобы положить ее поверх руки демона, обнимающей колени и именно это, а не опасность новой ядовитой влаги из глаз, заставляет Кроули зажмуриться. Ангел так редко касался его раньше… И никогда — осознанно. А сейчас — зачем? Насмешка? Напоминание? Демонстрация власти? Глухое раздражение поднимается в Кроули, почти моментально перерождаясь в безнадёжную, опустошающую ярость. Он стряхивает ангельские пальцы с себя, как ядовитого паука. — Это ты прекращай притворяться, что тебе есть дело до того, насколько мне легко или тяжело, ангел! Объясни наконец, зачем я тебе вдруг понадобился спустя столько времени, что ты не поленился вытащить меня из моей тихой уютной обители в… как ты там это назвал? Коллекторе? И с чего решил, что я соглашусь тебе помогать? Азирафель не делает больше попыток дотронуться. Он снова откидывается в кресле, в выражении лица и во всей его позе сквозит удовлетворение, будто он наконец услышал то, что хотел. — Отлично. Гнев меня устраивает больше отрицания, знаешь ли. И если по порядку: ты прекрасно слышал, зачем мне нужен и повторяться я не буду; спустя столько времени — потому что узнал только несколько дней назад. Я был уверен, что ты ушел на Альфу Центавра или ещё дальше, к туманности «Конская голова», раз уж межзвездные перелеты перестали быть недосягаемыми для смертных. Я несколько раз посылал тебе предупреждения и считал достаточно разумным, чтобы внять им. Кроули помнит записки. Они оказывались в бардачке Бентли, под её дворниками, как квитанции о штрафе за неправильную парковку или небрежно лежали на водительском сидении. Он испепелял их, не читая. — Что же касается твоего согласия помогать — мне оно не требуется. Я не собираюсь просить тебя, а планирую использовать. Да, если ты будешь делать то, что мне нужно, добровольно, нам обоим будет проще. Но это необязательно, если уж тебе так необходимо помучиться перед тем, как смириться. Просто хочу, чтобы ты знал: я бы предпочел не ломать тебя. Последняя фраза повисает между ними, как лезвие гильотины на гнилой верёвке, медленно расплетающейся по волокнам, а затем, спустя несколько долгих секунд обрушивается вниз: демон уже оседлал бедра ангела, пригвоздив к креслу, его когтистые пальцы сомкнулись на белой шее… Азирафель даже не меняется в лице. — Стоп! Но худое тело уже падает к его ногам, ломаясь в агонии: печать вступила в действие, карая за нарушение запрета. Даже команда владельца не прекращает наказание мгновенно. — Примерно три секунды, — невнятно хрипит демон сквозь окровавленные зубы. — мне этого хватит, чтобы однажды прикончить тебя, сволочь архангельская! — Не сомневаюсь, мой дорогой, — Азирафель не скрывает своего интереса, как будто исследует книгу на незнакомом языке, голос у него мягкий, почти сочувственный. — Как насчёт того, чтобы попробовать прямо сейчас? НА КОЛЕНИ! — приказ внезапен и тверд, как стальной трос, он вздёргивает тело демона в позу преклонения до того, как он успевает осознать, что произошло. Все тело ещё ёжится и подрагивает от воспоминаний о затапливающей каждую клетку боли, ее отголоски то и дело выстреливают хаотично в мышцах, как электрические разряды, руки безвольно свисают — сейчас он не удержал бы в них и кружку с кофе. — Ненавижу тебя, — старается выговорить он как можно чётче, несмотря на прикушенный язык. — Я знаю, мой хороший, — просто говорит Азирафель. Голос его снова приобрел мягкость пуха с ангельских крыльев, в глазах — быть этого не может, дьявол, только не это! — сострадание. Он аккуратно, даже нежно приподнимает за подбородок искаженное гневом и страхом лицо. Большой палец прикасается к тонким окровавленным губам, чуть надавливает, побуждая приоткрыть рот. — Давай сюда свой язык, залечу. И Кроули ничего не остаётся, кроме как подчиниться. На то, чтобы исцелить язык и прокушенную в попытке сдержать крик щёку, уходит пара секунд, ладонь у ангела мягкая и теплая, и демон ненавидит себя за то, что сквозь желание впиться в нее ядовитыми клыками проступает другое, тягостное и стыдное, чтобы Азирафель не убирал руку с его щеки. Чтобы загнать его внутрь, приходится зажмуриться. — Все ещё хочешь меня уничтожить? — теперь большой палец легко и рассеянно поглаживает скулу. — Да! На этот раз ангел почти успевает дать отбой прежде, чем сигил активирует программу наказания за ложь. — Я не могу отменить запрет лгать мне, дорогой, — задумчиво произносит он. — Но ты вполне можешь промолчать. Молчание. — Что ж, продолжим, — глаза Азирафеля сияют отраженным светом камина и в их глубине словно тоже корчится нечто болезненное, когда он подносит к губам Кроули тыльную сторону ладони. — Целуй. Наивный демон, помнишь, как всего несколько часов назад ты считал, что когда тебя носят на руках — это унизительно? Кожа под губами теплая и пахнет ангелом так нежно, что сердце демона взрывается, осыпаясь клочками, как горелое конфетти — чего бы он только ни отдал раньше, чтобы иметь возможность делать это, чтобы ангел, его ангел попросил… Но это не просьба, а приказ. Так почему же так хочется прильнуть, потереться, просто застыть, упёршись горящим лбом в округлые, чуть выступающие костяшки? Слезы бегут по щекам демона уже некоторое время, но замечает их он лишь тогда, когда Азирафель ласково стирает их пальцем. Затем подносит его ко рту, с видом дегустатора на презентации облизывает. — Соленые, — констатирует он. — А сейчас мне хотелось бы, чтобы ты вылизал мои ботинки. Один за другим. Кроули кажется что он с космической скоростью падает куда-то в глубины самого бездонного из каменных мешков, пылая и распадаясь на атомы. Обрывки снов и яви перемешиваются в его памяти, выстраивая фантасмагорические картины: ангел с огненным мечом, пронзающий гибкое змеиное тело, святая вода, плавящая плоть после первого же глотка, горящие с жутким чадом в адском пламени кипенно-белые перья… Удивительно, как много может вместить в себя разум за те доли секунды, которые нужны, чтобы нагнуться к полу. — Нет! — ангел ловит в пятерню его волосы, но не тянет, просто останавливает. — Это не был прямой приказ, мой хороший. Только твое собственное решение. Не думаю, что демонская слюна пойдет на пользу телячьей коже. У бездонной пропасти все же нашлось достаточно такта, чтобы закончиться твердым дном, разбиться о которое — почти облегчение. Если рука ангела сейчас перестанет придерживать его за волосы, голова скорее всего ударится с размаху об пол и расколется как арбуз, потому что позвоночник демона превратился в желе и не собирается участвовать в процессе ее поддержания в гордо поднятом состоянии. Ничто в нем не собирается этого делать. А помнишь, Энтони Джей Кроули, когда-то у тебя была гордость? — А теперь, — слова Азирафеля доносятся глухо, как сквозь толщу воды, но Кроули слышит их все до единого, — я снимаю запрет на причинение мне вреда. И я обещаю, что не буду сопротивляться. Медленно и тяжело, будто она весит тонну, Кроули все же удается поднять голову, чтобы заглянуть в лицо своему врагу. Своему владельцу. Своей душе. Ангел смотрит отрешённо, руки в знак смирения сложены на коленях, и демон впервые замечает, что левая все ещё забинтована. Кроули хотел бы, чтобы ангел улыбался, с сочувствием, превосходством или злорадством — неважно, тогда возможно он нашел бы в себе силы. Но Азирафель серьёзен и задумчив: именно с таким видом он обдумывал переводы особо сложных кусков текста на санскрите или языке коптов. — Ты… — сил удержать эти слова в себе уже не осталось, — сказал, что предпочёл бы не ломать… От понимания демона уже не трясет. Его мотает из стороны в сторону и он не в силах остановить это, он не может ничего с этим сделать, он не может нанести вред ангелу и осознание этого мучительно настолько, что будь он в силах — умер бы прямо сейчас, не развоплотился, а по-настоящему ушёл в небытие. Но он может только дрожать и трепыхаться под пристальным взглядом Азирафеля, корчиться от каждого медленного слова, падающего на него как бетонная плита: — Мне правда жаль, мой хороший, но так надо. Убей меня. Кроули не знает, сколько это длится. У агонии нет никаких ориентиров: верх и низ меняются местами, время течет вспять, насильно изымая из тела выпитый виски, каждая молекула его земной оболочки ополчилась против своих собратьев и вступила с ними в бой. Нет, он не знает, сколько длится вечность, хотя раньше, как ему казалось, знал. — Прекрати. Я отменяю приказ. Руки, заботливые и неумолимые, руки бога, или, возможно, дьявола, поднимают его над землёй и демону кажется, что он уменьшился до размеров котенка, иначе как у него вышло поместиться на коленях у ангела. Ярчайшая белизна ангельских крыл ограничивает обзор со всех сторон, как стены колодца и только с одной — обманчивая мягкость тела под тонкой хлопчатобумажной рубашкой, уже мокрой от слез и в розовых разводах от слюны. Пальцы зарываются во влажные волосы, гладят сведённые в спазме фантомной боли лопатки. «Не страшно, мой хороший, — слышит он тихий ласковый голос перед тем, как благословенное беспамятство отрезает его от ужасов внешнего мира, толкая в распростёртые объятия кошмаров мира внутреннего. — В следующий раз у тебя обязательно получится».