Эра бессердечия

Здравствуй, друг.

Я — добрый ангел, Я могу тебя убить. Я — ангел, ангел снов и мглы.

Коррозия Металла «Слишком поздно»

Тот вечер Кроули запомнил плохо. Кажется, это была премьера: рок-опера или панк-симфония, или что-то в таком духе: они с ангелом внезапно сошлись во мнениях о том, что современная музыка звучала пусто и пафосно, но посещение подобных мероприятий входило в светский протокол. Демон не видел, как Азирафель договаривался с администраторами. Конечно, ему пошли навстречу: никто не хочет вызвать недовольство самого могущественного существа в мире. Несмотря на предупреждение, Кроули оказался не готов. Когда в конце представления ангел попросил ещё минуту внимания и начал говорить, демон застыл в ярком луче прожектора, как олень под светом фар. Каждое слово Азирафеля врезалось в его грудь, как пуля «дум-дум». «Сердце мое, душа моя, самое чистое и прекрасное из созданий Господних! Смиренно молю тебя согласиться разделить со мной остаток вечности…» Ангел ни разу не назвал «Эннет» по имени. Не сказал, что любит. Ни одно из красивых прочувствованных слов не было предназначено Кроули, все они — лишь спектакль в спектакле для смертных зрителей. Для врагов. Никакой мисс Кроу в принципе никогда не существовало. Так почему демон так отчаянно ей завидовал? Девушка, которой делает предложение самый настоящий ангел, имеет право закрыть лицо руками? От избытка чувств или чего-то в этом роде? Допустимо ли для нее просто кивнуть в ответ, боясь, что голос ее подведёт? Можно ли не вставать, когда любовь всей ее жизни взлетает, в буквальном смысле, выпустив бело-золотые крылья, в VIP-ложу и опускается на одно колено, чтобы надеть ей на палец кольцо — и так на грани обморока, встав, она же точно в него упадёт? Но даже так: если бы бог, или дьявол, или оба они вместе предстали сейчас перед Кроули и предложили выбор: остаться демоном или прожить жизнь простой смертной Эннет Кроу, им не пришлось бы даже проговаривать свое предложение до конца. Шансов на взаимность не было бы ни у того, ни у другой, но демоном он был полезнее. Он был нужен ангелу. Хотя бы так. Позже, на фуршете, принимая поздравления, выпивая один бокал шампанского за другим и не чувствуя вкуса, Кроули не замечал, что пьян, пока сильные пальцы не взяли его, ласково, но твердо, за локоть. — Пойдем домой, милая. На людях ангел касался его и раньше: приобнимал за точёную талию, трогал гибкую спину, почти всегда обнаженную откровенным фасоном вечернего платья, брал за руку, переплетая пальцы. Смотрел с нежностью. Ох, Азирафель мастерски изображал влюбленность! И сейчас его лицо выражало лишь трепетную заботу, когда Кроули попытался высвободиться, только захват моментально стал стальным и демон понял, что под ангельскими пальцами уже наливаются чернильной синевой синяки.

***

Обычно они не тратили время на дорогу, куда бы ни направлялись: просто перемещались чудом в нужное место. Сейчас резкое смещение в пространстве вызывает головокружение и тошноту, и он вынужден сам ухватиться за Азирафеля, чтобы не упасть с крыльца книжного. — Тебе необходимо протрезветь, дорогой, — ангел практически заносит его в дом, бесцеремонно сгружает на диван, и во взгляде его читается лёгкое осуждение, но Кроули уже плевать, его переполняют отчаяние и пьяная бравада, а ещё — шампанское, которое разъедает желудок как кислота. От воспоминания, что именно происходило на этом диване ночью, его начинает тошнить ещё сильнее. — Нет! — демон порывается встать, он хотел бы никогда больше не видеть этот сраный диван, он же раньше считал его своим, во имя всего проклятого! Азирафель пытается удержать его, успокивающе кладет руку на плечо, но Кроули выворачивается из-под нее, как змея, шипит зло и пьяно: «Не сссмей меня трогать!». Он хочет встать и гордо удалиться, но алкоголь играет с ним злую шутку: после нескольких неуклюжих попыток встать, демону удается только стечь с дивана на пол, неловко подворачивая ногу — блядские каблуки! Ангел протягивает ему руку, чтобы помочь встать — ну уж нет, ему не нужна чертова ангельская помощь! Он не просто отмахивается, а специально бьёт по ней — не раздумывая, со всей силы, наотмашь — тыльной стороной ладони, чувствительно ударяясь ею сам. Откидывает голову на диван, жалея, что тот не каменный и размозжить об него затылок и сдохнуть у него не выйдет. Вид у Азирафеля скорее удивленный, чем гневный. — Да что с тобой происходит, в конце концов! Кроули понимает, что вопрос скорее риторический, чем прямой, но печать все равно вынуждает его ответить: — Я пьян и мне больно! — Это я вижу и сам, — Ангел садится на диван. Рядом, слишком близко: его бедро внезапно закрывает собой большую часть обзора. Все не растворённые ещё в алкоголе остатки выдержки уходят на то, чтобы не вжаться в это бедро лбом. На то, чтобы отодвинуться, не остаётся уже ни капли. — Может объяснишь уже, по какому поводу истерика? Он может промолчать, не отвечать, нет, не нужно этого делать, он может, плохая, плохая идея! — Что. Это. Было? — слова просачиваются сквозь стиснутые зубы вопреки его воле, и на этот раз свалить все на сигил не получится. — Помолвка, дорогой. Я говорил тебе перед выходом. Ангел явно не понимает, с чего бы Кроули переживать из-за этого маленького представления. Не по-настоящему же он его замуж зовёт, в самом-то деле! — Не то! Прошлой ночью. Тут. Он не без труда распутывает свои длинные ноги — зачем их, дьявола ради, так много? — и подтягивает к себе колени, уткнувшись в них лицом. Его до сих пор мутит, а ещё он не готов сейчас смотреть на ангела. Он и слушать-то его не готов. Сверху доносится лёгкий вздох. Кроули, и не глядя, прекрасно представляет себе, как ангел возводит очи горе, безмолвно прося Всевышнюю дать ему сил. — Не что, а кто, дорогой. Бога ради, мы же о живом человеке говорим! Демону максимально насрать сейчас на правильность своей речи. Значит, ему всё-таки не приснилось. — Человеке? — обычно у Кроули отлично получалось шипеть даже те слова, в которых никогда не было шипящих букв, но в этот раз он превзошел сам себя, сумев прорычать слово, не содержащее буквы «р». — Ну да. Один из хастлеров мисс Сэндвич. У нас с ней договорённость на такой случай. — Договорённость?! В этом слове буква «р» была, но его демон скорее простонал. Он не может поверить в то, что сейчас услышал. Вернее, может, но лучше бы нет. Ангел, трахающий проститутку! Становится понятно, что имелось в виду под «грязными слухами». Если Азирафель в открытую пользуется услугами хастлеров… — Да, договорённость. Видишь ли, достаточно проблематично пойти и подцепить кого-нибудь в баре, если ты верховный архангел. Смертные относятся к такому несколько предвзято. Да и вообще я предпочитаю профессионалов — меньше драмы. Извини, если разбудил, я был уверен, что поставил шумоизоляцию… Кроули почти не слышит его дальнейших слов. Темнота из-под зажмуренных век постепенно накатывает, затапливая весь мир. Пускай он слишком поздно окончательно понял природу своих чувств к ангелу, но что означают этот зуд под кожей и свинцовость в паху в его присутствии, демон разобрался давным-давно. Понимать, как функционируют такие вещи, вообще-то было частью его работы: во все времена смертные искушались именно сексом, а также деньгами (чтобы купить больше секса) и властью (чтобы иметь больше секса бесплатно). Но, слава Сатане, теоретических знаний было вполне достаточно для успешной работы по совращению людских душ с путей праведных. Демону хватало других развлечений, менее энергозатратных и не требующих для своего осуществления вовлечения посторонних. К тому же он был брезглив, а люди, при всей его к ним симпатии, и руки-то перед едой научились мыть меньше двух веков назад. Но ангел был ангелом. Его чистота и непорочность растекались во всех направлениях вольно и бесконтрольно, обволакивая и очищая окружающих тоже. В том числе и демона. Ангела хотелось. Более того, ангела хотелось хотеть. Он был мечтой, сладкой в своей недосягаемости: Кроули никогда не рискнул бы их хрупкими отношениями, даже позволив себе фамильярные объятия, которые могли бы быть неправильно, точнее — излишне правильно — истолкованы. В годы после неслучившегося апокалипсиса демон иногда позволял себе фантазии о том, что они будут проводить больше времени вместе, может даже жить под одним кровом. Почему бы и нет, в своих мечтах каждый волен строить себе воздушные замки такой величины и конфигурации, какой считает нужным. Бойтесь своих желаний — они имеют свойство сбываться. В физическом же плане демон никогда не позволял себе представлять нечто эдакое, и уж тем более, ни на что не рассчитывал. У него был опыт бытности ангелом и он помнил, что утехи плоти просто лежат вне плоскости ангельских интересов. Кроули хватало случайных, не несущих никакого подтекста, прикосновений. Да чего там, он сумел вполне успешно убедить себя, что ему достаточно просто быть рядом. Тот поцелуй, неумелый и почти целомудренный, не был попыткой искушения: это был жест отчаяния, когда он уже понял, что Азирафель для себя все решил. Демон сам так испугался своего порыва, что сбежал, прикрывшись от стыда и чувства вины обидой, будто щитом. И честно попытался, воззвав к демонической стороне своей натуры, возненавидеть ангела. Забыть его, Кроули это прекрасно понимал, не было никаких шансов. Тем более, когда начал видеть эти проклятые сны о том, чего никогда не было и уже не будет. За те годы, что он прожил на Земле один, у демона было несколько любовников из смертных: он знал, что люди часто таким образом лечат свои разбитые сердца, и ему ничто не мешало тоже попробовать. В конце концов, у него-то не было проблем с тем, чтобы подцепить кого-нибудь в баре. Он не был слишком разборчив в вопросах пола, возраста и внешности, осознанно избегая только полнотелых и светловолосых после того, единственного, раза, когда ему пришлось стирать любовнику память о произошедшем. Кроули хотел понять, каким образом люди находят утешение в объятиях других людей, и не преуспел в этом, но все равно время от времени проводил ночи не один: просто чтобы хоть немного меньше чувствовать одиночество. И не видеть снов. А потом случилась «зачистка» ада. И коллектор. И вот теперь его ангел, любовь к которому все ещё заставляла идти буквально на что угодно, чтобы угодить, лишь бы понравиться — подавлять в себе это приходилось, прилагая немыслимые и почти бесполезные усилия; так вот, теперь этот ангел спокойно и ничуть не стесняясь, ебал проституток в этом доме, на этом самом диване, а может — и в ванной, где демон иногда любил понежиться, или вообще на кровати, в которой он спал… Никакой драмы. Кроули едва успевает отвернуться от Азирафеля, как его выворачивает наизнанку шампанским, желчью и собственной жалкой обидой.

***

Накрыв голову оставшейся подушкой, Кроули лежал на кровати ничком и пытался не всхлипывать слишком громко, хотя услышать его было некому: на комнате стояла чудесная шумоизоляция. Опять. Азирафель тактично ограничил свою «интимную» жизнь пределами собственной комнаты. Кроули никогда туда не заглядывал раньше, а теперь не собирался и подавно. Но кровать там, по-видимому, все же была: чудо исправно отсекало все звуки, но не ритмичные сотрясения стены, разделявшей их с ангелом спальни. И повторялось это почти каждую ночь. Заснуть демон даже не пытался — с такой зверской эрекцией это было невозможно, но он окончательно перестал бы себя уважать, начав дрочить на любимого, шпехающего очередного продажного смертного. Поэтому он терпел, стараясь не ёрзать, прокусывая себе до крови руки, а иногда, вот как сейчас — захлёбываясь тихими безнадежным рыданиями. В день помолвки ангел отвёл его в ванную, умыл и уложил спать — терпеливо, без приказов и упрёков. Наутро ни один из них не счёл нужным продолжать эту тему. Но скрывать своих «гостей» Азирафель перестал. Тем временем, у них назрела серьезная рабочая проблема. Пропало без вести несколько ангелов, к тому же, были все основания считать, что в раю каким-то образом произошла утечка информации по созданию энергетических излучателей. Они были предназначены для поимки инфернальных созданий и производить их без чудес было невозможно, но смертные были на удивление изобретательны, и случаи, когда они воспроизводили ангельские разработки своими методами, безо всяких чудес, уже бывали. А теперь у них, предположительно, имелись ангелы — в качестве генераторов благословенной энергии, подопытных кроликов или всего вместе взятого — не суть. Ангел проанализировал, в какой из многочисленных секретных лабораторий могли бы проводиться эксперименты подобного рода, потом проанализировал ещё раз и понял, что ищет не там. Лаборатория вовсе не была секретной. Исследовательский центр при пункте временного содержания инфернальных сущностей, в народе именуемом «коллектор», подходил идеально. Глава центра был достаточно влиятельной фигурой, и был вхож на некоторые из мероприятий, которые считал нужным посещать Верховный Архангел со своей «невестой». Собственно, там он с этим обрюзглым и противно-заискивающим господинчиком и познакомился. Именно от него Азирафель узнал случайно, что в списке содержащихся в коллекторе инферналов фигурирует сам Эдемский Змий. И именно ему собственноручно стёр память, предварительно напугав до полусмерти, прежде чем фактически выкрасть Кроули из лаборатории. Воспоминаний о данном инциденте у этого человека остаться не могло, но Верховный Архангел, похоже, будил в нем какой-то подсознательный страх. Поэтому директор, которого Кроули про себя называл «льстивый» — он-то его отлично запомнил, даром что видеть не мог — начал избегать мест, где мог бы наткнуться на Главу сонма ангельского. Следовало прощупать круг его знакомств, отследить, накопать или создать компромат и завербовать. Задача представлялась не слишком трудной: данный персонаж выглядел как будто рождённым для предательства идеалов за деньги, все в нем буквально вопило о развращённости и коррупции. Но Кроули с каждым днем все хуже справлялся со своей работой: не мог сосредоточиться, не находил в себе сил быть достаточно обаятельным для того, чтобы втираться в доверие и совершал просчет за просчетом. Азирафель был очень недоволен. Но видел, что со стороны демона это не саботаж и не халатность, поэтому не стал сразу рвать и метать, а попытался выяснить суть проблемы. Кроули, доведенный уже до предела, не сдержался и рявкнул, что ангелова бурная сексуальная жизнь мешает ему спать по ночам. Азирафель не стал напоминать, что им не обязательно спать. На это он мог получить вполне резонную отповедь, что трахаться им тоже необязательно. Поэтому он лишь сказал, что организует себе «место для свиданий» вне дома. Демон на это хлопнул дверью. Тогда ангел, отчасти угадав причину демонского психоза, предложил тому самому связаться с мисс Сэндвич на предмет хорошо провести время и снять напряжение с кем-то из ее подопечных. Она никогда не задавала вопросов и держала язык за зубами. Демон грязно выругался, закрыл дверь у ангела перед носом и не выходил из комнаты два дня, благо работы на это время у них не было. Наконец Азирафель не выдерживает.

***

— Ты немедленно объяснишь мне, что с тобой происходит и почему, — жёстко требует он с порога, когда на третий день, поняв, что по своей инициативе Кроули из комнаты носа не высунет, заявляется к нему в спальню. Демон только стискивает зубы. Вопрос не был поставлен достаточно прямо, чтобы сигил врубил программу наказания, но сдержаться все равно почти невозможно. — Не вынуждай меня приказывать! Молчание. На мгновение вид у ангела становится таким трогательно-растерянным, что демону приходится отвести глаза: он и так слишком близок к тому, чтобы сдаться. Затем лицо его вновь каменеет. Кроули вперивает взгляд в стену, стараясь не смотреть на своего владельца. Да, если последует прямой приказ, он скажет. Рано или поздно. Но сдаваться просто так демон не собирается. Ангел вошёл неожиданно, без стука, застав его сидящим посреди кровати в одной майке, и теперь Кроули вдобавок мучительно соображает, как не дать ангелу увидеть характерные следы прокусов на руках. Без шансов, конечно тот замечает. Целую минуту ничего не происходит, потом матрас прогибается под весом упитанной ангельской задницы. Какого дьявола он не сел в кресло? Он же любит эти дурацкие предметы мебели, разве нет? — Дай сюда. Кроули решает не сопротивляться: все равно Азирафель уже всё увидел, какой смысл? А силы ему ещё пригодятся. Ангел проводит руками вдоль его предплечий, исцеляя. От комментариев он воздерживается и демон чувствует неуместную благодарность, которую сразу же спешит запихать поглубже, пока она не нашла способ просочиться наружу. — Дьявол тебя раздери, Кроули, я же помочь хочу! Пожалуйста! То, каким тоном это сказано… В нем слышен не верховный архангел, а тот, прежний Азирафель — ангел, лгущий небесам ради людей и находящий в своем сердце доброе слово даже для демона. Азирафель из его снов. Есть старая восточная притча о соломинке, переломившей спину верблюда. Иногда роль такой соломинки могут играть слова. К примеру, сейчас одного «пожалуйста» оказывается вполне достаточно, чтобы сломать самоконтроль демона к чертям.

***

Худшая разновидность безумия — повторять одни и те же действия снова и снова, и каждый раз ожидать при этом другого результата. Кроули и не ожидает, он смирился с тем, что душевно болен. Ангелом. Он не слишком хорошо осознает, что делает, хотя где-то на краю затянутого пеленой разума беспомощно мигает проблесковый маячок опасности: не начинай, прекрати, ты поплатишься за это и расплата будет тебе не по карману. Но ангел под его руками не ледяной и каменный, а горячий и мягкий, а губы на вкус точь-в-точь, как он запомнил. Он находит в себе силы оторваться от поцелуя, поняв, что ему не ответят, но разжать руки сейчас за пределами его сверхъестественных возможностей. Только уткнуться лицом в сладко пахнущее плечо: не смотреть на ангела, не видеть, какое сейчас у того лицо. В этом мире ничто никогда не идёт так, как хотелось бы Кроули. — Посмотри на меня. Это не было приказом. Азирафель, не задумываясь, озвучил свое желание, демон, не задумываясь, подчиняется. И начинает проваливаться. Зрачки ангела — две огромные черные дыры, обведённые по краям обречённым сгинуть в гравитационном коллапсе лиловым светом. Дыхание его едва заметно сбилось — никто не заметил бы этого, кроме Кроули, который сейчас чувствует себя приёмником, настроенным на ангельскую волну: он ощущает собой изменение глубины и почти неуловимую аритмичность вдохов, ускорение контрапункта сердечных сокращений, эфемерный шум приливающей к губам и щекам крови: всю эту красноречивую и непонятную музыку смертного тела. Он впитывает ее, пропускает через себя и транслирует обратно, желая — и не смея — вложить в ответный сигнал что-то от себя. Не вложить себя всего. Падать привычно, и больно будет только в конце и совсем недолго. Дольше вечности — возможно, даже целую минуту — они смотрят друг другу в глаза. Затем с усталым вздохом Азирафель берет демона за плечи и отстраняет от себя: без грубости, но твердо выталкивает за горизонт событий, прерывая падение. — Дорогой, что это было? Ты словил стокгольмский синдром, или у тебя просто спермотоксикоз? Слова демона звучат беспомощно, растерянно и тихо: — Я тебя люблю. «Худшие решения Энтони Дж. Кроули», будучи записанными и изданными, превосходили бы по объёму энциклопедию «Британника». И первым в их списке стояло бы решение открыть сейчас рот. Ангел молчит самую долгую в жизни демона секунду, а ведь он умеет останавливать время, так что это о многом говорит. — Нет. Я тебя — нет. Вот и всё. Он не задал вопроса, но получил ответ — исчерпывающий и окончательный. Физиологический оксюморон: как можно почувствовать пустоту? Это ведь отсутствие всего, что можно было бы ощутить. Кроули чувствует ее внутри груди, за хрупкой обрешёткой ребер: тяжёлый, ледяной вакуум, но всё в порядке, снаружи и вокруг тоже он, поэтому демона не затягивает, схлопывая, внутрь самого себя. Он болтается в этой пустоте: комета, возжелавшая стать звездой, или просто горстка космического шлака. Это вакуум смеется в нем сейчас раняще и горько, это он говорит его устами: «Просто сотри мне память. Я не хочу помнить, что ты можешь хотеть… кого-то». Это он удержался и смог не добавить «…кроме меня», и демон почти гордится таким достижением своей пустоты. И ему очень, по-настоящему жаль, когда она с хрустом крошится в пыль. От мягкого, но неожиданного удара спиной о матрас. От яростной тяжести ангельского тела, выбившего весь воздух из лёгких. Демон не помнит, чтобы когда-нибудь видел Азирафеля в такой ярости. И такой силе — его руки, придавленные к кровати, зажаты, как в тисках. — Значит, стереть тебе память, да? О, я мог бы! — глаза у ангела запавшие и жуткие, черты лица заострились, рот перекошен в свирепом оскале. Он нависает над демоном; так близко, что его хриплый, почти рычащий голос пружинит от его полураскрытых губ, мешаясь с попытками судорожно вздохнуть. — А перед этим… знаешь, перед этим я мог бы приказать тебе раздвинуть ноги и хорошенько тебя выебать. Представь себе: один приказ — и ты бы дрожал и извивался на моем члене, умоляя быть жёстче и трахать тебя глубже, подмахивая лучше самых умелых шлюшек мисс Сэндвич. Раз уж ты меня «любишь»! Нравится тебе идея, чтобы я попользовался тобой, перед тем как ты все забудешь? Кроули не знает, чего сейчас ангел вызывает больше: ужаса или вожделения. Тело будто онемело и он даже не может точно сказать, реагирует ли оно, единственное, что он чувствует сейчас — очевидное и недвусмысленное возбуждение Азирафеля, упирающееся ему в живот. — Я никогда так не сделаю, — ангел немного отстраняется, позволяя вдохнуть, а затем вообще встаёт, оставляя после себя облегчение, почти сразу же превращающееся в нехватку. — И память твоя останется при тебе, как и моя — при мне. Кроули понимает, что это правда. Ангел — этот ангел, действительно мог бы. Но Азирафель — тот, которого он знал и любил тысячи лет — не станет. — Почему? — демон думает, что и сам знает ответ, но ему необходимо услышать его от ангела. А тот, по видимому, считает нужным ответить. — Именно потому, что могу. Ты считаешь меня мудаком, и в этом совершенно прав. Но я никогда никого не принуждал к сексу и не собираюсь этого делать. Кроули видит лазейку: она пугает и манит одновременно, и это вполне может быть ловушкой, но ему уже плевать. — Тебе не пришлось бы… принуждать меня. Ангел снова спокоен и его лицо ничего не выражает, но голос становится мягким и почти печальным. — Мы оба знаем, что на самом деле ты меня ненавидишь. И ты прекрасно понимаешь, что я не позволю тебе потешить свое самолюбие, трахнув меня. Так чего же ты на самом деле хочешь? Отступать Кроули некуда, он уже на дне, без малейших шансов выбраться. Какой резон лелеять свою гордость после того, как фактически предложил себя врагу? Ведь Азирафель прав, какая-то часть демона действительно его ненавидит, и сейчас — почти также сильно, как и любит, искренней и незамутнённой ненавистью, какая может быть только у творения к своему создателю. Ведь это ангел, одним своим присутствием в жизни Кроули, создал его таким, каким он был сейчас, сам этого не желая и задолго до того, как сотворил ему новое тело. — Всего, — слова ещё никогда не давались так легко и тяжело одновременно, от них немеет рот и сводит челюсть. — Я хочу всего, что ты сочтёшь нужным мне дать. Азирафель улыбается — холодной, злой, безглазой улыбкой. — Ты пытаешься искушать меня, демон? Я ведь могу, к примеру, счесть нужным убить тебя. Или заставить страдать. «Больше, чем сейчас?» — хочется спросить Кроули, но он давно не настолько оптимистичен, чтобы считать, что хуже быть не может. — Я знаю, — произносит он вместо этого. — Как хочешь, — ангел встаёт с кровати. — Я говорю — ты подчиняешься. Не печатям — мне. Никаких разговоров про любовь, никаких поцелуев в губы, если я сам этого не захочу. Одно твое слово — любое, на выбор — и мы всё прекращаем и больше никогда не возвращаемся к этой теме. Но сначала — работа. Мне нужно, чтобы ты выкладывался по полной. Уже выходя за дверь, он роняет: — У тебя есть время до вечера, чтобы передумать. Мы сможем сделать вид, что этого разговора никогда не происходило. Если же нет — ты знаешь, что делать. Дверь ангел прикрывает за собой очень тихо, но едва различимый щелчок опустившейся ручки отдается в голове Кроули громогласным лязганьем захлопнувшейся ловушки.