Эра бессердечия

О свободе небывалой

Сладко думать у свечи.

— Ты побудь со мной сначала, —

Верность плакала в ночи, —

Только я мою корону

Возлагаю на тебя,

Чтоб свободе, как закону,

Подчинился ты, любя…

О. Мандельштам

Такой момент бывает, наверное, в жизни каждого: кажется, что всё так плохо, что уже хуже некуда. А потом происходит нечто, что заставляет понять: до этого всё, оказывается, было вполне терпимо. Шагая в бездну, любой может ожидать, что худшее, что с ним случится — он насмерть разобьётся о дно. А потом выясняется, что никакого дна нет. Есть трясина. Любой спасатель, хоть в Малибу, хоть на берегу Слоновой кости, подтвердит вам, что люди, которые не дурачатся, а тонут по-настоящему, делают это молча. У них нет ни сил, ни дыхания на крики. Это сравнение не слишком хорошо подходило Кроули. Потому что он кричал. Когда мог. О том, как падать и потом собирать себя, разбитого, по кускам, демон знал всё: имелся опыт. Но чтобы хотя бы попытаться начать, нужно было выбраться на берег, найти опору в твердом грунте. Последние 6 тысяч лет такой опорой для него был ангел, или скорее то, что Кроули к нему чувствовал. А сейчас он даже не мог с уверенностью сказать, барахтается Азирафель в этой трясине вместе с ним, безмолвно моля о помощи. Или сам является ею.

***

Только зайдя в теплый, сухой книжный, Кроули понял, насколько сильно замёрз. Змеиная суть в нём заявляла о себе на уровне физического тела постоянной необходимостью дополнительного контроля за терморегуляцией. Если уж совсем начистоту, характерный британский климат: «Полгода — плохая погода, полгода — совсем никуда» ему вообще не подходил. Демон с трудом подавил дрожь, встал прямее; он достаточно слабости выказал перед ангелом, чтобы усугублять ситуацию, позволяя себе выглядеть, как промокшая псина. «Тем более, ошейник уже на тебе». Ему нужно было либо слушать ту часть своего разума, которая, за неимением других определений, могла считаться здравым смыслом, либо научиться затыкать ее получше. Иначе он просто сойдёт с ума. — Ты собираешься до утра простоять у двери? — раздался с кухни голос ангела. — Иди сюда, выпей чаю. Ромашка, мята и немного мёда. Как раз такой, как Кроули терпеть не мог, но спорить он не стал. По Азирафелю нельзя было понять, насколько тот рассержен, и во что выльются демону возражения по пустякам. К тому же, чай приготовленный ангелом самостоятельно и без чудес, Кроули выпил бы, даже точно зная, что там отрава. Ангел дотронулся до его руки тыльной стороной ладони, и нахмурился. — Как ледышка, — констатировал он. — Забирай свой чай и иди греться в ванную. У тебя два часа. Последние слова сказаны таким тоном, что демон понял: Азирафель действительно не простил.

***

Два часа прошли слишком быстро. Слишком медленно. Кроули отогрелся в ванной настолько, что даже кажется задремал, но тревога не дала расслабиться по-настоящему. Демон отчего-то был уверен: если он сейчас просто уйдет в свою комнату и ляжет спать, ангел к нему не придет и о времени не напомнит. В этом-то всё и дело. Вообще не придёт. Поэтому ровно через 120 минут (несколько из них потрачены на пристальное изучение в зеркале ошейника — снимать его разрешения не было. Кожа очень толстая и на ощупь изнутри шершавая, снаружи — крупные бронзовые шипы. Назвать чокером такое можно было бы только в качестве насмешки. Кроули попытался не думать о том, для чего предназначено массивное кольцо сзади) он был уже внизу. Азирафель не обратил на него ни малейшего внимания. Он что-то быстро записывал в блокноте, и Кроули вспомнил было, что хотел спросить насчёт пера, как вдруг заметил, что никакого пера нет, и ангел пишет обычной ручкой. Автоматической. А и правда, кто пользуется пером и чернильницей сейчас, когда 21-й век давно перевалил за середину? Может, они ему вообще приснились? Как несколько минут назад — ангел, целующий его в закрытые глаза: «Ты совершенно сумасшедший, Энтони Джей Кроули. Абсолютно. И я тебя люблю»? Этот сон, а может, ванная, а может — то, насколько он истосковался по ангелу, породили в демоне желание подойти и обнять. Зарыться носом в жёсткие кудряшки на макушке. Очень обыденный, естественный жест, как будто он раньше делал так тысячи раз, хотя Кроули прекрасно помнил, что на самом деле так никогда и не решился. — Подожди немного, милый, я закончу и займусь тобой. Звучало пугающе, и то, что ангел слегка сдвинулся в кресле вправо обозначая приглашение сесть рядом, ещё ни о чём не говорило. И да, конечно же, он всё равно присел на подлокотник, а потом, просто потому что уже не мог терпеть, а ему никто не запрещал, уткнулся в белые растрёпанные вихры лицом и вдохнул единственный в мире родной запах. Неважно, как и чем любовник его выпорет, вообще ничего не важно, он тут, он не пострадал, он проявляет заботу и позволяет ластиться, такой любимый, что перехватывает дыхание и не получается сдержать сдавленный стон. Ангел оторвался от блокнота, обернулся, посмотрел вопросительно. Его губы так невозможно близко, так удобно — демон готов был поспорить, что успел бы поцеловать их прежде, чем любовник оттолкнет его. Вот только он не оттолкнул бы: просто застыл, а потом напомнил бы о их договоре. — Я соскучился, — Азирафель явно ждал от него пояснений, а из всего, что Кроули сейчас чувствовал, он готов был озвучить только это. — Ты совершенно сумасшедший, Энтони Джей Кроули. Абсолютно. Демона накрыло таким мощным deja vu, что целую секунду он был уверен: сейчас ангел скажет, что любит его. Что сон — это то, что происходит с ним в последнее время, а то, что так часто снится ему — и есть настоящая реальность. Что… — Пойдем, — сказал Азирафель вместо. — Не думаю, что есть смысл с этим затягивать. То ли в комнате закончился воздух, то ли ошейник внезапно затянулся туже, но Кроули сразу стало ужасно тяжело дышать.

***

«Просто дыши, — сказал он себе, тщетно пытаясь угомонить беспорядочно рвущееся из груди сердце. — Ты же знал, что так и будет, верно? Ты вытерпишь. Это всего-навсего физическая боль, ничего по-настоящему ужасного. Ты выдерживал и не такое». Не слишком помогло. Но ангел взял его за руку, и пока они поднимались по лестнице, Кроули пришло в голову, что может потом, после всего, возможно Азирафель останется рядом на некоторое время. А ещё, возможно, он простит. И они смогут… может быть начать сначала? Если ангел увидит, что он остаётся с ним по собственной воле, что хочет быть рядом не из-за печатей и не из-за того, что видит в нем кого-то, кем он более не является, что любит и принимает таким, каким есть, они могли бы со временем… — Раздевайся и ложись. Ну вот и всё. Демон ничком упал на кровать, не дожидаясь приказа протянул руки к спинке кровати. Заморачиваться с одеждой смысла не было — после ванной он сотворил ее чудом, чудом же и дематериализовал. — На спину, дорогой, — ангел даже не попытался скрыть насмешку в голосе. Кроули перевернулся и вопросительно посмотрел на любовника. — Я думал, ты собрался… — фраза повисла в воздухе: заканчивать её было неловко, но так получилось ещё хуже. — Так не терпится получить по заднице? — глаза Азирафеля недобро сощурились. — Нет, сладкий. Может быть завтра, если у меня будет настроение. Или ты хорошенько попросишь. Ангел подошёл к кровати и снова взял руку демона в свою. Над головой Кроули что-то громко звякнуло, и запрокинув голову он увидел. — Тише, милый, — ангел погладил напрягшееся плечо, потом ловко защелкнул на запястье массивный наруч тяжёлых железных кандалов и обошел вокруг кровати, чтобы проделать то же самое со второй рукой. — Я придумал, как нам решить вопрос твоего самовыгула. — Я видел кольцо, — невесело ухмыльнулся демон. — Решил посадить меня на поводок? Думаю, я ясно дал понять, что не собираюсь никуда уходить. — Конечно, нет! — оказывается, кандалы появились и в изножье кровати. — Ты же не собака, чтобы сажать тебя на цепь. Но твоя готовность слушаться меня радует. В звуковом сопровождении звенящих металлом кандалов последняя реплика была явным сарказмом. Смысла сопротивляться не было, но и лежать распяленным, как выпотрошенный кролик, и почти неспособным двигаться, перед этим ангелом было жутко. Что у того на уме, для чего необходимо приковывать демона таким варварским способом? — Что ты задумал? — наконец не выдержал он. — Терпение, увы, не твоя сильная сторона, милый, — голос Азирафеля был слишком ласков и мягок, и это не предвещало ничего ласкового и мягкого для демона. — Если рассуждать о содержании демонов в домашних условиях, то этот конкретный, — мягкий ангельский палец легко прошелся по тонкой переносице, озорно и нежно прижал острый кончик носа, — бип! — и улыбка ангела в этот момент тоже была очень мягкой, почти мечтательной, — скорее котёнок. Любопытный, бесстрашный и непослушный. Котят не сажают на цепь, милый. — Их кастрируют, — Кроули очень постарался, чтобы в тоне его звучала ирония, а не страх, и это ему почти удалось. — Надеюсь ты не задумал чего-то такого, о чём сам же потом пожалеешь? — Что ты, сладкий! — возмущение ангела было настолько натуральным, что демон поверил. Почти. — Зачем же так радикально-то? Я размышлял, если продолжать аналогию с котятами, нечто вроде бубенчика на шее, чтобы всегда слышать, где этот проказник. Твои, хм… бубенцы точно останутся при тебе. Говоря это, он протянул руку, чтобы погладить предмет дискуссии, но успокаивающим это почему-то не выглядело. — Не пойми меня превратно, ангел, — осторожно начал Кроули, которому то, что Азирафель так серьезно отреагировал на замечание, которое им самим задумывалось как шутливое, вовсе не прибавило оптимизма, — но с каких это пор для того, чтобы, в рамках твоей метафоры, повесить котёнку бубенчик на шею, его надо предварительно распять? — Распять, милый? Разве я тебя тут распинаю? — голос ангела сделался задумчивым. — Пожалуй, я мог бы. Да, определенно, позже я так и сделаю, просто чтобы ты прочувствовал разницу. Но сейчас это просто фиксация, чтобы ты сам себе не навредил. Потому что, увы, простого бубенчика на шею тут явно недостаточно. С этими словами Азирафель быстро вышел из комнаты, оставив демона гадать, что тут вообще происходит, в одиночестве. Отсутствовал он достаточно долго, чтобы демон успел накрутить себя почти до паники. Неизвестность оказалась в разы хуже ремня. Но помимо этого… открытость позы, чувство полной беззащитности перед ангелом будили отчаянную жажду прикосновений, пусть большинство из них будут совсем не ласковыми. Да, нежный секс, когда ангел трахал его медленно и глубоко, целуя и нашептывая на ухо пошлости, был предпочтительнее порки, но главное — и в том, и в другом случае Азирафель сосредотачивался на нем, его внимание принадлежало Кроули полностью, так как тот сам принадлежал ангелу. Если ценой за это были всего лишь физические неудобства… Для демона это была приемлемая цена. Дверь открылась и Азирафель выкатил перед собой столик на колесах, заваленный подозрительно знакомыми предметами. Блядь! Блядь, блядь, блядь! — Так понравилоссссь меня резссать, мой ангел? — Кроули шипел, потому что так проще было скрыть дрожь в голосе. Он понял, что готов был, всё же, не ко всему. — Бог с тобой, милый, зачем бы мне делать это? — ангел натягивал медицинские перчатки — на кой черт они ему понадобились, если он мог добиться любой степени стерильности одним взглядом? — Тем более мы оба с тобой знаем, как обстоят дела на самом деле. Разве что тебе этого хочется… — Нет! — ответ был слишком поспешным, но грёбаный ад, кому в здравом уме могло хотеться такого? Жизнь любого смертного неизбежно сопряжена с травмами и вид собственной крови для большинства — штука довольно тривиальная: разбитые коленки и носы в детстве, порезы при бритье, зубная боль и геморрой, бытовые травмы и несчастные случаи на производстве… и это если не вспоминать о том, что половина населения планеты довольно длительный отрезок жизни регулярно кровоточит просто потому что, а иногда — расплачивается за первородный грех, рождая потомство в муках. Боль и кровь сопровождают людей в течение всей жизни и являются ее неотъемлемой частью. Но если ты — бессмертная сверхъестественная сущность, ситуация явно будет несколько иной. Можно войти в горящее здание или выпить смертельную для человека дозу опиумной настойки — и не ощутить особого дискомфорта. Да, падение сопровождалось страшной болью, но в этих ощущениях не было ничего материального, как не было тела, которое могло бы болеть на физическом уровне. Разум даже не мог интерпретировать это сразу, настолько новыми и интенсивными они были. Наказания владыки ада, которых не всегда удавалось избежать, ожоги от хождения по освящённой земле — все это было одновременно и меньшим, чем боль, и большим. Не физическим по сути, но вполне и целиком — экзистенциальным. И никогда не имело ассоциаций с плотскими удовольствиями. Откуда демону было знать, что страдание может так плотно переплетаться с наслаждением, прорастая одно в другое, расплавляясь и наслаиваясь, как железо и сталь в дамасском клинке? И всё же же Кроули знал, как знали все падшие: рука, благость приносящая, податель высшего блаженства, может одним небрежным взмахом низвергнуть тебя в геенну огненную. Без права на возвращение и надежды когда-либо быть прощённым. А сейчас надежда была. Ангел не принял бы его обратно, не допускай он для себя возможности простить. Авторитарный и напрочь лишенный милосердия, ангел был справедливым, и не был намеренно жестоким. По крайней мере раньше. Но теперь… демон уже не был в этом уверен. — Может ты уже перестанешь ходить вокруг да около, и объяснишь, что собираешься со мной сделать? Ангел, пожалуйста! — практически взмолился он. Азирафель строго на него посмотрел. — Ничего такого, с чем ты не смог бы справиться. Всего-то пара проколов. Смертные постоянно это с собой делают. Кроули стало вдруг смешно: как всегда, невероятно не вовремя. — Ты собрался превратить меня в подростка-гота, истыкав пирсингом? — он с трудом удержался он нервного смешка. — Не слишком ли много антуража для простой серёжки? — Ты слишком много болтаешь сегодня, сладкий, — взгляд ангела стал ещё жёстче. Отвечать на вопросы он явно не считал нужным. — Поэтому начнем мы, пожалуй, сверху. Он взял со стола металлически блеснувший инструмент, который демон, возникни в том нужда, мог бы описать как плод противоестественной любви ножниц и бельевой прищепки. — Открой рот, милый и дай мне свой язык. Вообще-то при мыслях о пирсинге, Кроули в первую очередь подумал о штанге на брови. Максимум — о кокетливом колечке в нижней губе. — Ангел, пожалуйста, давай это сначала обсудим, — демон был уверен, что задуманное Азирафелем будет болезненным, но пугало не столько это, сколько сам факт постоянного нахождения во рту инородного предмета. Причём явно не простого. «Бубенчик», как выразился ангел. — Мы могли бы решить вопрос как-то иначе, и в любом случае, я всё понял! Мы могли бы просто… — Не могли бы, мой хороший, — Азирафель очерчивал линию челюсти демона, словно любуясь; тот ощущал на коже прикосновения латекса. — Потому, что ты, похоже, не в состоянии обойтись без пререканий. Я предупреждал тебя по поводу выхода за пределы Сохо, не так ли? И ты знал, чем кончится дело, если я узнаю. Так что же не соответствует твоим ожиданиям? — Для этого совершенно не обязательно проделывать во мне лишние дырки! Кроули только сейчас вспомнил, что ангел обещал сделать, если он покинет район без разрешения. И то, что его, по сути, взяли в плен, ничего не меняло: пошел с Вельзевул и вышел за пределы Сохо он вполне добровольно. Правота Азирафеля разозлила его, и это притупило страх. — Тебе же просто нравится это? Признай, что тебе нравится делать больно… — демон осёкся было, поняв, что наговорил лишнего, но всё равно закончил, едва слышно: — мне. Внезапно лицо ангела оказалось перед ним настолько близко, что они чуть не столкнулись носами. Кроули рефлекторно зажмурился. — Смотри мне в глаза! — рявкнул на него Азирафель, но увидев, что демон выполнил приказ, продолжил опасно тихим тоном: — Я думаю, вопрос следует поставить иначе. Признай, что если бы тебя что-то не устраивало, нас бы тут не было. Ты же не хочешь внушить мне, что простые железки могут хоть на секунду удержать Эдемского Змия? В Бастилии тебе одного взгляда на них хватило. Но ты всё ещё здесь, не так ли? Вот теперь Кроули стало по-настоящему страшно. Ему ведь и в голову не пришло избавиться от кандалов, и никакие печати не могли больше служить оправданием. Он просто забыл, что способен сопротивляться. Глаза Азирафеля мертво блестели, как два надтреснутых аметиста. — Ты не поверил мне, когда я сказал, что тут нет ангела, которого ты ищешь, — теперь он буквально выплевывал каждое слово, словно они обжигали ему рот, — так вот тебе вся правда: его никогда и не существовало! Милого суетливого ангелка, о которого так удобно было чесать чувство собственной важности — ты выдумал его сам. Думаешь, это было весело — придумывать, в какую ещё передрягу ввязаться, ведь только таким ты меня и замечал — слабым и нуждающимся в твоей защите? До демона наконец дошло, что это было. Обида — слишком сложное чувство, чтобы его мог пропустить сигил, а значит, ангел ее помнил. Какие эмоции это у него вызывало? Злость, грусть, отвращение? Наверное все сразу — самое близкое к настоящим чувствам, что ему было доступно. И можно ли было как-то исправить ситуацию, теперь, когда самого чувства уже не было? «У меня очень хорошая память». О да, нечеловечески хорошая. Практически абсолютная. Как теперь объяснить, что такое поведение было единственным способом дать знать о своих чувствах, который демон сумел придумать? Чувствах, которых он тогда сам за собой не признавал. Он хорошо помнил собственную обиду на ангела, и если эта была так же сильна… желание обнять ангела было столь же непреодолимым, как и сбежать от него подальше, потому что сейчас его ярость ощущалась вполне вещественной, как клубы холодной плазмы заполняя комнату. Но тогда в любом случае нужно было избавиться от оков. Демон не посмел. Липкий шёпот вины заполнял его разум. «Это ведь ты, ты сделал его таким. И всегда был ты! Слишком гордый, чтобы рискнуть быть отвергнутым. Слишком трусливый, чтобы попробовать.Слишком нерешительный, чтобы настоять на своем в тот единственный раз, когда это действительно было необходимо. Всегда всё понимал правильно слишком поздно. Несвоевременность — хуже чем ошибка. И это — твоё второе имя!» За вязким, как нефть, клокотанием вины едва можно было расслышать страх, шипящий, как заполняющий комнату слезоточивый газ. «Сегодня ангел проколет тебе язык, завтра отпилит ногу, послезавтра разорвет в клочья. Для него больше не существует причин, почему нет. Единственный, кто защищает тебя сейчас от его гнева — он сам. Насколько надёжна такая защита? Неужели тебе недостаточно боли?» «Ты ничем не сможешь помочь тому, кто не хочет помощи. Он сам отпустил тебя. Ты делаешь только хуже вам обоим, как и всегда, отступись, уйди» — твердили они уже в унисон. Рука ангела все ещё лежала на его щеке, словно хозяин забыл ее там, как что-то ненужное. Демон повернул голову и дотянулся губами до места над кромкой перчатки, где под теплой кожей бился пульс. Если это был бой, он был обречён проиграть с самого начала, но он не хотел сражаться. — Тот, кто мне нужен — здесь. И это ты. Он зажмурился и высунул язык. Все голоса в его голове заткнулись, и там стало пусто и темно, как в какой-нибудь первобытной пещере. Ничего — ни всполоха, ни звука. Пока стиснутых век не коснулись мягкие губы. Два крошечных, лёгких, как касание крыльев бабочки, поцелуя и ещё один — в кончик носа. И ещё… Азирафель коснулся его языка осторожно, будто пробовал слишком горячее блюдо, лизнул, сначала нежно, потом с большим нажимом, словно приглашая включиться в поцелуй. Это было так неожиданно, так всеобъемлюще и шокирующе хорошо, что оглушённый невероятием происходящего, Кроули не сразу понял, что от него ожидается, но потом начал отвечать, жадно и слишком поспешно, он хотел, он стремился в этот горячий рот, такой любимый, ох, пожалуйста, только бы это не было очередным сном… Демон ощутил твердость металла на ангельском языке. — Ты!.. — простонал он потрясённо прямо в губы Азирафеля. Тот слегка отодвинулся, разорвав поцелуй, и хитро подмигнув, показал демону язык, дразнясь. Или возможно, это выглядело, как поддразнивание, из-за двух симметричных золотых бусин, которые выглядели, как смеющиеся над демоном глаза. В такое было сложно поверить. Проколы не выглядели свежими, но Кроули не слишком в этом разбирался, к тому же, ангел мог просто их исцелить. Они не могли быть там всё это время, пусть они не целовались, но демон бы всё равно заметил! Обескураженное выражение его лица развеселило ангела уже по-настоящему. — Я не взялся бы делать то, чего не умею. Это несложно, если потренироваться, вот, смотри: — он взял со стола длинную иглу и практически не глядя продел её под кожей примерно в том месте на левом запястье, куда поцеловал его демон, загнал в нее штангу и вытащил в другой стороны. — Неудачное место для демонстрации, — покачал он головой. Заглушка навинтилась на штангу сама собой. Это совершенно точно не могло быть явью. В руке поблескивал металл, в местах проколов почти не было крови и ни одна из тонких голубых вен не была задета. Лицо при этом у Азирафеля было таким, словно проткнул он не собственную кожу, тонкую и нежную, а раструб перчатки. -Ты тренировался на себе? — Кроули предполагал, что глаза у него сейчас очень большие и круглые, но с этим поделать ничего не мог. Ангел закатил глаза. — Ну не на Мюриель же мне было это делать! — Смертные… Поймав взгляд Азирафеля, демон понял, что сказал что-то не то. — На смертных не действуют сигилы, бестолочь ты инфернальная! Или ты решил, что я воспылал любовью к причинению всем желающим социально приемлемого селфхарма? Один из простейших — кельтский крест. Сделает тебя видимым для отслеживания по ауре — я не умею видеть отрицательные, а заодно прикроет использование тобой чудес от пеленгатора смертных. Демону хотелось стукнуться головой о что-то твердое, да цепи не давали. Ну почему, почему этот ангел настолько невыносимая сволочь? — Но почему ты не сказал мне сразу? Лицо ангела снова окаменело, температура в комнате упала до точки сжижения азота. — Потому что, сладкий, у нас тут не грёбаный тату-салон, — отчеканил он, снова беря в руки зажим. — Так что открой рот и дай мне свой болтливый язык сюда! Демон послушался — а что ему ещё оставалось?

***

Боль от прокола была сильной, но недолгой, почти сразу превратившись в ноющую. Хуже был постоянное ощущение неправильности, как конфета на языке, которую не удается ни проглотить, ни выплюнуть, железный привкус крови во рту и, проклятые людские рефлексы, повышенное слюноотделение. А вот дальше… — В смысле, крест? — речь Кроули стала слегка невнятной: язык судя по всему, начал отекать. Ангел достал новую иглу, порылся в лотке, выбирая подходящий зажим. — Четыре знака, расположенных на теле крестообразно, — рассеянно подтвердил он. — Лежи смирно, дорогой. Или лучше я тебя на всякий случай… — Охх! — У демона выбило весь воздух из лёгких, когда ангел придавил его грудь к кровати собственным немаленьким весом, но сразу же сместился ниже. — Мне нужно, чтобы ты дышал, — напомнил он, отмечая места прокола и цепляя на сосок зажим. Глубокий вдох и выдох, давай! Слабое место в этом плане было только одно: Кроули, а точнее — его тело, уже знало, что последует на выдохе. А дышать ему было вовсе не обязательно. — В таком случае мы просто… — Азирафель вдруг отвлёкся, глядя куда-то поверх спинки кровати, а когда отвлёкся и демон, пытаясь понять, что насторожило любовника, молниеносно вогнал в него иглу. Кроули выгнуло дугой, так, что он чуть не сбросил с себя ангела, хоть тот и был минимум в полтора раза тяжелее него. Закушенная губа закровоточила, да и руки он, себе, похоже, основательно рассадил о твёрдые металлические наручи. — Как такой неженка вообще выжил в аду? — сокрушенно покачал головой ангел. — Второй раз отвлекающий маневр не выйдет, так что на счёт «три», хорошо? Последней бестолочи инфернальной было бы понятно, что Азирафель сделает прокол на счёт «два» и тело, умудренное опытом, приготовилось… Ангел сделал это на счёт «раз». На этот раз сдержать крик у демона не получилось. — Тише, сладкий, уже почти всё, — Азирафель стирал снова и снова выступающую кровь дезинфицирующей салфеткой. — Последний вставлю, а потом трахну тебя: медленно, нежно, как ты любишь. Ты же умница у меня сегодня, м? — он нежно поцеловал прикушенную губу и спустился ниже. Только сейчас до демона, слегка одурманенного болью, дошло, где может быть завершающий прокол для крестового сигила. — Ангел, не надо! — сейчас Кроули был как никогда близок к тому, чтобы чудом убрать кандалы и малодушно сбежать. Да он знал, что некоторые смертные делают такое по собственной воле, но даже представить себе не мог, как на это согласиться… Можно подумать, что кто-то спрашивал его согласия. — Дергаться сейчас будет очень плохой идеей, — строго посмотрел на него ангел. Он придавил бедра любовника коленями и взял новую иглу. — Смертные называют такой пирсинг «принц Альберт». Бедняга, со стыда бы сгорел, предположи кто-то в его время такое, — он оттянул крайнюю плоть, намечая место прокола. — Тот ещё скромник был, насколько я помню… Дальнейших слов демон не услышал сквозь шум в ушах и собственный вопль. Когда он смог остановиться, вернее, когда кончился воздух в лёгких, ангел уже закручивал заглушку. Цепи он дематериализовал небрежным движением руки, но Кроули это едва заметил. Ему едва хватало сил дышать через нос, чтобы не начать позорно всхлипывать. Позже, когда Азирафель уйдёт… Но ангел не ушёл. Он явно колебался несколько секунд, но потом решительно лёг рядом и притянул любовника к себе. — Так, слезы — это, конечно, очень эстетично. А вот твой красный нос — уже нет. Так что прекращай им хлюпать, — в опровержение своих слов он поцеловал демона и в «неэстетичный» нос, и в мокрые от слез щёки. — Такого зарёванного, тебя хочется только по голове гладить, а не трахать. Если это был ангельский способ утешить, то он оказался категорически нерабочим. Кроули держался три дня, но сейчас на него снизошло понимание того, что чуть не произошло, без обезболивающей пелены первичного шока, и успокоиться он просто не мог. — Расскажи мне. Ты же не от боли плачешь, было б всё так плохо, уже б исцелился, — Азирафель говорил это прямо в губы, задевая их своими, почти целуя, почти… И демон рассказал. Всё. Когда он дошел в своем рассказе до момента, в котором решил, что подставил ангела и шансов выбраться у них нет, тот хмыкнул и мягко перебил: — За меня не переживай. Я тут, знаешь ли, что-то вроде главного героя, до конца сценария обязан дожить. Но мне кажется, я понял в чём дело. Ты решил, что я забыл, кто ты и каковы твои возможности. Так вот: я не забыл. Просто обстоятельства изменились, и тебе придется смириться с тем, что это больше не твоя игра. И пока ты мой, так и будет. Так что выбор за тобой.