Литургия

      — О чем думаешь? — спросил брат Эрвин, сжимая в ладонях четки с золотым крестом, полыхающим в лучах утренней зари, точно утесник. Бусины в его руках позвякивали и побрякивали — Армину нравился этот звук, как и шуршание старых, древних и потрепанных страниц Библии, которую Эрвин читал ему в школе.       — Я думаю, что… хочу тоже стать послушником. Как ты, — ответил мальчик, у которого еще даже не начал ломаться голос. На такое заявление тот лишь улыбнулся и потрепал его длинную светлую шевелюру.       Армина отдали в католическую школу, когда ему было всего девять лет. Родители в то время много путешествовали: те были археологами и часто выезжали на экспедиции. Раньше его оставляли с дедушкой, но, когда того не стало, родители озаботились, чтобы Армин смог учиться в пансионе для мальчиков.       Школа эта находилась неподалеку от местного деревенского монастыря, и преподавали там, в основном, церковнослужители. Армину понравилось там сразу. Хоть родители и не были религиозны и воспитывали его, как полагается людям науки, однако он сразу почувствовал, ступив на порог, что это — его призвание.       Один из новициев, брат Эрвин, стал для него проводником в монастырский мир. Он рассказывал, как проходят службы и как они отдают свои сердца Иисусу. Рассказы эти пробудили такой живой интерес, что Армину не терпелось закончить школу, чтобы уйти в монастырь и понять, каково это — ощущать безграничную любовь. Брат Эрвин проводил для него дополнительные уроки и был искренне рад, что мальчик так интересуется религией.       У Эрвина всегда был тихий, мягкий голос, как и полагается послушникам. Шагал он еле слышно, убирая руки под светлый скапулярий. Армину нравилась эта форма: послушники одевались в белое, их туники струились до самого пола, но всегда оставались чистыми; на их плечах был накинут такой же светлый плащ с капюшоном, который они надевали каждый раз, когда оставались наедине с собой и молились. У монахов же, которые принесли вечные обеты, плащ был темно-зеленого цвета — особенно гармонирующего с местными пейзажами монастыря. Здесь раскинулись оранжерея и вечнозеленый сад, за которыми ухаживали монахи и послушники. Вокруг монастырских построек росло много деревьев и кустов с краснеющими дикими ягодами. По весне густо цвела сирень.       Армину нравилась часовня, в которой монахи проводили утренние и вечерние службы. Изредка он заглядывал внутрь, пока никто не видел, и подолгу осматривал детали внутреннего убранства. Там было так благоговейно и тихо, что казалось, будто весь мир останавливался, пока Армин пребывал в этом месте, словно оно находилось вне пространства и времени. Там, если прислушаться, даже можно было уловить, как ложилась на алтарь и на фарфоровые статуи Девы Марии пыль. И увидеть, как весенние лучи солнца переливались сквозь разноцветные витражи. Армин смотрел и не мог налюбоваться, желая когда-нибудь оказаться здесь, слушая литургические песнопения. Почувствовать запах благовоний и вкусить плоть и кровь Иисуса во время мессы.       Это был совершенно другой мир, полный новых открытий, — так Армин думал. Пока его сверстники, как и полагается мальчишкам их возраста, обсуждали деревенских девочек и играли в войнушку, Армин изучал Библию. До его ушей иногда доносились сплетни одноклассников: те считали его странным и часто задирали за это, но брат Эрвин всегда готов был заступиться. Несмотря на то, что он служил в монастыре, у Эрвина была хорошая физическая форма, да и рост у него был под два метра, так что все хулиганы разом стихали и исправно готовились к его урокам.       Когда Армин чуть подрос и впервые за год снова ужинал с матерью, только недавно вернувшейся из очередной экспедиции, он вскользь осторожно упомянул о своем желании присоединиться к братии. Вилка из ее рук с грохотом упала на тарелку, рискуя разбудить отца, спящего в соседней комнатке.       — Даже не смей думать об этом! — воскликнула она полушепотом; в ее глазах читалось недоумение, а щеки заполыхали. Она покачала головой и спрятала лицо в ладонях, когда поняла, что Армин говорил об этом всерьез. Винила себя, что отправила его в эту школу, что не желала расставаться с работой, которая и так досталась ей с потом и кровью: женщин-ученых редко воспринимали всерьез.       — Но я понял, что полюбил, мам…       — Что? Кого ты полюбил? — спросила она, подняв на него тоскливый взгляд. На кромке ресниц уже собирались первые слезы. Затем зрачки ее округлились так, что напомнили две позолоченные монеты, когда в ее глазах расцвело осознание. — Бога..?       Армин прикусил губу и потупил взгляд в пол. Его щеки тут же заалели, будто ему дали несколько пощечин.       — Мальчик мой… тебе всего пятнадцать. Ты еще ничего не знаешь о жизни. И уж тем более — ничего не знаешь о любви…

† † †

      Когда Армину шел шестнадцатый год, брат Эрвин принес ему страшную весть: его родители погибли, пытаясь добраться до вершины одного из горных хребтов на воздушном шаре.       Он молился за души покойных родителей каждый день — это стало неотъемлемой частью его жизни. Его вера окрепла лишь сильнее, как и уверенность в том, что он желает навсегда остаться в монастыре и служить Богу. Наконец-то ему думалось, что он станет ближе к нему; вот-вот ощутит в груди всеобъемлющую любовь, когда принесет вечные обеты и облачится в одеяния монахов.       Он ступил на порог монастыря, будучи уверенным, что не покинет его до конца своей жизни. Оглянулся напоследок, будто хотел удостовериться, что ничего не забыл из прошлой жизни. Легкий ветер, гуляющий меж крон деревьев, теребил его волосы, перебирал влюбленно каждый локон. Армину было жаль, что их придется остричь, когда придет время пострига: в детстве мама всегда любовалась его пушистыми волосами, гладила их и нежила. Молчаливые вековые деревья лишь прошелестели ему что-то вместо ответа, пока Армин с толикой печали разглядывал их пышную листву.       Он так увлекся течением своих мыслей, что не заметил, как на горизонте кто-то промельчешил. Лишь когда фигура начала медленно приближаться, он очнулся и пригляделся к ней. Силуэт покачивался и пошатывался в разные стороны, и Армин подумал было, что навстречу ему подкрадывался один из деревенских пьяниц, да только тот, выйдя из тени на солнечный просвет, оказался юношей не старше его самого.              Его бледное лицо покрывали свежие царапины, а в густых каштановых волосах запутались сухие ветки и пожухлые листья. Он ковылял вперед, не поднимая мрачного взгляда и не замечая Армина, который уже спешил к нему на помощь.       Хоть сверстники и считали его странным, но не отрицали, что Армин был добрым и миролюбивым мальчиком, который не прошел бы мимо нуждающегося. Однако о себе он так никогда не думал и с самого детства не делил людей на «хороших» и «плохих»; считал, что даже искупленные грехи не делают человека хорошим, как и совершенные злодеяния не смогут поставить на человеке клеймо истинно-плохого.       Когда Армин добежал до незнакомца, тот успел пару раз споткнуться и чуть было не упасть, рискуя еще сильнее исцарапать руки и колени, что и так были покрыты свежей кровью, просачивающейся сквозь ободранную одежду. Обмотанный вокруг его шеи красный шарф в солнечных лучах пылал алым пожарищем и бросался в глаза. Армин растерянно положил руку на плечо незнакомца, и тот кое-как удержался на ногах и не рухнул прямо перед ним.       — Что с вами? — обеспокоенно спросил он, осматривая юношу и убирая руку с его плеча. Алкоголем от него не пахло, однако тянулся за ним шлейф куда более пугающего запаха. — У вас… кровь.       — Мне нужна помощь… — иссушенными губами пролепетал тот, кое-как фокусируя на нем потухший взгляд. Красивые бирюзовые глаза смотрели на Армина как на свое единственное спасение.       — Конечно! Что мне сделать для вас?        Поникнув уголками и так опечаленных губ, юноша отвел взгляд в сторону. Армин быстро подхватил его за плечи и кое-как удержал на весу, не позволяя свалиться в траву.       — Воды, пожалуйста, — бессильно выдохнул тот дрожащими губами. — И еще: далеко ли до монастыря?       — Он прямо здесь, — Армин взмахнул рукой, указывая на скромную, но оттого не менее величественную постройку. Юноша поднял изнуренный взгляд на распятие, приветствующее его над тяжелыми дверьми.       — Славно… — прошептал он и упал без сознания.       Армин лишь успел поймать его прежде, чем тот рухнул бы лицом на землю. Он опустился вместе с юношей на траву и положил его голову себе на колени. Позвал на помощь так громко, как только мог, попутно осторожно вынимая из его волос ветки и, сам того не осознавая, разглядывая миловидное лицо.               Вскоре к ним прибежал брат Эрвин, помогая привести юношу в чувства. Когда тот очнулся, то жадно припал к горлышку бурдюка, наполненного родниковой водой, а затем Эрвин помог ему пройти в монастырь. Армин лишь растерянно смотрел вслед, провожая взглядом истощенного юношу с гривой взъерошенных каштановых волос и измученными бирюзовыми глазами.       Армин сидел внутри небольшой церквушки, куда заходили иногда прихожане, и наблюдал, как сновали туда-сюда мужчины и юноши, желающие принять послушничество, а также их родственники, слезно с ними прощавшиеся. Он кинул взгляд на зажженную свечу, но его голову так и не покидал тот странный юноша. Кто он? От кого или от чего он так отчаянно бежал? Что привело его в монастырь? Отчего-то тот засел в его памяти, как и его зелено-голубые глаза, в которых схоронилась глубокая печаль. Армин вздрогнул от неожиданности, когда к нему подошел брат Эрвин, зашуршав полами просторного зеленого плаща. Пару лет назад он принес вечные обеты и теперь с честью носил новое одеяние.       — Я так горжусь тобой, — проронил он, присаживаясь рядом. Армин смущенно пожал плечами, украдкой поглядывая на него снизу вверх. — Не думал, что ты сохранишь желание посвятить жизнь монашеству. Но я считаю, что это правильное решение.       — Я понял это с того самого дня, как был принят в школу.       — Что ж, видимо, это действительно твое призвание, — улыбнулся тот. — Отец-настоятель уже ждет нас.       Армин кивнул и, пока они вместе с другими кандидатами шли к дальней двери, что находилась напротив алтаря, все же спросил:       — А тот молодой человек? Что с ним?       — Он чувствует себя уже лучше, — поджав губы, ответил Эрвин и внимательно посмотрел на Армина. — Сказал, что хочет в послушники. Ты еще успеешь познакомиться с ним. Хоть вы и будете часто видеться, но помни, что с собратьями можно говорить только по делу. Каждый из вас должен в первую очередь думать о Боге.       — Я помню, брат Эрвин, — он опустил голову, и длинные волосы скрыли от чужих глаз его пылающие щеки.       Тот приоткрыл тяжелые двери и пропустил кандидатов внутрь. Они прошли мимо помещения, где хранились литургические сосуды, книги и монашеские облачения. В следующей же комнате Эрвин пригласил их занять места на длинных скамьях. Хоть здесь и было маленькое окошко, но падающего света не хватало, чтобы как следует осветить небольшую каморку, и здесь царила полутьма. В самом дальнем углу комнатки сидел тот самый юноша, нервно кусающий губы. Что же его беспокоило? Армин не знал, почему тот так волновал его, но уже успел отругать себя за то, что думал о нем больше, чем полагается. Прежде всего его мысли должен занимать Бог, как и учил его брат Эрвин.       Тот в свою очередь присоединился к отцу-настоятелю, встав позади него и сложив руки под скапулярий, опустил голову. В центре кафедры стоял отец: высокий пожилой мужчина с зачесанными назад серебристыми волосами, тонкими бровями, мощным подбородком и густой седой бородой. На его переносице покоилась оправа маленьких круглых очков.       — Я настоятель Дариус, но вы можете звать меня досточтимый отец или просто отец. Этот монастырь я не покидал с того самого дня, как пришел сюда, будучи совсем молодым.       Одет он был также, как и другие монахи: в белоснежные одеяния и зеленый плащ с пелериной, и отличало его от остальных лишь тяжелое распятие, что висело на груди. На том распятии был выкован из серебра Иисус. Голос настоятеля был властным, но при этом тихим, а взгляд — цепким и пронзительным.       — Надеюсь, вы уже знаете, что я здесь — глаз Божий, — он окинул всех присутствующих оценивающим взглядом, будто уже судил, кто годится в послушники, а кто не сможет пройти и половину пути. — Все, что я скажу, я говорю от лица Бога, ибо присутствовать в нашем монастыре лично он не может. Все два года я буду наблюдать за вами и следить за теми, кто пришел сюда по воле Божьей, а кто оказался здесь по ошибке. Служение в монастыре — это тяжкий труд, к которому многие не готовы, даже если они думают иначе. Некоторые из вас уйдут отсюда по своей воле, но большинство будут отсеяны мною.              Некоторые кандидаты опустили головы, обдумывая слова настоятеля, но Армин не сводил с него глаз и благоговейно внимал его речи.              — Наша цель — посвятить всего себя служению Богу. Он здесь — вовсе не вымысел и не какая-то фантазия. Здесь он реален.              Армин словно бы шестым чувством уловил на себе чей-то цепкий взгляд и быстро обернулся, встречаясь с ярко-бирюзовыми глазами, в которых на сей раз читалась вовсе не печаль и не обеспокоенность, а любопытство. Смущенный, Армин быстро отвел взгляд и потупил его в пол. Вновь прислушался к словам настоятеля:              — На протяжении полугода вас ждет послушничество. Кто из вас пройдет все испытания, примут первые обеты и будут посвящены в новициев. И лишь еще спустя полтора года вы сможете принять пожизненные обеты и стать женихами Церкви.              Этот монастырь славился своей строгостью. Поговаривали, что многие не выдерживали даже недели в его стенах, но Армин был готов к любым тяготам.               — Одно из важнейших правил, которого мы придерживаемся — это Великая Тишина. Когда вы услышите вечерний колокол, говорить друг с другом строго запрещается до окончания утренней службы. В обычное время вам позволяется общаться, только если это действительно необходимо. Завтра вы начнете изучать устав, по которому живет наш орден, и узнаете несколько жестов, с помощью которых мы общаемся. Брат Эрвин будет наставлять вас.       Когда отец закончил речь почтительным кивком, черты его лица вновь заострились, делая его похожим на хищную птицу. Брат Эрвин проводил новеньких до дормитория, где первое время они будут спать. Их колония брела в молчании по длинным коридорам, где были слышны лишь их шаги, эхом отскакивающие от стен, и четки брата Эрвина, что висели на поясе. Дормиторий представлял собой большую комнату со скромными кроватями, разделенными простынями-занавесками, чтобы каждый из послушников смог побыть наедине с собой и Богом. Здесь было так холодно, что Армин тут же задрожал, спрятав побелевшие пальцы в рукава своей мирской одежды.       — Когда придет время ваших первых обетов, вы будете жить в собственных кельях, — объяснил Эрвин. — Согласно правилам, оставлять свет включенным дольше положенного нельзя. Но вы можете зажигать свечи.       Рядом с Армином встал тот самый юноша и обернулся к нему, рассматривая мельком, отчего в душе Армина закрутилось беспричинное смятение. Он поднял голову в ответ, и даже в полутьме, что довлела в дормитории, бушующая зелень в глазах напротив притягивала взгляд.       — Около коек вы найдете свою новую одежду, — продолжал рассказывать Эрвин. — Завтра на восходе, с ударами в било, вам нужно сразу проснуться и подготовиться к утренней службе.              Вдруг юноша стянул с себя длинный красный шарф и протянул его Армину, заметив, как того знобит от холода. С колотящимся сердцем он дотронулся до мягкой шерсти, благодарно принимая теплую вещицу.               — Помните, пока отец-настоятель не благословит вас, разговаривать друг с другом с этого момента запрещается, а молиться нужно как можно тише, — словно в подтверждение его слов, раскатисто прозвучало три удара в колокол.              С этими словами брат Эрвин кивнул вместо прощания и удалился. Армин подошел к своей койке, кутаясь в шарф до самого кончика носа. Он ощутил вдруг усталость настолько тяжелую, что готов был уснуть прямо сейчас, но прежде сложил безмолвно ладони и одними губами прочитал молитву. Вскоре он провалился в сон, игнорируя вдруг зародившееся в груди странное одиночество.