Литургия

      Еще не успело рассветное солнце окрасить стены дормитория в цвета спелых персиков, как один из братьев вошел в комнатку, звонко гремя трещотками и призывая послушников присоединиться к утренней молитве.       Вздрогнув, Армин вскочил с кровати и быстро пригладил взъерошенную копну волос. Сложив руки, он сел на колени и шепотом прочитал одно славословие за другим, улавливая иногда за плотной простыней тихие шорохи и еле слышные моления. Изо всех сил он старался не думать о боли в коленях, о своих замерзших руках и утомлении от поверхностного сна. Когда он закончил чтение утреннего правила, Армин в смятении прикоснулся к красному шарфу. К сожалению, его нельзя было взять с собой на службу, поэтому он осторожно стянул его со своей шеи и аккуратно сложил в небольшую тумбочку, где уже лежали его новое одеяние черного цвета, молитвенник, четки и несколько свечей.       Проходя в звенящей тишине по коридорам монастыря, Армин обратил внимание на то, что здесь не было ни одного зеркала. Ему оставалось только гадать, насколько потрепано сейчас он выглядел. Одернув себя за неправильные мысли, он продолжил следовать за остальными послушниками к часовне.       В просторном зале, где каменные арки упирались в сводчатые потолки, мелькали белые и зеленые плащи. Песнопения, исполняемые глубокими голосами, проникали в самое сердце, наполняя его спокойствием и смирением.       — Мир с вами, отец, — вымолвил Армин, когда пришел его черед получать благословение от отца-настоятеля.       — Да хранит тебя Господь, — ответил ему настоятель Дариус пересохшими тонкими губами.       Хоть с этого мгновения послушникам и позволялось говорить, но Армин предпочел сидеть в стороне ото всех, не рискуя сказать хоть слово. Даже в заполненной трапезной он ощущал себя в привычном одиночестве. Посреди тишины, прерываемой лишь звоном тарелок да вилок, из-за общего стола поднялся один из монахов. Он безмолвно вышел в центр и лег на пол крестом, принимая епитимью. Армин отвел взгляд в свою миску, перебирая вилкой отварные овощи вперемешку с крупой. Есть не хотелось. Когда его взор вновь скользнул по трапезничающим братьям, Армин вдруг наткнулся на того самого юношу, что отдал ему свой шарф.       Желудок скрутило непонятным спазмом, и Армин поспешил отправить вилку в рот, заглушая это чувство, что легко было спутать с голодом.

† † †

      В первые дни послушников обучали монастырским обычаям и правилам: не разговаривать громко и не по делу; ступать тихими, благоговейными шагами, держась поближе к церковным стенам; не касаться других братьев и не думать о своих потребностях. Это была лишь небольшая часть правил, которых они должны были придерживаться.       Когда монахи ходили, они смиренно держали руки под накидкой. Их сердца должны быть покорны и обращены к Богу, каждый должен был скромно опускать очи долу.       — Почему мы должны смотреть только в пол? — неуверенный вопрос слетел с губ уже знакомого Армину юноши, и все взгляды устремились в его сторону.       — Потому что ничего не должно отвлекать нас от созерцания Господа, — просто ответил Эрвин и пригласил его выйти поближе: — Брат Эрен, пожалуйста, подойди ко мне.       Тот с безмолвным вопросом посмотрел на наставника, а затем приблизился к нему на несколько шагов, опустив голову, как и было положено послушнику. Его руки, не привыкшие к монашеской стойке, теребили края простого черного одеяния, которое так гармонично смотрелось на его подтянутой фигуре.       — Брат Армин… — добавил Эрвин.       Сглотнув, он перевел удивленный взгляд на него и послушно вышел вперед, чувствуя, как загораются щеки.       — Встаньте друг напротив друга. Взгляните друг другу в глаза.       Армин, затаив дыхание, поднял взгляд и наткнулся на бушующую зелень в радужках напротив. Все его внимание было приковано к чужим глазам. К глазам Эрена. В мыслях пронеслось отчетливо, что ему нравится это имя: короткое и благозвучное. Губы того изогнулись в еле заметной затаившейся улыбке, предназначенной только для Армина, и он еле удержался на ногах, когда колени вдруг начали подгибаться, а в груди заклокотало отчаянно сердце. Завороженный, он никак не мог отвести взгляд от лица Эрена, чувствуя себя затерянным в пространстве, и задавался вопросом, что же с ним сейчас творилось. Они смотрели друг на друга, казалось, несколько тысяч — нет, десятков тысяч — мгновений, прежде чем Эрвин спросил:       — О чем вы думаете?       Эрен решительно и любезно озвучил их общую мысль:       — Я думаю… о нем.       Армин тут же отвел взгляд в сторону, ощущая притяжение к земле такой силы, что, казалось, он вот-вот должен провалиться сквозь нее от стыда.       — Именно поэтому мы и должны смотреть вниз, чтобы в наших мыслях был только Бог.       Они с Армином покорно кивнули и вернулись к толпе послушников, стараясь более не пересекаться взглядами.

† † †

      Армин стоял на кладбище, когда время близилось к вечерне, и смотрел на две аккуратные могилки, которые на самом деле были пусты. На каменных надгробиях были высечены имена его родителей. Похоронить их как следует не удалось, но для их душ все равно нашлось место на местном кладбище, что примыкало к церкви. Армин приходил сюда иногда, когда молился за их упокой.       Несмотря на печаль, что всегда висела над этим местом, ему оно полюбилось. Здесь было спокойно и тихо, в компании растущих яблонь, плоды которых никто не рисковал есть, ведь взращены они были на чьих-то костях. Поэтому перезревшие яблоки к осени тянулись вниз и падали на землю, усеивая собой пространство между могилами. Вокруг витал приятный запах приближающейся осени и перезревших антоновок.       Чуть дальше было кладбище для монахов, где в будущем, как Армин надеялся, будет покоиться он сам.       Позади послышались чьи-то осторожные шаги, и он испуганно обернулся, быстро вытирая скатившуюся было по щеке слезу. В нескольких шагах от него стоял и переминался с ноги на ногу Эрен. Его волосы трепал вечерний ветер, и почему-то Армину захотелось улыбнуться, но он лишь сдержанно кивнул ему.       — Что ты здесь делаешь? — Эрен подошел к нему ближе, примкнув почти плечом к плечу. Губы Армина содрогнулись.       — Пришел навестить родителей.       — Прости… — вымолвил тот, осознавая свою ошибку, но Армин поспешил успокоить его.       — Тебе не за что извиняться. Я благодарен Богу хотя бы за то, что могу прийти к их могилам. Они погибли далеко отсюда.       Эрен кивнул, разглядывая ухоженные надгробия.       — Мои родители тоже погибли. Но я не могу посетить их могилы, — спустя несколько минут тишины горько проронил Эрен. — Вряд ли я когда-нибудь покину монастырь. Не смогу даже возложить цветы.       — Почему ты решил пойти на службу сюда? Ты выглядел неважно, когда добрался до монастыря. Как будто… бежал от чего-то.       — Так и есть, — кивнул Эрен, обратив вдруг взгляд на Армина. — Но я не могу рассказать. Извини. А ты? Что привело тебя сюда?       — Любовь.       Армин благоговейно посмотрел на ясное небо, жадно втягивая свежий воздух.       — Вот как…       — Мне кажется, это мое призвание, — он выдохнул в стылый вечерний воздух облачко пара. — Я счастлив, что могу отдать Богу свое сердце и свою любовь.       — А я… не очень понимаю свои чувства, — признался Эрен.       — О чем ты?       — Мне… с трудом верится в Бога, Армин, — они вновь встретились взглядами, отчего перехватило дыхание. — Я чувствую, что не должен находиться здесь, но у меня просто нет другого выбора. Пообещай только, что никому об этом не расскажешь, — Эрен тихо усмехнулся. — Не знаю, зачем я говорю тебе все это…       — Не скажу, — дал он слово. Армин не осуждал его выбор. В конце концов, тот всегда может искренне полюбить Бога, особенно когда будет ближе к нему.       — Как ты понял, что взаправду любишь его? — спросил вдруг тот. — Ведь можно… лгать самому себе. Изображать чувства, которых на самом деле нет. Как отличить, где настоящие, а где — поддельные?       Этот вопрос застал Армина врасплох.       — Я никогда об этом не думал. Но, может, у тех, кто любит искренне, и не возникает таких вопросов?       Их прервал раскатистый густой колокольный звон, созывающий монахов на вечернюю службу. Эрен хотел что-то добавить или спросить, но Армин прижал указательный палец к губам, напоминая ему о Великой Тишине, и оба почему-то улыбнулись друг другу.

† † †

      — Вы должны будете записывать в эти книжечки все нарушения устава, — говорил брат Эрвин, передавая каждому послушнику скромную тетрадь. — Например, если вы выпили стакан воды между трапезами без позволения. Или оставили свет включенным дольше положенного, или опоздали на службу… Все, что вы заметите у себя. Вам придется делать это каждый день на протяжении всей оставшейся жизни. Мы всегда стремимся к совершенству, но каждый может совершать ошибки.       Армин потрогал кожаный переплет, пролистнул пустые, девственно чистые страницы, которые вскоре будут исписаны вдоль и поперек обвинениями себя во всех возможных нарушениях, неправильных или лишних мыслях и нежелательных чувств.       Порой он долго лежал в постели, и сон никак не хотел принимать его в свои объятия. Тогда он доставал из тумбочки шарф, который все никак не мог вернуть владельцу, и перебирал его в ладонях. Эта вещичка почему-то успокаивала его. Так он и засыпал, держа его в руках. Иногда он сквозь сон прижимался к нему ближе, зарывался в мягкую шерсть носом и чувствовал землистый запах, исходящий от него, с нотками чего-то еще, что он никак не мог разобрать. Наверное, так пах сам Эрен.       А наутро он брал тетрадь и записывал: «Я обвиняю себя в излишней эмоциональной привязанности к материальному»; «Я обвиняю себя, что засыпал не с мыслями о Боге».       Армин обвинял себя в самых малейших проступках.       «Я обвиняю себя, что задержал взгляд на другом послушнике»       «Я обвиняю себя, что не был всецело сосредоточен на богослужении»       Тетрадь его была полностью исписана раньше остальных послушников. Когда Дариус передавал ему вторую книжку, то был уверен, что Армин научится на своих ошибках. Но, как выяснится позже, он так и не научился.