Акварели

      Звонки с неизвестных номеров никогда не сулят ничего хорошего, особенно если они раздаются посреди ночи. И тем более — если они раздаются тогда, когда из-за натянутых до предела нервов ты долго не можешь заснуть.       Предшествующий судьбоносному звонку день не задался с самого начала. Утром арендодатель сообщил о том, что я должен был съехать с квартиры в течение десяти дней. Он не озвучил причину такого решения, но, пребывая в постоянной тревоге за своё будущее на протяжении последних нескольких месяцев и из раза в раз сталкиваясь с нехваткой средств, я сам прекрасно понимал, что расторжение договора аренды было лишь вопросом времени. Учитывая то, как часто я задерживал платежи, позволение хозяина жить в его студии целых два года уже являлось проявлением недюжинного терпения по отношению к бедному художнику, не имевшему постоянного дохода.        Кое-как переварив плохую новость и смирившись с необходимостью поиска другого жилья, я принялся связываться со своими старыми заказчиками. После рождественских праздников в январе с заказами по обыкновению было туго, и моё финансовое положение, в принципе оставляющее желать лучшего, свелось почти что к нищенскому. Я был на мели, поэтому мне не оставалось ничего, кроме как взяться за унизительный обзвон собранных контактов в надежде на то, что кому-нибудь из прежних клиентов в такое неходовое время года могла понадобиться картина. Мне казалось, что так я смогу взять пару заказов и заработать хоть сколько-то, чтобы покрыть предстоящие затраты на переезд и все прочие сопутствующие этому муторному мероприятию расходы, однако с каждым новым отказом и красноречивыми гудками положенной трубки моя уверенность в собственных силах стремительно таяла. Связавшись более с чем пятнадцатью людьми, я окончательно утвердился в том, что в моих работах никто не был заинтересован.        Меряя шагами небольшую студию, толком до конца не осознавая, что совсем скоро мне предстояло покинуть её вместе со всем своим по многим меркам бесполезным барахлом, которое даже вкупе с приложенными мною навыками не приносило достойного заработка, я поймал себя на том, что под накрывшим давлением нужды был не так уж далёк от того, чтобы решиться на совсем отчаянный шаг.       Говорят, талантливые люди живут своим творчеством и поэтому сами по себе ничего не представляют. Нередко великий поэт в реальной жизни оказывается самым что ни есть прозаическим человеком, а легендарный художник предстаёт в обществе самым скучным и посредственным собеседником, которого только можно вообразить. Казалось, только новички, подобные мне, заботились о том, чтобы вносить в свою жизнь всю ту поэзию и буйство красок, которые пока ещё были не способны отразить в своих произведениях. И, как ни прискорбно, только тех, кто недавно начал совершенствовать свой талант, заботило что-то помимо ничем не прикрытого стремления к наживе и чистой коммерции.        Я ещё не успел лишиться трепетного отношения к тому, чем занимался, поэтому иной раз мне было тяжело расставаться с работами, которые я писал на заказ. Ещё чаще меня преследовала самая настоящая ревность по отношению к своим картинам, поскольку в противовес стремлению стать успешным во мне также жило граничившее с нездоровым собственничеством желание того, чтобы свет никогда не увидел мои лучшие полотна. По иронии судьбы самые удачные работы я писал исключительно для себя и одного единственного человека, которому негласно было посвящено всё моё творчество. Эти работы по праву можно было считать отражением моей души. Они являли собой нечто настолько личное и откровенное, что решиться на их продажу даже в не самые лёгкие времена приравнивалось для меня к предательству хранившихся в сердце чувств к тому, кого я самозабвенно и молчаливо любил многие годы.       Столкнувшись с неразрешимой дилеммой, поставившей под удар оберегаемые мной привязанности и тёплые воспоминания, я весь вечер провёл, всматриваясь в лицо, изображённое на многочисленных холстах. Этот рукотворный образ, в разных проявлениях бережно запечатлённый тонкими мазками неозвученного влечения, служил для меня отдушиной и спасением от мрачных оттенков реальности, в которые была окрашена моя повседневная жизнь. От одной только мысли о том, что эта скрытая глубоко внутри, но от того не менее ценная часть меня — а ничем иным я свои картины не мог считать — будет висеть в чьей-то гостиной или, чего хуже, в галерее, где под мёртвым светом светодиодных ламп её станут рассматривать сотни людей, моё горло неприятно сдавливало.       Чем больше я раздумывал о возможной продаже хранимых картин, тем сильнее презирал свою неспособность найти иные способы заработка. В конечном счёте всё моё естество настолько воспротивилось этой идее, что я предпочёл как можно скорее лечь спать, обманывая себя тем, что на утро обязательно смогу что-нибудь придумать. Как на зло, как это обычно случалось по вечерам, когда хотелось отключиться как можно скорее, сон не шёл, и я долго ворочался в попытках унять обрушившееся на меня беспокойство. Когда же мне наконец удалось заглушить тревожный внутренний голос и я начал засыпать, мелодия звонка за какую-то секунду выдернула меня из дрёмы.       Номер не определился, и по-хорошему мне следовало проигнорировать звонок, но спросонья я подумал, что звонившим мог быть кто-то из заказчиков, передумавших насчёт картины.       — Да?       — Джером?       У меня внутри всё похолодело, и я чуть не выронил телефон из рук. Судорожно сев в кровати, я прижал мобильник к уху, словно мог таким образом приблизить к себе того, кто находился на другом конце провода. Если бы он позвонил при иных обстоятельствах, я смог бы назвать себя самым счастливым человеком на свете, но меня захлестнуло ощущение того, что я непроизвольно призвал его своими тёмными мыслями. Звук его голоса, который я так часто пытался восстановить в памяти, остро врезался в моё сознание именем, на самом деле мне не принадлежавшим.       — Джером?       Снова это раздражающее имя. Должно быть, то, что он по ошибке позвонил мне, было моим наказанием за то, что я помышлял продать его портреты.       Но почему номер не определился? За те годы, что мы не общались, он сменил телефон?       — Привет, Итан. Рад тебя слышать, но ты…       — Ты ответил! — только теперь я услышал, насколько взволнованным он был. — Как же хорошо, что ты ответил! Я боялся, что не смогу до тебя дозвониться.       Я поморщился. До желаемого абонента он действительно не дозвонился. Это был всего лишь я — тот, кому он едва ли бы стал звонить, если бы нуждался в помощи. Ущемлённая гордость советовала мне положить трубку, но как и всегда в общении с Итаном, моё неудобство отошло на второй план: уловив не присущую ему нервозность, я подавил поднимающееся во мне негодование.       — Что-то случилось? — если я хотел получить ответ на этот вопрос, мне пока что не стоило выдавать себя.       — Извини, что я звоню так поздно. К тому же с такой абсурдной просьбой…       Итан замолк. Я ещё сильнее стиснул мобильник.       — Итан, ты можешь звонить мне в любое время, — хоть он и принимал меня за другого, это было чистой правдой. — Так что там у тебя?       — Ты бы мог приехать? У тебя сейчас ведь каникулы в университете?       Из университета я отчислился два года назад, в отличие от Джерома, который, насколько мне было известно, до сих пор учился в Пенсильванской академии изящных искусств.       — Ты не ответил на мой вопрос. Что-то случилось?       — Ничего особенного. Ты же знаешь, как у меня это бывает: взбредёт какая-нибудь задумка в голову и мне тут же приспичит начать её реализовывать, — об этом я не знал, Итан особо не утруждал себя тем, чтобы делиться со мной своими идеями, ведь, по его мнению, художником, способным его понять, я не был. — У меня в июне будет очередная выставка, и от меня ждут новых работ. Я долго думал, что именно написать, и неожиданно до меня дошло — всё гениальное просто! Я бы хотел создать серию картин про американских подростков, изобразив некоторые эпизоды наших школьных лет. Как ты на это смотришь? Банально?       — Ну, смотря, что именно ты бы хотел показать, — пробормотал я.       — Для этого ты мне и нужен! Я откопал целый ворох наших фотографий, которые можно взять в качестве основы, но до конца так и не определился с сюжетами. Конечно, я главным образом звоню для того, чтобы получить твоё разрешение на подобную выставку, но я также был бы тебе очень благодарен, если бы ты помог мне отобрать референсы. Что скажешь?       Вслушиваясь в то, как Итан тараторит, я живо представил себе его нервную улыбку. Врать он совсем не умел. Очевидно, выставка была не более чем предлогом. Только вот предлогом для чего? Для того, чтобы позвонить? Для того, чтобы встретиться с Джеромом, который бросил его и укатил в Пенсильванию сразу же после того, как мы окончили школу? Неужели Итан даже по прошествии пяти лет продолжал любить его и был готов придумывать всякую чушь лишь бы поддерживать общение с ним?       Впрочем, мог ли я упрекать кого бы то ни было в наивной юношеской влюблённости, если она точно так же безнадёжно цвела и в моём собственном сердце?       — Наверное, прежде чем я приеду, тебе также следует обсудить выставку с Нилом, — уклончиво ответил я, понимая, что мой спектакль близился к логическому завершению.       — С Нилом? Зачем?       — Ты сказал, что собираешься писать про наши подростковые годы. Разве это не значит, что Нила ты тоже будешь рисовать?       — Если честно… Нет, про него я не думал.       У меня предательски заныло под рёбрами. Я был настолько безразличен ему, что он не только не догадывался, с кем говорил, но и без какого-либо стеснения признавал, что не вспоминал обо мне и не считал меня важной составляющей своего прошлого.       — Джером, ты на связи? — его надтреснутый голос в очередной раз отвлёк меня от болезненных размышлений. — Приезжай. Пожалуйста.       В этом «пожалуйста» прозвучало скрытое отчаяние, отозвавшейся в моей душе глухой болью. Я должен был сказать, что он обознался, и сбросить звонок, но что тогда? Он бы снова попытался позвонить Джерому? Джерому, которому я не доверял и которому всегда в тайне завидовал?       — Хорошо. Я приеду. Чуть позже сообщу точную дату, когда куплю билеты и забронирую номер в отеле.       — Необязательно тратиться на отель, можешь остановиться у меня, — Итан значительно повеселел, и от его довольного тона я почувствовал себя ещё более подавленным.       Пусть он и ждал вовсе не меня, я всё ещё любил его.