Акварели

      Мы не виделись с Итаном около трёх лет. После окончания школы нас разбросало по разным городам: он по-прежнему жил в Нью-Йорке, в котором мы родились, росли и делали первые неуверенные шаги на творческом пути, а я поступил в Школу Института искусств в Чикаго, где впоследствии и остался.       Поначалу казалось, что наша дружба с лёгкостью выдержит испытание расстоянием, однако в реальности всё сложилось несколько иначе, и произошло это вовсе не из-за того, что мы не были настоящими друзьями или же не отличались особой преданностью по отношению друг к другу. Истинная причина того, почему мы практически перестали поддерживать какую-либо связь, заключалась в том, что сама наша жизнь стремительно менялась и мы более не могли быть прежними. Вероятно, Джером лучше всех понимал этот жизненный закон, поэтому не стал утруждать себя тем, чтобы пытаться сохранить наш тандем: он предложил Итану расстаться сразу после того, как получил письмо о зачислении в университет, чем одновременно разрушил и свои отношения, и разделяемую нами на троих дружбу.       У меня с Итаном всё должно было быть проще — мы были друзьями, нас не связывали никакие обязательства и обещания, отчего мой переезд не виделся серьёзным препятствием для продолжения общения. Тем не менее, вопреки надеждам на то, что по прошествии времени старые взаимоотношения пройдут испытание на прочность, всё действительно менялось. Круговорот событий подбрасывал нас в воздух, а ступеней позади становилось всё больше: первая встреча, совместные уроки, прогулки после школы, поездки за город на выходных, бесконечные споры об искусстве и миссии художника — всё это заменялось новыми людьми, местами, опытом, мнениями и впечатлениями, и мы были не властны остановить это движение. Мы постепенно обрастали толстой шкурой новой обыденности, учёбы и работы, сами не замечая того, как отдалялись друг от друга. Я ездил в Нью-Йорк всё реже, частота телефонных звонков свелась к поздравлениям с праздниками пару раз в год, и вот мы сами не заметили того, как из неразлучных друзей превратились в незнакомцев, отгородившихся от привязанностей детства и юности.       Я более не знал, чем живёт Итан, а он в свою очередь совсем не знал меня. Однако, если внешние связи с прошлым истончались, то моя внутренняя привязка к былому отличалась куда большей крепостью. Общение с Итаном с годами сходило на нет, но это нисколько не мешало мне продолжать питать к нему те чувства, которые пробудились во мне в подростковые годы и которые из-за присутствия в нашей жизни Джерома я так и не решился озвучить вслух. Напротив, чем реже мы виделись и разговаривали с Итаном, тем сильнее моя любовь к нему въедались под кожу и тем отчётливее я понимал, насколько мне его не хватает.       Я подозревал, что и Итан оставался заложником прошлого. За это я почти что проклинал Джерома, который, несмотря на причинённую Итану боль, каким-то образом смог настолько глубоко закрепиться в его сердце, что даже по прошествии пяти лет оставался тем человеком, кому Итан не боялся позвонить посреди ночи с просьбой приехать из-за каких-то фотографий.       Их фотографий.       От осознания того, что Итан всё ещё никак не мог забыть Джерома, но без особых колебаний отбросил меня, я не находил себе места. После этого неприятного открытия мне было необходимо увидеться с Итаном для того, чтобы напомнить ему о том, что я всё ещё существовал и тоже являлся неотъемлемой частью его жизни или же по крайней мере когда-то ею был. Я знал, что не должен был морочить Итану голову, прикидываясь по телефону его возлюбленным детства, как и знал то, что мне не стоило приезжать, но ощущал себя рыбой, пойманной на острый крючок невысказанных чувств и неоправданной ревности, в которую они выливались.       Я не должен был приезжать, но мне этого хотелось. Я редко шёл на поводу у своих желаний, но в сложившихся обстоятельствах мне как будто бы уже было нечего терять: разочаруй я Итана своим обманом, это едва ли бы ещё больше отдалило нас друг от друга, однако при этом я хотя бы воспользовался бы шансом вновь увидеть его.       Проблема с поиском жилья отошла на второй план, и я, так и не решив её, на следующий же день после звонка Итана упаковал свои немногочисленные пожитки в чемодан. Поскольку увезти картины пока что не представлялось возможным, я тщательно обернул их в несколько слоёв плёнки и оставил на хранении хозяину квартиры, пообещав, что заберу их так скоро, как только смогу. Пусть на душе у меня от этого было неспокойно, возможность встретиться с Итаном и заглянуть в его живые светлые глаза вместо их искусственной блёклой имитации, которую я изображал на портретах, придавала мне уверенности, и я не стал тянуть с отъездом.       Через какие-то сутки мой поезд прибыл на Центральный вокзал Нью-Йорка. Я обещал Итану заранее сообщить о своём приезде, однако в спешке так и не сделал этого. В конечном счёте решив, что моё появление в любом случае окажется для него неожиданностью, я, отбросив угрызения совести, заказал такси от вокзала и спустя полчаса с чемоданом наперевес высадился в Гринвич-Виллидж [прим. автора квартал в Нью-Йорке], где жил Итан.       Я приехал в Манхэттен [историческое ядро Нью-Йорка] ранним субботним утром, и обычно шумный Гринвич-Виллидж был погружён в дрёму. Многочисленные рестораны, кафе и бары, растянувшиеся вдоль улочек, ещё не успели распахнуть свои двери перед посетителями, а обычно оживлённая площадь Вашингтон-Сквера [один из крупнейших парков Нью-Йорка] пустовала.       Ещё в детстве, когда я толком не умел облекать в слова причины своей любви или нелюбви к чему-либо, я осознавал, что Гринвич-Виллидж был тем самым местом, которое обладало непреодолимой притягательной силой. Хоть отчасти очарование Гринвич-Виллидж и было связано с тем, что он прочно ассоциировался у меня с Итаном и нашими совместными воспоминаниями, этот квартал и без того выделялся ярким пятном на серой карте Нью-Йорка.       На момент основания Нью-Йорка Гринвич-Виллидж представлял собой небольшой посёлок, планировка которого не имела ничего общего с нынешней шахматной планировкой Манхэттена. При застройке Манхэттена власти решили сохранить первозданный вид Гринвич-Виллидж, поэтому многие из его улиц так и остались кривыми и узкими, а некогда высаженные на них деревья превратили квартал в оазис посреди бетонных джунглей мегаполиса.       По сравннению с проложенными как по линейке широкими авеню других районов Нью-Йорка улочки Гринвич-Виллидж петляли, пересекались под острыми углами и своей хаотичностью походили на клубок запутавшихся проводов, отчего гулять по ним было особенно приятно. Плотно стоящие невысокие кирпичные здания не заслоняли собой небо и, бродя среди них, я никогда не чувствовал себя так же зажато и потеряно, как в тисках стеклянных небоскрёбов. Если я и мог где-то вздохнуть полной грудью, то не иначе как здесь.       В связи с тем, что Гринвич-Виллидж исторически являлся посёлком индейцев, на протяжение двух столетий служил пристанищем голландцев и англичан и только начиная с XIX века начал заселяться коренными ньюйоркцами, он всегда отличался бунтарским нравом. Национальная пестрота и социальная неоднородность стали главными причинами того, почему в XX веке Гринвич-Виллидж превратился в излюбленное обиталище людей богемы и радикальных политических деятелей. В 50-е годы он был одним из центров движения бит-поколения и фолк-рока, в 60-е расцвёл в красках протестных плакатов антивоенных и пацифистских акций, а в 70-е сыграл значимую роль в движении за права сексуальных меньшинств. Несмотря на то, что с годами богемная жизнь квартала стала уходить в прошлое, Гринвич-Виллидж и по сей день продолжал выделяться своим либеральным образом жизни. Даже Итан, родившийся в конце 90-х и не заставший подлинной строптивости и непокорности Гринвич-Виллидж, вследствие многочисленных рассказов своих родителей гордился его историей и как и многие другие обитатели квартала часто называл весь остальной Нью-Йорк не иначе как «сельской местностью», не имевшей ничего общего с биением жизни настоящего города. По этой причине у меня практически не было сомнений в том, что, если бы жизнь сложилась таким образом, что Итан родился бы и вырос в каком-нибудь другом районе Нью-Йорка, он рано или поздно всё равно перебрался бы именно сюда. Казалось, никакого иного места, так хорошо подходившего Итану витавшем в воздухе духом свободы, попросту не существовало.       Я пешком прогулялся до дома Итана на Западной 12-ой улице. Мои мысли были безмятежными, а настроение непривычно приподнятым. Атмосфера Гринвич-Виллидж по обыкновению возымела на меня успокаивающее воздействие, и, поднимаясь по ступенькам знакомого подъезда, я уже не терзался сомнениями относительного того, правильно ли поступил, пустившись в непредвиденную поездку в Нью-Йорк. Я набрал код квартиры Итана и с замиранием сердца стал вслушиваться в зазвучавшую мелодию домофона. Наверное, именно из-за моего вечного волнения и сомнений Итан и предпочёл мне Джерома. Я едва ли мог перекроить себя, ведь беспокойство являлось одной из наиболее выраженных черт моей натуры, но теперь, когда отступать было слишком поздно, я практически не нервничал и не обращал внимания на дрожь в руках.       Наконец мелодия прервалась, и я услышал щелчок.       — Кто вы? Что вам нужно?       Резкий и холодный голос, которого я никогда раньше не слышал, оглушительным снарядом разорвался в безмолвии улицы и заставил меня вздрогнуть. Итан мог быть недоволен тем, что его разбудили ранним утром, но мне не верилось, что пусть и спросонья он не озаботился тем, чтобы посмотреть на монитор камеры видеонаблюдения, подключенной к домофону.       Быть может, камера в подъезде больше не работала? Или же он действительно позабыл меня и оттого не узнавал?       — Итан, прости, что без предупреждения. Это…       — Джером? — механический голос смягчился и уже больше был похож на голос Итана. — Вот это сюрприз! Открываю, проходи.       Я вздохнул и в смешенных чувствах зашёл в подъезд. Моё появление стало таким же абсурдным, как и состоявшийся двумя днями ранее телефонный разговор. Я представлял, насколько сильно Итан расстроится, узнав, что это был я, а не Джером, и боялся гнева, который он мог на меня обрушить, но упёрто потащил себя внутрь.       Когда я, запыхавшись, преодолел четыре лестничных пролёта и был готов постучаться, дверь квартиры сама распахнулась перед моим носом. Увидев Итана в мягком свете зажжённого в прихожей светильника, я на несколько секунд разучился дышать.       — Итан, — на выдохе выдавил из себя я, борясь с удушающим чувством неправильности происходящего.       Я смотрел на него, не решаясь произнести что-либо ещё, а он в ответ так же молча рассредоточенным взглядом скользил по моему лицу. На его губах застыла восковая улыбка, и от неё мне сделалось не по себе.       На самом деле передо мной предстал вовсе не Итан, а некто, лишь отдалённо походящий на него. Его тонкий силуэт, облачённый в наспех накинутый халат, напоминал фарфоровую статуэтку и не имел ничего общего с пышущим энергией телом, запечатлевшимся в моей памяти. Бледная кожа, испещрённая синеватым рисунком вен, норовила порваться под острыми штыками выступающих костей, и мне даже на мгновение было страшно задуматься о том, как Итан держался на своих исхудавших ногах. На утончённом лице отпечатолось изнеможение: теперь оно выглядело непропорционально вытянутым и болезненным. Высокие скулы оттеняли впадины на щеках, а глаза утонули в тёмных мешках, потускнев и лишившись своего яркого голубого оттенка. Светлые волосы, прежде небрежно торчавшие во все стороны, были коротко подстрижены.       Передо мной была только тень дорогого мне человека, будто бы впервые вышедшего на свет за три года нашей разлуки.       От Итана исходила тяжесть пронизывающей его усталости. Должно быть, у него даже не было сил для того, чтобы злиться. После того, как он внимательно изучил моё лицо, его настроение нисколько не изменилось. Он слабо качнул головой, приглашая меня войти. После этого жеста я наконец-то отпустил ручку чемодана, которую судорожно сжимал всё это время, и кинулся к Итану, сминая его хрупкое тело в своих объятьях. Утопая в переполнявших меня эмоциях, я прохрипел:       — Господи, Итан… Что же с тобой, в конце концов, произошло?       Он обнял меня в ответ, как прежде до этого ни разу не обнимал, и этот жест мог бы принести мне облегчение, если бы не последовавшая за ним фраза.       — Джером, милый, спасибо за то, что ты приехал. Я так по тебе скучал и так хотел увидеть тебя.       Что-то внутри меня оборвалось.       Итан нисколько не узнавал меня. Как это было возможно?       — Итан, послушай…       — Нет, не говори ничего. Я знаю, что выгляжу ужасно. Но мне на это плевать, поэтому и ты не обращай на мой вид внимания, — Итан отпустил меня. — Раздевайся, а я пойду заварю кофе. Позавтракаем и обо всём поговорим, хорошо?       — Хорошо, — пробормотал я.       Он совсем меня не узнавал.       Но мог ли я в сложившейся ситуации сказать, что он заблуждался на мой счёт? По той или иной причине Джером был нужен ему.