Акварели

      В школьные времена на выходных я часто приезжал в Гринвич-Виллидж, чтобы отдохнуть от гама Нью-Йорка и побыть наедине со своими мыслями. В особенности я любил с утра пораньше гулять по Вашингтон-Скверу. Парк притягивал меня своей камерностью и небольшим количеством людей, поэтому я нередко брал с собой книгу и располагался с ней на траве в отдалении от пешеходных дорожек и центральной площади.        Обычно мои прогулки продолжались вплоть до октября, пока земля не становилась совсем холодной. Так в один из последних погожих дней осени, когда мне было около двенадцати лет, я обыденно сидел на примятой листве под одним из деревьев. Какое-то время почитав, я вложил между страниц пожелтевший лист вяза и захлопнул книгу.       Я закрыл глаза и вслушался в обнимавшую меня тишину. Не было слышно ни единого звука, кроме ветра, где-то высоко над головой играющего в кронах.       Я задремал и, наверное, проспал бы несколько часов, если бы через какое-то время до моих ушей не донёсся смех. Громкий и звонкий, точно смеялся совсем маленький ребёнок. Я невольно открыл глаза и прищурился от бьющего в лицо света. В волосах запуталось несколько листьев, и мне пришлось тряхнуть головой. Смех тут же прекратился.       Встав с земли и осмотревшись по сторонам, неподалёку от себя я увидел парня, предположительно — моего ровесника. Он стоял за мольбертом и рисовал.       Я всегда поражался людям, способным несколькими уверенным штрихами создавать самые что ни есть реальные образы. В их руках карандаши и кисти виделись мне оружием, с помощью которого они силой своего воображения наносили сокрушительные удары действительности. Вероятно, в детском возрасте я во многом идеализировал художников, но тогда мне в самом деле казалось, что для них не существовало никаких пределов и границ, если только сам художник не являлся для себя ограничением, как это было в моём случае.       Не справившись с любопытством, я подошёл к парню. Я стеснялся показывать кому бы то ни было свои неубедительные каракули, поэтому, будь я на его месте, я бы непременно в смущении опустил взгляд, но он смотрел на меня прямо, без тени стеснения.        Глаза. Живые голубые глаза на миловидном лице прожигали меня ответным любопытством.        – Я могу посмотреть? – спросил я.       Он кивнул и подвинулся, чтобы я тоже смог встать перед мольбертом. На холсте был изображён тот же пейзаж, что разворачивался перед нами: те же деревья в пламени осени, асфальтовая дорожка, уходящая вдаль, несколько пустующих скамеек. Каждая линия и мазок кисти в точности воссоздавали клочок парка, в какой-то степени даже делая его более живописным, чем он был на самом деле.       — Как ты научился так рисовать? – не без восхищения вырвалось у меня.       Парень взял палитру и начал разводить голубой цвет. На холсте недоставало маленького лоскута неба.       — Я рисую с раннего детства. Начал с того, что знал и видел, и так вновь открывал для себя то, что мне было известно, — кисть в его руке заскользила по полотну, вырисовывая купол небосклона.       — Искусство всегда берёт начало в привычной повседневности, — отозвался я. — По крайней мере так говорит мой преподаватель.        — Ты тоже рисуешь?       — Можно и так сказать.       — Думаю, твой преподаватель в чём-то прав. Чем больше я рисовал, тем больше видел. Чем больше видел, тем больше мне хотелось рисовать. И тем более многогранным становился для меня мир.       Я засунул руки в карманы куртки и, продолжая рассматривать холст, задумался.        — Неужели всё настолько просто?       — По-твоему, это просто? – он макнул кисть в краску и с недоумением покосился на меня. Его взгляд не был тяжёлым, скорее укоризненным и отчасти сочувствующим. Он уже тогда понял, что рисовал я весьма посредственно. — Чтобы писать картины, нужно испытывать голод. Этот принцип был проверен на Микеланджело, Пикассо, проверен сотнями тысяч художников. Если ты хочешь отобразить этот мир, ты призываешь на помощь свои неутолимые желания. А нет ничего более человечного, чем голод.        — Хочешь сказать, что любой хороший художник непременно должен быть бедным, чтобы хорошо рисовать?       Мой собеседник рассмеялся. Его смех был подобен мелодичному звону колокольчика, и я узнал в нём тот самый смех, что заставил меня очнуться от дрёмы.       — При чём тут деньги? Я же не про физический голод говорю. Нет творчества без желания творить. Слишком много красоты вокруг, и в моменты рисования мне становится вкусно. У некоторых облаков есть крылья, у других синие глаза, — лёгкими мазками он нанёс на холст вату облаков. – Каждое утро я прихожу в парк и рисую, рисую, так мне вкусно. Иногда я даже не могу сказать, что вижу, но могу это изобразить, и от этого мне вкусно.       Я заворожённо смотрел на него. Его слова казались мне странными. И в нём самом было что-то необычное, чего я прежде не замечал в других людях. Это «что-то» пробуждало во мне неподдельный интерес, однако я не находился с ответом, чтобы продолжить разговор.        — Я Итан, кстати, — он протянул мне руку, немного испачканную красной и оранжевыми красками.       — Нил.       Я пожал его руку, и он расплылся в широкой улыбке.        Так мы и познакомились. Неожиданно нашли друг друга в парке, чтобы потом стать закадычными друзьями и после промежуточных экзаменов поступить в одну среднюю школу.        Итан научил меня смотреть в небо, чего я раньше никогда не делал, и считать звёзды, а не количество окон в домах. Он помогал мне разукрашивать яркими красками обычные белые листы повседневности, которые прежде особо не увлекали меня. С ним вся моя жизнь, будто запечатлённая на холсте грубыми графитными линиями, расцвела цветными пятнами акварели. Впоследствии это виделось нелепым, но в подростковые годы мне в самом деле думалось, что до встречи с Итаном у меня толком никакой жизни и не было, в то время как рядом с ним она начала бить ключом — целая жизнь со свободной головой и мыслями, погружёнными в творчество.       Все дни, что мы проводили вместе, прочно врезались в мою память и были для меня сказочно чудесными. Я запоминал все наши вечера, прогулки, разговоры — только наши и ничьи больше, и запоминал все наши споры и недопонимания. Как начинающие художники мы продолжали говорить о творчестве и искусстве, но почти никогда не сходились во взглядах, поскольку в большинстве случаев я попросту не понимал того, что Итан стремился до меня донести. Его мысли и слова неизменно казались мне тёмными комнатами, в которых было очень легко запутаться и потеряться, как бы я ни хотел начать ориентироваться в них.        Должно быть, Итан считал меня безнадёжным. Нередко он сравнивал наше взаимодействие с магнитами: только бы отталкиваться и спорить. На это у меня имелось совершенно противоположное мнение, ведь, если мы и были магнитами, то полюса у нас были разными, а магниты с разными полюсами притягивались. В моём понимании близкие люди необязательно должны были быть нашими отражениями во всём. Я искренне верил в то, что гораздо лучше было видеть не отражение, а нечто совсем иное: знать альтернативное мнение, слышать критику, восхищаться тем, что не получается у тебя самого и отдавать взамен что-то, чего не хватает другому. Быть тем самым дополнением к кому-то и иметь дополнение к себе. В этом для меня и заключалась суть магнитов. У нас Итаном было мало общего, но я был самонадеянно уверен в том, что если мы ещё и не притягивались, то всё равно рано или поздно обязательно были бы вместе. Несмотря на все контрасты, я ощущал удивительную близость с ним и наивно полагал, что Итан испытывает схожие чувства ко мне.       В моём понимании различия только объединяли нас, поскольку мы дополняли друг друга, однако я осознал, что заблуждаюсь, когда Итан начал встречаться с Джеромом — своим одногруппником с курса классической живописи. Оказалось, что Итан всё же предпочитал схожесть взглядов, а не постоянные столкновения, уже порядком ему надоевшие.        Как я в дальнейшем понял, когда повзрослел, дело было не только в наших извечных спорах. Мы были слишком разными, чтобы строить что-то помимо дружбы, и, если быть до конца откровенным, я действительно совсем ему не подходил.       Для Итана я был слишком приземлённым.        Существуют люди, в обществе которых ты словно пробуждаешься ото сна: ощущаешь себя более живым, цельным, решительным, удачливым и ещё тысячи подобных «более». Они источают с ничем несравнимую энергию жизни и заряжают ею всё и всех вокруг. Именно такими людьми и были Итан с Джеромом, в отличие от меня.       В то время, пока я погрязал в бесконечном беспокойстве о будущем и пытался строить какие-то планы, они просто жили в прямом словарном значении этого слова: жили, чтобы быть счастливыми и делать счастливыми других. Они не гнались за грядущим, за карьерой и чьими-то когда-то написанными мечтами. Они просто жили, более того — жили так, как им того хотелось. Они пускались в небольшие путешествия автостопом, без завышенных ожиданий и надежд на лёгкую наживу находили пустяковые подработки, работали на всю, не помышляя стать известными художниками, и отдыхали на всю, зарабатывали и тратили. Они заводили новые знакомства, общались с разными людьми, верили в дружбу с первой совместно выкуренной сигареты и в любовь после первого секса и окунулась в них с головой.       Вот почему мы были так не похожи — пока я осторожно планировал и просчитывал каждый шаг, они делали.       После столкновения с неприятной правдой о том, что мне с Итаном ничего не светит, я продолжал любить его и питал к Джерому, занявшему моё место, чувство сродни ненависти. Я любил и ненавидел их: их, совершавших много ошибок и пытающихся всё исправить. Их, умеющих летать без крыльев, способных говорить, как петь, и петь, как говорить. Я так любил их, с головой погружённых в любимое дело, обрастающих новыми страстями и всегда поступающих по воли сердца. Их, часами смотревших на закат, ищущих ответы в небе и вопросы в себе. Я так любил их руки, которые делали невероятные вещи, и их мысли, что придумывали вещи ещё более невероятные; их рассказы и истории, наполненные ими и их эмоциями; их бесконечные взгляды, смотревшие гораздо дальше привычного окружения и никогда не направленные на меня.       Я так любил и одновременно ненавидел их, потому что мне было не суждено стать таким.       Теперь же, спустя многие годы, Итан вновь был передо мной: сидел рядом на диване и старался вести себя беззаботно и нагло, словно его жизнь не была расколота на до и после. Он пытался скрыть переполнявшие его переживания, но только слепой и глухой не заметил бы, как неспособность продолжать рисовать подорвала его эмоциональное состояние.       Итан был лишь тенью человека, которого я когда-то знал, и походил на тающую свечу, которая должна была скоро потухнуть. Всматриваясь в его блёклые глаза и вспоминая наше прошлое, я с горечью признавал то, что в сложившейся ситуации ему мог помочь только Джером, а не я.       Джером определённо смог бы его растормошить. Помог бы ему снова поверить в себя. Нашёл бы какие-нибудь способы обмануть болезнь.       — Итан, у тебя правда будет выставка в июне?       Итан небрежно хмыкнул:       — Планировалась. Но теперь я думаю её отменить, потому что не представляю, с чем смогу выставляться.       — А что насчёт старых фотографий? Они у тебя есть или они были просто предлогом, чтобы я приехал?       — Есть, конечно. Пусть и не из-за того, что искал материалы для выставки, я перерыл за последнее время ворох фотографий, пытаясь вспомнить лица друзей и знакомых.       — Почему бы тогда в самом деле не попробовать написать серию картин про американских подростков? Атмосфера. Цвета. Настроение. И никаких лиц.       — Джером, ты серьёзно? Это же до жути попсово. Никогда бы не подумал, что услышу из твоих уст такую банальщину.       Я смутился, но решил не оступаться. Джером не отступился бы.       — Попсово — да. Но разве ты что-то потеряешь, если поэкспериментируешь?       — Полагаю, терять мне особо нечего, кроме кучи свободного времени, которого у меня теперь в избытке.       — Никаких лиц, — напомнил я.       — И никаких лиц… — задумчиво повторил Итан.