Акварели

      Итан степенно, то ли глубоко задумавшись, то ли преодолевая внутреннее сопротивление, раскладывал фотографии на журнальном столике. Он игнорировал мой взгляд, прямо обращённый на него, и с несвойственной ему скрупулёзностью клал на стеклянную столешницу одну фотокарточку за другой, пока они не выстроились в несколько ровных рядов. Движения его рук, естественной плавностью напоминающие движения рук опытного крупье, скорее подошли бы для раздачи карт за покерным столом, но никак не для будничной демонстрации старых снимков возлюбленному из прошлого.        Внешне Итан оставался спокойным, но его смятение выдавали пальцы: в них не наблюдалось ни резвости, ни гибкости, ни тем более уверенности, уничтоженной едва уловимой дрожью. Волнение превратило суставы в тугие шарниры, из-за чего бледные тонкие фаланги одеревенели, а бескровное лицо Итана с единственным ярким пятном в виде искусанных губ приобрело безэмоциональное выражение фарфоровой куклы.        Когда он закончил и, хмыкнув, в выжидающем жесте скрестил руки на груди, я решился посмотреть на поверхность стола. Сплошь покрытая цветными фотографиями, она запестрила картинами юности Итана и Джерома, затягивая меня в водоворот прекрасных, но оттого не менее болезненных эпизодов нашей дружбы.       Я тоже был на всех этих снимках. По другую сторону камеры.       В подростковые годы я в полной мере не понимал амбивалентности собственных чувств. В обществе Итана и Джерома я, ведомый их неутомимой жизненной энергией, либо полностью забывал про себя и присущие мне переживания, либо же, напротив, тонул в невыносимых руминациях [в психологии: непрерывное прокручивание в голове одних и тех же тревожных или депрессивных мыслей], порождаемых сознанием, страдающим от тяжести не озвучиваемых вслух терзаний.       В прошлом я едва ли осознавал, что человек достаточно сложен для того, чтобы одновременно испытывать совершенно противоположные по своей природе эмоции. В моей пульсирующей голове восторг от совместного времяпрепровождения не уживался с чувством одиночества, захлёстывающего меня всякий раз, когда мы собирались вместе. Я не находил объяснений тому, как мог восхищаться Джеромом и одновременно относиться к нему с едким пренебрежением. Даже моё безмерное очарование Итаном легко сменялось обидой и неизменно сопровождавшими её мыслями о том, что мне стоит прервать наше общение и не быть третьим колесом. На фоне подобных дилемм меня бросало от потребности постоянно находиться рядом с ними до продолжительного избегания их компании.       Некогда мне казалось, что одномоментно человеком может руководить только одно конкретное чувство – возвышенная и светлая любовь или же подлая и никчёмная ненависть, однако никак не их квинтэссенция. В действительности же все осмысленные эмоции, как и воспринимаемые цвета, являются результатом сложного слияния. Пусть мы и видим мир в однотонных тонах, происходит это по той причине, что в наш глаз одновременно попадают волны различной длины. Они смешиваются между собой, в результате чего мы видим один определённый цвет. Тем не менее для каждого хроматического цвета можно подобрать другой хроматический цвет, который при смешении с первым даст ахроматический – белый, чёрный или серый. Работает это и в обратную сторону: все цветовые тона можно получить путём смешения трёх соответственно выбранных хроматических цветов. Так происходит и с чувствами.       С течением времени и по мере взросления химия эмоций стала для меня мало чем отличаться от смешения красок, и я перестал бросаться в крайности. По прошествии пяти лет я вновь столкнулся с внутренними противоречиями, но уже не отрицал их и не стремился перекрыть подлинные ощущения только белой или чёрной краской. Двойственность сохранилась: фотографии наполняли моё сердце теплом и побуждали благодарить судьбу за пережитые ценные моменты, но вместе с тем мне хотелось навсегда выжечь часть этих моментов из памяти, а именно – ту их часть, в которой присутствовали зависть Джерому, боль от понимания того, что я никогда не стану для Итана таким же значимым человеком, каким был для него Джером, и отчаяние от невозможности изменить свою приземлённую и нерешительную натуру.       Я видел двух молодых людей – утончённого светловолосого и более крепко сложенного темноволосого.       Они стоят на смотровой площадке на фоне закатного Нью-Йорка. Их лица озаряют улыбки, глаза полны нежности. Блондин прижимается к шатену, а он уверенно обнимает его за талию. Их растрёпанные волосы перебирает прохладный осенний ветер.       Они сидят на берегу озера. Водяная гладь отражает солнечные блики, отчего парни щурятся, но, не прикрывая глаз, по-прежнему неотрывно смотрят друг на друга. Их руки сплетены вместе, ладони словно отлиты из металла и накрепко спаяны вместе.       Они бегут по мостовой под внезапно обрушившимся ливнем, громко смеясь и не ощущая холода. Их пальто промокли насквозь, а в ботинках хлюпает вода, но они радуются начавшемуся дождю и бросают друг на друга восторженные взгляды, не разрывая рукопожатия.       Вокруг них летают пушистые перья снега, хлопьями оседая на их шапках и плечах, пока они сидят на скамейке и натягивают коньки.       Их кожу покрывает бронзовый загар, оставленный знойными летними днями, которые они провели, путешествуя автостопом по раскалённой Неваде.       Они бредут рука под руку вдоль бескрайней линии моря, оставляя на песке свои следы, то и дело стираемые накатывающими волнами.       На их лицах играют отблески костра, потрескивающего в лесной тишине.       Они лежат под деревом в парке.       Поют под гитару.       Рисуют.       Запускают воздушного змея.       Прыгают по лужам.       Танцуют…       Мой взгляд остановился на фотографии со школьного выпускного.       Шатен, облачённый в белоснежную рубашку, притягивает к себе блондина в точно такой же рубашке, но с несколькими расстёгнутыми верхними пуговицами. Он вовлекает его в танец, не терпя возражений, и блондин нехотя соглашается. Они почти одного роста, но блондину приходится вздёрнуть подбородок, чтобы встретится взглядом со своим партнёром. Он смотрит на него с вызовом и притворным возмущением, однако за наигранным сопротивлением скрыто благоговение, которое может быть адресовано только очень близкому человеку. Шатен понимает это, и заключает его в кольцо рук, окончательно лишая пути к бегству. Но блондин и не пытается освободиться, а обнимает его в ответ.       Фотографируя их на выпускном, я испытывал почти что физический дискомфорт от того, какими счастливыми они были вдвоём, игнорируя всё, что происходило вокруг. В груди тяжёлым камнем застряло непринятие того, что Джером мог по-собственнически прикасаться к Итану и быть к нему настолько близко, что Итан чувствовал его дыхание на своей коже. Мне хотелось узнать, каково было так же сжимать талию Итана в своих ладонях, каково было ловить на себе его наполненный вожделением взгляд, каково было подчинить себе его мысли, тело и душу и каково было получать его любовь.       Тогда я ненавидел Джерома сильнее, чем когда бы то ни было, но вместе с тем до беспамятства мечтал стать им хотя бы на пару минут, чтобы ощутить то, что он ощущал рядом с Итаном. Но, кажется, именно тогда я также впервые задумался о том, что в жизни не существует ничего постоянного.       На выпускном Джером уже знал, что в скором времени после окончания школы расстанется с Итаном.       Я жадно поглощал глазами каждый фрагмент пёстрого ковра разложенных изображений. Желание вспомнить как можно больше забивалось песком под мои веки, и спустя какое-то время затянувшегося молчания по моей щеке пробежало что-то влажное, испарившись так же быстро, как испарилась привязанность Итана ко мне.       – Ну и? Есть что-нибудь дельное на уме? – с небрежностью спросил Итан, выводя меня из оцепенения.       Фотографий, на которых не было бы лиц, оказалось немного, и, с одной стороны, это было плохо, поскольку не позволяло отобрать достаточное количество материалов для выставки, с другой же – меня охватила мрачная радость оттого, что Итан больше не имел возможности рассматривать лицо человека, который не ценил их взаимоотношения и без колебаний отбросил старые связи, когда в его жизни начался новый этап.       – Не густо, конечно, – произнёс я, стараясь не выдать своего удовлетворения.       – Дело не только в этом. Будь референсов больше, неужели ты правда думаешь, что кому-то было бы интересно смотреть на обрывки чужих воспоминаний?       – Почему нет? Обязательно найдутся люди, которые, пусть и не зная тебя, смогут испытать нечто близкое к тому, что чувствовал ты в определённые моменты своей жизни. Или же, например, твои картины могут пробудить в зрителе его собственные воспоминания о юности и погрузят его в приятную ностальгию. Разве обращаться к чужим эмоциям – это не то, что ты делал всегда?       – В общих чертах. Только вот с ностальгией, как ты говоришь, не тот случай. Она далеко не всегда может быть приятной. Сейчас я бы скорее назвал её депрессивным синдромом, принимающим форму тяжёлого невротического состояния, протекающего с гипотимией [болезненное снижение настроения] и бессонницей, – Итан нервно хохотнул, и этот смешок встревожил меня. – Это определённо не то, что я бы хотел транслировать в массы. Нарисуй я хоть с десяток радужных картин о счастливом прошлом, фальшь уловит любой, кто хотя бы немного умеет читать между строк.       – Тебе настолько плохо? – вырвалось у меня.       Итан пожал плечами.       – Я разглядывал фотографии и понял, что по-настоящему они имеют значение только для меня. Причём это значение частично утрачено: я могу лишь догадываться, что происходило, как ты выглядел, какое выражение у тебя было. Для меня всё это было важно, но теперь я не только не могу увидеть этого на снимках, но и в памяти не сохранилось никаких воспоминаний о твоём лице. Так какой смысл мне работать с этими фотографиями, если мои собственные воспоминания неполноценны и я никаким образом не смогу восстановить их? Рисовать твою спину? Твой затылок? Нечёткий силуэт в отдалении? Для чего? Чтобы вместо чего-то светлого запечатлеть то, что от меня навсегда ушло, и то, как ушёл ты? Вот почему задумка с фотографиями – это изначально отвратительная идея. Напускная. Бессмысленная. Пошлая.       – Хорошо, а чего бы тебе хотелось?       – В этом и проблема: не имею ни малейшего понятия. Единственное, в чём я сейчас уверен: каждый раз, когда что-то создаёшь, нужно делать это с полной уверенностью, что получится хорошо. Как бы много удачных и качественных работ ни было до, новые зрители всегда судят по последним представленным работам, поэтому они должны быть ничуть не хуже всех предыдущих, а точнее наоборот – быть лучше, чтобы каждое новое произведение было откровением, чтобы в нём чувствовалась полная самоотдача и сила вдохновения. Только потом зрители уже начинают углубляться дальше, постепенно открывая для себя автора. Поэтому, создавая что-то ежедневно, раз от раза это должно становиться только лучше предыдущего – тогда будет чувствоваться рост художника и, даже если случится самостоятельно оглянуться на уже сделанное, появится ощущение совершенствования, а это самое главное. Ты и сам знаешь, что быть в творчестве не просто. Никогда не угадаешь, что может понравиться зрителям, а что разочарует их – каждый раз реакция оказывается неоднозначной. А ведь каждому писателю нужен читатель. Каждому художнику нужен зритель. Эта зависимость даже сильнее, чем потребность в художнике у зрителей: у каждого зрителя есть огромный выбор, они могут и вовсе не тянуться к искусству, но вот найти зрителя творческому человеку попросту необходимо, поскольку вся его работа состоит в том, чтобы кто-то захотел посмотреть на мир его глазами и откликнулся на его не всегда близкие, добрые или понятные мысли. Создавать, продолжать заниматься своим ремеслом, не останавливаться и не ждать чего-то сверхвыдающегося от реакций – это основа. Остальное придёт, если только что-то не останавливает тебя. А именно это произошло со мной. Или я сам остановился, не знаю. Вот уже несколько месяцев я пребываю в полном бессилии. Не могу ничего придумать, напрочь забыл о том, каково это, с головой погружаться в работу и сутками не выходить из мастерской. Самое отвратное, что причина подобного состояния ведь не только в моей болезни. Ты прав: всегда можно поэкспериментировать с чем-то другим, и на портретах свет клином не сошёлся, однако болезнь в дополнение к неспособности распознавать лица будто бы расшевелила во мне ещё одну, более глубинную проблему, которую я прежде не замечал из-за того, что витал в облаках. Почему-то я думал, что всё иначе. Творчество, работа... Всё остальное. Ходил в розовых очках, пока их с меня не сорвала воля случая. Я не знал, что у меня нет ни одного надёжного друга, который не отвернулся бы от меня в сложной ситуации. Не предполагал, что всё, что меня окружает, настолько хрупкое. И более того, мне раньше и в голову не приходило, что вдохновение может в любой момент уйти на длительный срок, в то время как внутренняя потребность что-то создавать никуда не денется и будет терзать горькой правдой о том, что в тебе от рождения заложена тяга к творчеству, но ты не в состоянии в полной мере реализовать себя в нём. Я впервые столкнулся с невозможностью написать что-то, что мне самому хоть сколько-нибудь нравилось бы. А также с тем, что на практике невозможно всегда делать одно и то же и неизменно получать от этого удовольствие. Ты прав. Прав. В моём положении не остаётся ничего, кроме как искать новые форматы, однако я уже как будто бы стал одним из «этих», и это необратимо.       «Этими» Итан называл псевдо-художников, которые под осточертевшим словосочетанием «нет вдохновения» оправдывали отсутствие таланта и творческих задатков как таковых. В Гринвич-Виллидже таких было достаточно: как бы они ни старались сливаться с богемой, в их пустых глазах отчётливо читалась неспособность сложить ни одного складного стиха или хотя бы нарисовать плюс-минус ровный круг от руки. Для них образ творческого человека был прикрытием безделья и нежелания работать. Как правило, они жили с родителями до появления седых волос, много рассуждали об искусстве, с горячностью спорили в барах о гениальности, но сами при этом ничего не создавали, лишь критикуя товарищей по цеху, бездельничали днями напролёт, спивались, а иногда подсаживались на вещества, объясняя тягу к саморазрушению стремлением выйти из творческого кризиса.       Я зацепился за мысль про алкоголь и вещества.       – Итан, ты же не начал ничего употреблять?       Он поморщился.       – Настолько низко я ещё не опустился, если, конечно, ты не считаешь несколько бокалов виски в вечер пятницы преступлением.       – Не считаю.       – Я просто застрял дома и ничего не делаю. Друзей как не бывало, в творческих кругах появляться нет никакого желания, поскольку там только и рассуждений, что о прошедших и предстоящих выставках, а также вопросы о том, написал ли я что-нибудь новое. А мне не то что показать, даже говорить не о чем. От этого такой никчёмной бездарностью себя чувствую, что хочется разворотить студию и никогда больше к живописи не возвращаться, лишь бы не испытывать собственной уязвимости и разочарования в жалких порывах написать что-нибудь стоящее. Даже те источники вдохновения, что виделись мне неиссякаемыми, больше не производят на меня прежнего воздействия, и я не представляю, как выбраться из этой ямы.       Итан замолк и сжал кулаки на коленях. Я думал, что он закончил, и судорожно пытался найтись с ответом, но он, видимо, сам толком не отдавая себе в этом отчёт, выпалил:       – Джером, скажи честно, почему ты оставил меня? Вернее, я знаю, почему. Но все эти годы я не мог ответить на вопрос, как тебе удалось сделать это настолько просто? Ты совсем ничего ко мне не чувствовал?       Хотел бы я задать тот же вопрос Итану, но ситуация этого не позволяла. Видя его потерянность и уже всё для себя решив, я произнёс настолько убедительно, насколько мне хватало духа:       – Если бы я ничего к тебе не чувствовал, я бы не приехал после твоего звонка. Ты никогда не был и не будешь мне безразличен, сколько бы времени ни прошло.       Итан в очередной раз озадаченно мазнул взглядом по моему лицу.       В сказанном мной слышалась ложь? Он заметил, что с моим голосом что-то не так? Он раскрыл меня?       Вопреки опасениям Итан спокойно ответил:       – Пусть ты в чём-то и изменился, почему-то я не ждал от тебя ничего другого. Ставлю сотню на то, что в Пенсильвании ты не встретил никого, кто был бы так же хорош, как я.       Я наконец-то смог с облегчением выдохнуть и улыбнулся.       – Так и есть. А что насчёт тебя? – невпопад спросил я, уводя его от депрессивных размышлений про творческий кризис.       – А сам как думаешь, если в конечном счёте, дойдя до ручки, я связался именно с тобой?       Боль от того, что Итан до сих пор был не равнодушен к Джерому и отчаянно нуждался в нём, всё ещё присутствовала во мне, но я осознавал, что могу отпустить её, если больше не буду бояться.       Мы оба могли стать счастливыми: каждый рядом со своим любимым человеком. Всё зависело лишь от моей уверенности. Её мне было необходимо начать взращивать в себе прямо сейчас.       Я взял руку Итана в свою, как когда-то это делал Джером, и ощутил под подушечками пальцев тёплую гладкую кожу, к которой так долго жаждал открыто прикоснуться. Наощупь она оказалась намного мягче, чем я представлял, поэтому я не удержался от того, чтобы медленно провести большим пальцем по тыльной стороне его ладони.       Итан на моргая смотрел на наши сплетённые руки и почти не дышал.       – И что теперь? – тихо выдавил из себя он. – Останешься в Нью-Йорке и будешь вместе со мной искать что-то нормальное в ставшей слишком не нормальной жизни?       Я молча кивнул, и, кажется, его это нисколько не удивило.