Акварели

      Жаклин не задержалась надолго. Она провела с нами выходные и уехала в вечер воскресенья, а вместе с ней меня покинула и тревога, которую она ненароком поселила в моём сердце.        Все те двое суток, что Жаклин оставалась у нас, я размышлял о состоявшемся разговоре, но в конечном счёте его смысл так и остался для меня туманным. Сколько бы я ни пытался взглянуть на ситуацию под иным углом, для меня являлось непостижимой загадкой, как было возможно отделить моё собственное счастье от счастья Итана, поскольку в течение многих лет я и не желал ничего другого — только быть с ним и знать, что ему хорошо со мной. Быть может, если бы на моём месте был кто-нибудь другой: кто-то, кто чего-то добился, или тот, кому было что терять, он бы ни за что не согласился полностью раствориться в другом человеке, не говоря о том, чтобы ради него отказаться от своей истинной личности. Но я был всего лишь собой: у меня не было ни головокружительной карьеры, ни близких людей, которыми бы я мог дорожить, ни уверенности в завтрашнем дне, ни какой-либо другой основы, удержавшей бы меня от того, чтобы перевернуть свою жизнь с ног на голову. Всё скорее обстояло наоборот — только после звонка Итана я смог обрести почву и нашёл удовольствие в том, чтобы просто жить. Без волнения. Без стеснений. Без страхов.       Ценой этого спокойствия была смерть Нила, но стоило ли скорбеть, если сам Нил, этот нерешительный, посредственный и безвольный человек, не считал свою жизнь стоящей того, чтобы сохранять её? Он отказался от себя сразу же, как ему выпал для этого шанс, и, начав сначала, приобрёл намного больше, чем потерял.       Мы с Итаном продолжали наслаждаться друг другом и много работали.       Недели сменяли одну за другой, подготовка к выставке шла полным ходом, и мне было некогда предаваться рефлексии относительно правильности своего решения оставаться с Итаном. То умиротворение, что отныне присутствовало в каждом нашем дне, чувство одухотворённости от пребывания рядом с любимым человеком и бесконечное погружение в творчество не давали мне хотя бы на секунду усомниться в том, что я совершал ошибку, продолжая играть роль Джерома. Более того, я уже даже не мог сказать, что притворство давалось мне в тягость, потому что я больше не притворялся, а стал Джеромом и был им не только для Итана, но и для самого себя.       По мере приближения выставки на моей душе становилось всё более легко. Я буквально летал по квартире, помогая Итану с финальным оформлением картин для их транспортировки в галерею. Меня переполняли нетерпение и лихорадочное возбуждение от осознания того, что совсем скоро работы Итана должны были увидеть тысячи людей, а значит и узнать о нас с ним. Итан не собирался представлять меня в качестве натурщика или же объявлять моё имя, как и в принципе не планировал рассказывать публике об изменившемся статусе своей личной жизни. На этот счёт у него имелась принципиальная позиция: не давать людям повода для лишних сплетен, но я сам был бы только рад, если бы он официально объявил, что рисовал меня. Раньше я и помыслить не мог о том, чтобы выставлять полотна, наполненные глубинным личным содержанием, но теперь мне до умопомрачения хотелось, чтобы о наших с Итаном чувствах было известно всему миру, и с замиранием сердца ждал открытия выставки.       Заветный день наступил довольно скоро, а для Итана, вероятно, слишком скоро. Выставка открывалась 15 июня в час дня, и у нас было достаточно времени для того, чтобы выспаться и успеть собраться, но Итан проснулся непривычно рано и уже к десяти часам успел выпить три чашки кофе. Он был взбудоражен, и я мог понять его волнение.       — Нервничаешь? — я присел к нему на диван в гостиной и приобнял за плечо.       — Не то слово. Мне кажется, меня даже перед первой выставкой так не трясло. Хотя в общем-то можно сказать, что у меня и сейчас в какой-то степени первая выставка. По крайней мере первая после несчастного случая. После него обо мне никто ничего не слышал больше года. Вдруг что-то пойдёт не так.       — Что может пойти не так? Твои работы невероятны, и их обязательно оценят, вот увидишь.       — Насчёт этого я как раз не переживаю. Мы столько работали над ними и вложили так многое от себя, что будто бы иначе быть и не может. Меня волнует другое. Никто не знает о моём диагнозе, вот в чём дело. А говорить о нём у меня нет ни малейшего желания. Боюсь, у меня как обычно возникнут трудности во взаимодействии с людьми, и этим я испорчу всё впечатление. Быть может, мне вообще не стоит появляться сегодня? На открытие народу приходит больше всего, ещё и всякие журналисты и любопытные студенты любят путаться под ногами. Как бы мне ни нравилось говорить о творчестве и искусстве, сейчас это для меня будто бы слишком. Что если у меня в самый неподходящий момент начнётся паническая атака? Или я спутаю хозяина галереи с обычным служащим и скажу ему что-нибудь не то? Или же из-за своей общей дезориентации буду вести себя странно? Я, конечно, мог изменить свой стиль в творчестве, но менять свой нынешний образ на образ чудаковатого невротика в мои планы не входило, поэтому, может…       — Даже не думай. Сегодня твой день, ты придёшь на свою выставку, будешь общаться с людьми и ничего не испортишь. Знаешь, почему?       — М?       — Потому что я буду с тобой.       Я наклонился, чтобы поцеловать Итана, но он, смеясь, оттолкнул меня.       — С тобой паниковать неинтересно, слишком быстро находишь для меня нужные слова.       Я улыбнулся и всё-таки чмокнул его в щёку.       — А это ещё не всё. Также позволь спросить, давно ли тебя волнует, что о тебе могут подумать другие?       Итан хмыкнул.       — И то верно. Чужое мнение всегда мало интересовало меня.        В конечном счёте Итан не смог продолжать изводиться дома, и мы приехали в галерею заранее, чтобы он осмотрелся и подготовился к общению с публикой.       Галерея представляла собой небольшое двухэтажное здание с гардеробом и лаунж-зоной на первом этаже и пятью выставочными залами на втором. Итан рассказывал мне, что принял предложение выставляться здесь потому, что галерея сотрудничала только с независимыми художниками, к коим он себя относил, и предоставляла свободу в создании экспозиции. Тем не менее, пока мы прогуливались по выставочным залам второго этажа, я пришёл к выводу, что выбор Итана также был основан на общей атмосфере, как нельзя хорошо подходящей для его картин, написанных в серых оттенках. Высокие потолки и простор помещения терялись в чёрном цвете стен и пола, погружавшего галерею в полумрак. Прожекторы выхватывали из темноты монохромные полотна, хаотично подвешенные на невидимых нитях, и казалось, будто они выстраиваются в воздухе мозаикой, совершая переход от светлых тонов к более тёмным. Этот контраст был особенно заметен в последнем зале, где экспозиция заканчивалась. В нём в самом центре среди более тёмных полотен висела моя самая любимая картина серии: наши с Итаном силуэты в пятне ярко-белого света.        Мы стояли перед этим изображением, точно так же держась за руки. Близилось открытие выставки, и ладонь Итана стала совсем влажной.        — В обморок падать не собираешься? Посетителей внизу действительно немало.        — Если ты таким образом хочешь разрядить обстановку, то не стоит, — фыркнул Итан.        — Извини.        На самом деле, хоть я и пытался внушить Итану уверенность в том, что всё пройдёт гладко, я не имел ни малейшего представления о том, как помочь ему справиться со страхом.        Итан отпустил мою руку.        — Какой же я дурак, вырядился ещё как на красную ковровую дорожку. Напрочь забыл, что тут так душно летом. Чтобы меня ещё угораздило приходить на какие-либо мероприятия в официозе, — прошипел Итан, стягивая с себя пиджак.        Я не смог сдержать улыбку. Накануне вечером он около часа рылся в шкафу, пытаясь откопать что-нибудь приличное. Официальная одежда ему шла, но он что в школе, что сейчас совершенно не умел её носить.        Видя, что Итан собирается повязать пиджак вокруг талии, я забрал у него несчастный предмет гардероба.        — Отвратительно выгляжу, да? Мне кажется, я насквозь мокрый.        — Ты отлично выглядишь, — я поцеловал его во влажный висок. — Здесь довольно темно для того, чтобы кто-то стал пристально разглядывать тебя. Да и ты в темноте можешь не особо обращать внимание на количество людей вокруг, выбери конкретную точку, на которой будешь концентрироваться во время беседы, и смотри на неё.        — Хм, а ведь ты прав. Наверное, так и сделаю.        На лестнице послышался топот, и Итан поморщился.        — Что ж, бежать уже поздно, так что остаётся только справиться со всем этим, верно?        — Верно.        — Не знаю, сколько времени зевакам понадобится, чтобы вдоволь со мной наболтаться, поэтому если что подождёшь внизу? Телефон у меня с собой, будем на связи.        — Да, конечно.        Итан оказался прав. Церемония открытия затянулась, и я, порядком утомившись от толп, принялся ждать Итана в лаунж-зоне. На часах был уже четвёртый час, Итана всё не было, и меня начала охватывать тревога.        Я волновался за него, но и не собирался понапрасну отвлекать, если всё было нормально, поэтому вместо того, чтобы отправиться на его поиски, написал СМС: «Итан, у тебя всё хорошо? Как себя чувствуешь?»       В пиджаке, лежащем на моих коленях, что-то завибрировало. Я засунул руку в карман пиджака, и достал из него телефон Итана.       — Чёрт. И это называется «будем на связи»? Вот растяпа, — проворчал себе под нос я.       Я хотел было убрать телефон обратно, но мой взгляд невольно зацепился за уведомление об СМС, высветившиеся на экране.       Имя отправителя, выведенное чёрный полужирным шрифтом, прожгло мне глаза тремя яркими буквами — Нил.       Я проморгался, но моё имя осталось на экране.       Нил. В списке контактов я был забит у него как Нил. Не Джером. Но как подобное было возможно?       Я оставил пиджак на ручке кресла и, не помня себя, всё-таки пошёл искать Итана. Я понимал, что не смогу напрямую спросить о том, что увидел, но в висках гудело паническое «Он знает. Он всё знает. Он знает, кто ты. Он знает это с самого начала». Так глупо, не к месту и в не подходящий момент.       Только почему он притворялся, что не узнаёт меня? Почему сам изначально настойчиво называл меня по телефону Джеромом, хотя должен был понимать, кому именно звонил? Почему поддерживал мою игру?       Я нашёл Итана в последнем зале возле той самой картины, на которой нарисованный я вывел его на свет. Он стоял в окружении толпы и отвечал на вопросы. Я осознавал, что он не сможет увидеть меня, но всё равно решил остаться на некотором расстоянии, достаточном для того, чтобы слышать его, но относительно отдалённом, чтобы быть замеченным.       Я наблюдал за ним. Он был как никогда прекрасен: в белоснежной рубашке, на фоне которой его светлая кожа почти что светилась, смотрящим сквозь людей ясным взглядом, говорящим без толики сомнения ровным низким голосом. Он полностью владел собой и в целом выглядел так, словно в нём не осталось ни капли прежнего волнения.        — Итан, полагаю, для многих поклонников, не первый год следящих за вашим творчеством, сегодня стало неожиданностью, что вы перестали писать портреты. Не поделитесь, с чем связана ваша творческая переориентация? На картинах изображён ваш партнёр? Можно ли сказать, что именно новый роман вдохновил вас на серию подобных откровенных работ? И не связан ли такой выбор тематики с политической повесткой и попыткой привлечь к вашему творчеству представителей сексуальных меньшинств?       — Нисколько. Видите ли, моё вдохновение только моё. Оно не приходит, когда кто-то просит, не откликается на чужой зов и тем более не служит отражением современных реалий. Я могу делать что-то с полной самоотдачей только для себя: если мне это нравится, если я сам это придумал, если это приносит мне удовлетворение. У меня совершенно не получается делать на заказ, создавать под чьим-то руководством, быть исполнителем, а не просто свободным художником. Кажется, это моё упрямство и отсутствие гибкости может привести к чему угодно, но только не к коммерческому успеху. Ну и пусть! Не это главная цель. А раз так, значит, нужно продолжать: делать всё для себя и быть полностью автономным в творческом процессе, несмотря на сложности, с которыми при этом можно столкнуться.       — Что же является вашей целью? Ранее на портретах вы изображали человеческие эмоции, но что вы хотели сказать своими нынешними работами?       — Моя цель: чувства для искусства и искусство для чувств. Вы ошибаетесь, если думаете, что для того, чтобы показывать эмоции, необходимо изображать лица. Что раньше, что сейчас я стремлюсь к тому, чтобы люди, смотря на мои картины, погружались в определённое состояние. Я пишу на холсте и одновременно пишу в вашем сознании, так или иначе заставляя вас чувствовать. Думаю, это единственная причина, почему творчество доставляет мне такое удовольствие. Я не гонюсь за смыслами, не хочу быть услышанным и не пытаюсь создавать что-то уникальное, а попросту хочу видеть, как вы смеётесь, плачете, негодуете, восторгаетесь или впадаете в оцепенение. В конце концов смыслы всегда можно додумать или вовсе приписать их там, где их нет, но подделать эмоцию невозможно — вы либо испытываете её, либо я плохой художник и мне вообще не стоит заниматься живописью.       — Почему вас так долго не было? Ходят слухи, что вы переживали творческий кризис. Так ли это? Являются ли новые работы отражением вашего психологического состояния?       — Да, безусловно. Последний год был для меня непростым, и какое-то время я не писал.       — Вы вышли из кризиса благодаря экспериментам с новыми форматами? Человек, изображённый на картинах, реален или это лишь метаморфический образ?       Впервые за беседу Итан задумался, прежде чем дать ответ.       — Не буду скрывать: сейчас в моей жизни присутствует важный для меня человек. Если бы его не было рядом, я бы, скорее всего, бросил искусство, да и в целом не могу сказать, что бы сейчас со мной было, не поддерживай он меня. Однако также стоит понимать ещё одну вещь: никто сам по себе не способен сделать вас счастливым, вылечить от депрессии или вытащить из творческого кризиса. На самом деле вы делаете это сами, ведь кто-то может помочь вам только в том случае, если вы способны принять от него помощь. Он спас меня, но для этого мне тоже пришлось приложить определённые усилия.       — Что вы имеете в виду? Не могли бы вы рассказать подробнее?       — Нет. Давайте вернёмся к обсуждению картин.       У меня зазвенело в ушах.       Захотелось убежать. Захотелось скрыться. Захотелось исчезнуть.       Ничего не видя перед собой, я на ватных ногах поплёлся назад к лаунж-зоне. Мне требовалась тишина, чтобы прийти в себя и хоть сколько-то успокоить бешено колотившееся сердце, ноющее от нестерпимой боли. Однако, стоило мне упасть в кресло, как сознание взорвалось разрозненными фразами Итана, которые он когда-то говорил мне. Они оглушили меня громовыми раскатами.       «Как только ты взял трубку, я понял, что это ты. Кто ещё так ласково может произносить моё имя? Всё же, несмотря на то, что мы уже давно не вместе, ты обращаешься ко мне так же нежно, как если бы до сих пор меня любил».       «А сам как думаешь, если в конечном счёте, дойдя до ручки, я связался именно с тобой?»       «Меня интересовало только то, чтобы ты оставался самим собой».       «Даже те источники вдохновения, что виделись мне неиссякаемыми, больше не производят на меня прежнего воздействия».       «Ты бы мог стать для меня тем самым горизонтом и линией на белом, с которой стоит начать»…       Всё это время он знал, кем я был.        И знал, что я многие годы любил его.       Знал, чтобы воспользоваться этим знанием.        Мои глаза защипало, и я зажмурился, чтобы подавить подступающие слёзы. Рот свело судорогой, и, насильно глуша рвущийся из груди крик, я в неверии замотал головой.       Итан, почему? Почему ты так поступил со мной?        Из-за того, что я никогда не был для тебя достаточно хорош? Из-за того, что ни в прошлом, ни в настоящем ничего для тебя не значил и оттого моими чувствами можно было легко пренебречь? Из-за того, что я по иронии судьбы остался единственным человеком, за которого ты мог зацепиться, чтобы остаться на плаву? Из-за того, что я своими плотью и кровью был способен вернуть тебя к полноценной жизни? Из-за того, что тебе было известно, что ради тебя я был согласен отказаться от всего, в том числе от самого себя?       Почему?        Множество вопросов пеплом осели в горле, и я ощутил, что прежняя безнадёжность, практически забывшаяся за последние полгода, вновь поймала меня в свой капкан.        — Мы закончили.        Сколько времени прошло? Я услышал уже ставший родным голос Итана, пробиравшегося ко мне через толпу.        — Джером?       Он сел ко мне и ухватился за мою руку, так же мягко, почти невесомо, как делал всегда.        — С тобой всё в порядке?        Итан, что же ты сотворил со мной? Неужели я тоже одно из твоих произведений искусства?        — Почему ты молчишь?       Итан, отчего даже сейчас, когда я узнал правду, я не в состоянии сопротивляться твоей силе?       — Ты пугаешь меня.        Итан, когда ты подчинил меня? Случилось ли это в детстве или только недавно, когда я стал игрушкой в твоих искусных руках?       — Джером?       Ты как тяжелый камень, лежащий на моём сердце, из-за которого у меня перехватывает дыхание. Ты свинцовое облако, окропляющее влагой моё лицо. Ты тихий шёпот в моей голове, напоминающий о том человеке, кем я никогда не смогу для тебя стать. Ты осколки разбитого зеркала, впивающиеся под кожу и кромсающие душу. Ты мутный водоворот, что затягивает на глубину сожалений. Ты дремучий лес, в котором я заблудился и безнадёжно потерялся.        — Джером, милый, да что же с тобой? — его тёплые ладони неловко мазнули по моему лицу. Он безрезультатно старался нащупать мои щёки, и я отвёл от себя его руки, чтобы он не заметил того, что я плакал.       Я сжал его тонкие запястья. Хотел отпустить их. Должен был отпустить. Только мог ли?       Итан, ты моё проклятие.       Но и ты же поток неудержимого ветра, уносящий с собой болезненное ощущение одиночества. Ты красочное северное сияние, пробивающееся сквозь серую пелену повседневности и горькие воспоминания. Ты золотой листопад, отвлекающий от тягостных мыслей про увядание. Ты глубокий вздох облегчения, отгоняющий призраков прошлого и неопределённость будущего. Ты моя уязвимость, позволяющая чувствовать себя живым. Моя искренность и лучшее, что есть во мне.        Мои радость и счастье. Моя священная боль, без которой я бы не знал света и красок.        Я же — твоё молчание, что значимее всех слов и громче любого вопля.        Разве для нас может быть по-другому?       — Всё хорошо, — сбрасывая с себя наваждение, я притянул его к себе и припал к его губам. — Всё хорошо. Я просто… Итан, я очень сильно люблю тебя.        — Я тоже люблю тебя, Джером, — Итан расплылся в улыбке. Теперь я видел, что в этой улыбке было нечто лукавое, но имело ли это какое-то значение? — Пойдём домой? Я устал. Не представляешь, на какое количество идиотских вопросов пришлось отвечать.       — Пошли.        Я взял Итана под локоть, и мы направились к выходу из галереи.        Два силуэта в потоке людей. Двое обманщиков. Двое сумасшедших, которые только в своей лжи и безумии могли быть с теми, кого любили.        Мы вышли на улицу, и я вдохнул полной грудью, на выдохе изгоняя из себя все переживания.       — Как всё прошло?       — Думаю, я справился.       — Я не сомневался в тебе.       Итан внезапно остановился.       — Джером, я никогда раньше этого не говорил, но... спасибо, — он притянул меня к себе и обнял за шею. — Спасибо за то, что не дал мне упасть, когда я был близок к краю.       Я устало закрыл глаза.       Впереди нас ждала целая жизнь, запечатлённая на грубом холсте, нарисованная акварелью. Целая жизнь со свободной головой и мыслями, погружёнными в творчество.       Я мало представлял, как именно это будет, но отчего-то был уверен: если мы останемся вместе, мы не утратим тягу к жизни. Мы станем зависимыми друг от друга, испытаем тот самый момент осознания бесконечности и, потеряв себя, обретём что-то новое. Мы научимся, мы станем, мы проживём свою длинную жизнь. Пусть так мы окончательно лишимся рассудка, и пусть нас найдут в больничной палате с мягкими стенами, зацепившимися за карниз наших детских выдумок, это будем мы — другие, непохожие на остальных, живущие в картине счастья, написанной собственными несбывшимися мечтами и юношескими привязанностями.         И в этой картине мы всё же будем вместе.

Город подмигивает твоей улыбкой, Это в твоём стиле. Ты знаешь, что это не отрицание. Не отрицание, не отрицание. Время — переменчивая волна. Не отрицание, не отрицание. И есть что-то вроде тепла, которое ты оставляешь после себя, когда уходишь. Не отрицание, не отрицание. Ты жаждешь старой любви. Великие взлёты никогда не остаются в памяти, но все падения оставляют синяки. Все это знают, Потому что детство показывает: От приза трудно отказаться. Этому нет оправдания. White Lies — Denial

Ты оставил своего призрака за моей дверью,

Он шепчет, что ты вернёшься.

Было ли твоим намерением завладеть моей душой?

У меня есть своя жизнь, я наполовину в порядке.

Я нашёл новые вещи, которые заставляют меня улыбаться,

Но потом до меня доходит:

Они ничто по сравнению с нами.

Я пытаюсь освободить место для любви,

Но внутри меня всё переполнено.

Я знаю, что пришло время отпустить тебя,

Так почему бы тебе не прийти и не забрать своего призрака?

Воспоминания о тебе преследуют меня,

Я живу в послесвечении.

Где ты сейчас находишься? Кто занял моё место?

Надеюсь, когда ты целуешься, ты всё ещё видишь моё лицо.

Никаких дурных намерений,

Но я надеюсь, что это не настоящая любовь.

Я швырнул наше прошлое об стену,

Но я не могу стереть отпечатки твоих ладоней.

Прочь из моей души!

Что, чёрт возьми, я делаю?

Как я мог всё это потерять?

Sunrise Avenue — Afterglow