Акварели

      Мать Итана снимала дом в пригороде Нью-Йорка на Статен-Айленде [наиболее территориально удалённый и наименее населённый из всех административных округов Нью-Йорка, расположенный на острове, и самая южная часть штата Нью-Йорк], который соединялся с континентальной частью Манхэттена паромной переправой. Она перебралась на остров вскоре после смерти отца Итана, когда Итану было 19 лет, и теперь время от времени навещала сына в Гринвич-Виллидже.       Я был знаком с ней, и ещё в детстве, когда мы только подружились с Итаном, она очень мне понравилась. Она была женщиной свободных взглядов, запрещала называть её «миссис», предпочитая, чтобы к ней обращались по имени, и отличалась от моей матери тем, что походила скорее на добрую старшую сестру, чем на строгую родительницу. Итан по многим меркам был бедовым ребёнком, что стало особенно проявляться в подростковом возрасте, но я ни разу не слышал того, чтобы Жаклин отчитывала его за какую-либо проделку или же повышала на него голос, как того требовал формат воспитательных бесед. Она разговаривала с сыном на равных, не осуждала его и попросту принимала таким, каким он был, — взбалмошным и местами неотёсанным, но в первую очередь творческим и имеющим свои взгляды на вещи. Не было ничего удивительного в том, что Итан относился к ней с ответным теплом и уже в 13 лет смог открыто признаться в своей гомосексуальности.        Жаклин любила и меня, и Джерома и в какой-то степени воспринимала нас как своих приёмных сыновей. Она спокойно отпускала нас гулять допоздна, закрывала глаза, если ловила нас на выпивке или курении, часто передавала нам через Итана сэндвичи, которыми мы вместе завтракали в школьной столовой, угощала нас восхитительным черничным пирогом, когда мы оставались на ночёвках, и знала о том, какие взаимоотношения связывали нас троих.        Внезапное появление Жаклин, которая безусловно узнала бы меня, обрушилось на меня бурей среди ясного дня, и, как бы я ни старался унять дрожь в руках, стоя в прихожей, вся моя прежняя уверенность в себе улетучилась, словно её никогда и не было.        Я молча наблюдал за тем, как Итан открыл входную дверь и обнял женщину, почти не изменившуюся с нашей последней встречи на выпускном, когда я видел её в последний раз пять лет назад.        Жаклин было чуть больше сорока, но она нисколько не выглядела на свой возраст. Её миндалевидные голубые глаза лучились юношеской энергией, а светлые мягкие локоны, не знавшие краски, вовсе делали её похожей на молодую девушку и обрамляли изящные черты лица, всё ещё остававшиеся гладкими и подтянутыми. На ней поверх лёгкого платья был накинут шерстяной жакет, подчеркивающий точёную фигуру, и я, как когда-то в подростковом возрасте, снова поймал себя на мысли, что элегантность и утончённость Итан унаследовал именно от неё. Как, впрочем, и некоторые черты характера. В частности, прямолинейность, от которой у меня сейчас стыла кровь в жилах.        — Здравствуйте, Жаклин, — поздоровался я, еле владея собственным голосом.        Жаклин перестала обниматься с сыном и наконец посмотрела на меня. От её взгляда меня прошиб озноб.        — Нил, вот так сюрприз! — воскликнула Жаклин. — Итан, ну ты даёшь, конечно. Почему не сказал, что Нил тоже приехал? Я бы купила больше еды.        Я должен был как-то отреагировать, но меня парализовало, и я лишь безрезультатно шевелил губами, стараясь выдавить из себя хоть слово.        Итан в растерянности взглянул сначала на меня, потом на Жаклин.        — Мам, что ты, это же Джером. Как ты можешь путать его с Нилом?        — Это... Ты хочешь сказать, что это Джером? — неверяще пробормотала Жаклин, одарив меня острым взглядом, и в это мгновение я был как никогда счастлив тому, что Итан не мог прочитать озадаченное выражение её лица.        — Да, Жаклин, похоже, вы обознались. С кем не бывает. Всё же мы давно не виделись, — всё-таки заставил себя заговорить я, надеясь на то, что Жаклин подыграет мне.        Я не знал, как долго она молчала, но пауза, в которой мы втроём стояли в прихожей в тишине, показалась мне вечностью. Моё сердце, бившее в набат, отсчитывало секунды до моего падения. Неизбежность разоблачения подкралась ко мне как никогда близко, и в ожидании обвинительного приговора я задержал дыхание.       — Должно быть, со школы прошло слишком много времени. Извини, Джером, ты так вырос, и правда сложно узнать тебя, — Жаклин натянуто улыбнулась. Она по-прежнему оценивающе разглядывала меня, но сказанное ею позволило мне вновь начать дышать.        — Ну наконец-то разобрались. Не стой же на пороге. Проходи. У нас, правда, не совсем убрано, — хмыкнул Итан.       — Не думаешь же ты, что я рассчитывала на то, что ты подготовишься к моему приходу? Хоть халаты нацепили, и на том спасибо.       Жаклин поставила свою сумочку на пуфик возле входной двери и протянула Итану пакет.        — Держи. Порежь фрукты и налей шампанского, выпьем за встречу. А я пока поболтаю с Джеромом.        Я заметил, что сам Итан напрягся, будто не хотел того, чтобы я оставался с ней наедине.        — Ты же не собираешься отчитывать его за то, что было в прошлом?       — Не переживай, я его не съем, — бросила Жаклин Итану и, скинув жакет на тот же пуфик, дружелюбно хлопнула меня по плечу. — Пойдём, объявившийся зятёк.        Мы уселись на диван, и уже от одного осознания того, что Жаклин догадывается о том, чем мы с Итаном на нём занимались аккурат накануне её прихода, мои щёки залило краской. Вероятно, только стыд, вызванный тем, что нас чуть не застали в непотребном виде, и удерживал меня от того, чтобы не отключиться от обуявшего меня ужаса перед предстоящим разговором.        — Послушайте... — невнятно начал я, давясь воздухом.        — Я вся во внимании. Полагаю, у нас не так много времени. Расскажи коротко и по существу, что у вас тут происходит и как так случилось, что ты разыгрываешь перед Итаном этот нелепый спектакль?       И я рассказал о том, как Итан позвонил мне четыре месяца назад, спутав с Джеромом, и не узнал меня даже после того, как я приехал к нему.        Жаклин выслушала меня и под конец рассказа, скривившись, скрестила руки на груди.        — Иными словами, ты решил воспользоваться его состоянием, чтобы остаться с ним? Ты хотя бы представляешь, насколько это подло? Он же болен.        Такая трактовка ситуации возмутила меня, и я почувствовал укол раздражения.        — Вот именно, он болен. И я, оставаясь рядом с ним всё это время, без прикрас видел его болезнь и все её проявления. Когда я только приехал, он сам на себя похож не был: походил на скелет, обтянутый кожей, не мог работать, сидел в четырёх стенах и шарахался от собственного отражения. Ему нужны были помощь и поддержка, и я не мог оставить его одного. Сейчас он счастлив со мной, и если вы не хотите разрушить это счастье, пожалуйста, не говорите ему ничего.        Жаклин вздохнула.        — Знаешь, у меня всегда были доверительные отношения с сыном, и сущность этих отношений заключается не только в том, что он может всем со мной делиться, но и в том, что я ещё с его подросткового возраста даю ему возможность самостоятельно принимать решения и самостоятельно ошибаться. Однажды он уже совершил ошибку с Джеромом, с которым, по моему мнению, изначально ничего путного не могло быть, однако то, что он точно так же ошибся в своём лучшем друге, стало для меня неожиданностью.       — Он не ошибся во мне! — с горячностью выпалил я. — Я же не делаю ничего плохого, со мной ему правда стало лучше. Разве вы этого не видите?       — Вижу. Не могу сказать, что одобряю методы, но, что стало лучше, вижу. В общем-то я не имею привычки вмешиваться в личную жизнь Итана. Да, я не до конца понимаю сущность его болезни — думаю, никто не понимает, в том числе и сам Итан. А также не представляю, каким образом, пусть и на фоне его диагноза, у вас сложились нынешние взаимоотношения. Тем не менее мне прекрасно известно, что Итан в случае чего сумеет постоять за себя и оправится от любого удара, как, например, оправился после полученной травмы в баре. Он намного сильнее, чем кажется на первый взгляд, и на твоём месте я бы задумалась, нуждается ли он вообще в твоей опеке.        — Он что-то говорил обо мне? — неужели я начинал надоедать ему своим присутствием и заботой?       Жаклин хмыкнула. Эту привычку Итан тоже перенял у неё.        — О тебе настоящем или о Джероме, которым ты прикидываешься?       — О Джероме, — скрипя сердце произнёс я.        — Пожалуй, только то, что он действительно с тобой счастлив. Но я не поэтому не стану раскрывать тебя перед ним.        — Не станете? Правда?       — Правда. Не стану делать этого просто потому, что если Итан узнает, кто ты, то, вероятнее всего, тебе принесёт это намного больше боли, чем ему. Итан будет разочарован тем, что несколько месяцев держал рядом с собой не того человека, на которого надеялся, однако тот факт, что этим человеком являешься ты, особо его не заденет, поскольку к тебе, Нил, извини меня за прямоту, он был и остаётся полностью равнодушным.        Облегчение, испытанное мною секунду назад, сменилось смятением.        — Главное, что он счастлив со мной. Я постараюсь сохранить наши отношения в том виде, в котором они есть, и сделаю всё возможное, чтобы не причинить никому из нас боль, клянусь.       — Нил, какой же ты всё-таки глупый. Видимо, любовь и правда слепа, причём для вас обоих. Ты переживаешь о том, чтобы я не раскрыла тебя, и за этим не замечаешь по-настоящему важного. Вопрос ведь не в том, вскроется обман или нет. Ты считаешь, Итан счастлив. Вот только ты уверен, что он счастлив именно с тобой? Кто этот "ты" и согласен ли ты лишь служить заменой? Что насчёт счастья для тебя?        От слов Жаклин привкус чего-то горького разлился на языке, но я не успел в полной мере распознать это чувство, потому что Итан вышел из кухни со стеклянной вазой нарезанных фруктов.        — Ланч подан, шампанское тоже сейчас принесу, — расплылся Итан в улыбке, но в этот момент я не смог порадоваться вместе с ним, поскольку из-за слов Жаклин у меня создалось ощущение, что улыбался он вовсе не мне.       

Ты выдал все свои секреты

Кому-то, кто раздробил тебя на части.

Я знаю это чувство, поверь мне.

Я знаю цену, которую ты должен заплатить.

Я жертвую своей свободой,

И всё только для того, чтобы кто-нибудь увидел меня.

Никто не говорил, что это легко.

Моё сердце разбито, разбито, разбито, разбито,

Но я продолжаю, продолжаю надеяться и надеяться, и надеяться, и надеяться,

Что, если ты продолжишь ломаться, ломаться, ломаться, ломаться,

То в один прекрасный день откроешься мне.

Ben Platt — Rain