Алгоритм

Декабрь близился к концу. Последние три недели прошли без происшествий — если не считать происшествиями бесконечные отчёты, проверки курсовых и подготовку к зимней сессии. Город жил своей жизнью, засыпая снегом следы преступлений и заметая память о том, что случилось практически месяц назад. Три недели тишины. Без расследований, без случайных встреч, без его голоса. Лидия запретила себе думать о Джокере. И о том, что было. Запретила вспоминать, как его пальцы переплетались с её в машине, как он смотрел на неё — тем самым взглядом, от которого у неё перехватывало дыхание. Ровно как и о их незаконных расследованиях. Но мысли возвращались снова и снова, особенно по ночам, когда она не могла уснуть. Когда город за окном замирал, и снег продолжал падать, заметая дороги точно так же, как и здравый смысл. От этих мыслей она погрузилась в работу с головой — единственный способ заполнить время. За эти три недели она написала научную статью в журнал, выступила с докладом на конференции и продолжала вести факультативы и репетиторство. И признать тот факт, что она скучала по Джокеру, было более чем тяжело. Это означало бы неверность своему выбору, спор с собственным решением. «Я уважаю твой выбор. Если понадобится помощь — я рядом». Она перечитала это сообщение столько раз, что выучила наизусть. Как и свой ответ на него, заключавшийся лишь в слове «спасибо». Глупо было бы ничего не отвечать, блокировать или удалять диалог. Нет, она доверяла своему выбору, поэтому знала, что не будет ему писать. Решение уже было принято, значит, так было нужно. Самое главное — так будет правильнее. Она успокаивала себя так каждый раз, стараясь накидывать как можно больше доводов против. Но порой доводы рассыпались, как снег на ладонях. Особенно когда в окно её аудитории залетал холодный свет зимнего солнца, и она вдруг вспоминала, как его глаза сияли тем же холодным блеском. — Лид, ты идешь на собрание? Мужской голос вывел её из очередных размышлений. Девушка обернулась. В аудиторию вошёл Артём, её коллега по работе. Он появился в дверях, застенчиво улыбаясь, и в его карих глазах читалось привычное дружелюбие. — Да, совсем забыла о нём, — ответила она, машинально поправляя очки. Артём был младше её на пару лет, но это не мешало им нормально общаться. Он закончил их университет в прошлом году, но остался работать в медиацентре — вёл соцсети, писал новости, снимал репортажи. Среднего, почти одного роста с ней, с растрепанными русыми волосами и добрыми карими глазами. Лидия знала, что он нравится многим девушкам на факультете, но сам он, кажется, этого не замечал, погружённый в работу и свои идеи. Артём был одним из немногих, кто активно и открыто защищал честь предыдущего ректора в соцсетях, за что не раз получал выговоры от нового начальства. Но его это не останавливало. Когда началась та самая кампания с обвинениями в финансовых нарушениях, он первым встал на её защиту, писал посты, собирал подписи, спорил в комментариях. Его вызывали к новому ректору для «профилактической беседы». Но Артем не сдавался — просто стал осторожнее. Он был особенно предан предыдущему ректору, поскольку писал с ней дипломную работу; она выступала его научным руководителем. — Да, совсем забыла о нем, — ответила Лидия, собирая сумку. — Спасибо, что напомнил. — Пошли вместе? — предложил он. — А в этой толпе...не очень хочется затеряться. — Пошли. — кивнула Лидия. Они вышли в коридор, и Артем, понизив голос, сказал: — Ты слышала, что сегодня будет? Говорят, Авралев хочет объявить что-то важное. — Корпоратив, — улыбнулась Лидия. — Уже пол-универа проболталось. В какой-то степени она хотела на него сходить. Пора бы сменить обстановку и развеяться. — Вряд ли цель корпоратива —понравиться университету. — пожал плечами Артем. — Роберт говорит, что там будут какие-то спонсоры. Важные люди. — Ага. И судя по тому, как Авралев суетится, это не просто меценаты с открытками. — ответила Лидия. На кону, похоже, стояли большие суммы. И возможно, нечто большее. Они вошли в конференц-зал, и Лидия поняла, что Артем был прав. Здесь собрались почти все — преподаватели, администрация, даже те, кто обычно игнорировал подобные мероприятия. Воздух был наполнен напряжением. Преподаватели собрались группами, переговаривались, бросали взгляды на трибуну. Лидия огляделась в поисках свободного места и поняла, что выбирать не приходится. Знакомых было немного — Роберт, как заведующий кафедрой математики, профессор Нестеров — ее научный руководитель и свидетель, который поспособствовал их расследованию с Джокером, выведя их на создателя приложения “Locked”. — Садись туда, — позвал Артем, кивая на стул в третьем ряду. Лидия села рядом с Робертом и незнакомой девушкой с факультета физики. За ними расположились профессор Нестеров и Артем. — Что говорят? — шепотом спросила она у девушки. — Корпоратив, — ответила она. — Авралев решил устроить предновогодний вечер. Явка обязательна, он сказал, для сплочения коллектива. Декан его поддержал, сказал что это важно. Особенно в такое непростое время. «В такое непростое время» — вероятно, имелись в виду скандалы вокруг бывшего ректора и общая нервозность в университете. Слухи о финансовых нарушениях, проверки, увольнения. Никто не знал, чего ждать дальше. — Для пиара, — поправил Роберт, услышав их разговор. — Хочет показать себя «своим» перед спонсорами. Несмотря на свое недавно изменившееся отношение к Роберту, Лидия была с ним согласна. Именно так это и выглядело — попытка купить лояльность спонсоров дорогим шампанским и большим фуршетом. Однако не время вставать в позу, почему бы и не повеселиться на корпоративе? В этот момент дверь распахнулась, и в зал вошёл Сергей Александрович Авралев, новый ректор Санкт-Петербургского политехнического университета. Он появился в университете три месяца назад словно ниоткуда — с блестящей презентацией, амбициозными планами и отличной репутацией проректора из другого вуза. Среднего роста, с приятной, но довольно смазливой внешностью, в дорогом костюме, который смотрелся здесь, в этом зале, как-то слишком дорого. Больше ректор подходил на роль важного должностного лица или бизнесмена. Говорили, что его пригласили специально, чтобы «навести порядок». А ещё говорили, что предыдущего ректора — Марию Сергеевну Никонову — уволили намеренно. Формально она ушла по собственному желанию. Неофициально — ходили упорные слухи о финансовых нарушениях, которые «вскрылись» как раз перед приходом Авралева. Мало кто верил в эти нарушения. Слишком удобно они вскрылись. Слишком вовремя. Авралев подошёл к трибуне, поправил микрофон и окинул зал взглядом — быстрым, цепким, оценивающим. Взглядом человека, который привык считать людей ресурсом. — Коллеги! — провозгласил он, растягивая губы в улыбке, которая не касалась глаз. — Рад вас всех видеть. У меня прекрасная новость: в эту пятницу мы проводим предновогодний корпоратив. Ресторан «Астория», сбор в семь. Прошу не опаздывать. По толпе преподавателей пробежал лёгкий гул. «Астория» — дорогое место. Откуда у университета такие деньги на корпоратив? Авралев словно прочитал их мысли: — Не волнуйтесь, всё за счёт спонсорских средств. У нашего университета появились новые друзья. Под Новый Год сбываются мечты… — Он улыбнулся ещё шире. — Жду всех. Это важно для формирования позитивного имиджа. «Под Новый год сбываются мечты…» Было что-то таинственное в этой фразе. Или в его тоне, каким он ее произнес. Новый ректор развернулся и ушёл обратно, даже не дожидаясь вопросов. Преподаватели переглянулись. — Новые друзья, — хмыкнул Нестеров из-за спины Лидии. — Интересно, кто бы это мог быть? — Те, кто помог ему «навести порядок», — тихо сказал кто-то. Лидия промолчала, но в голове отложилось: «новые друзья». Спонсоры. Финансирование. В свете последних событий — махинаций, слухов о хищениях, внезапной отставки Марии Сергеевны — это звучало тревожно. Она поймала себя на мысли, что вновь думает об этом как о расследовании. Как о чём-то, что нужно распутать. Теперь у нее появилась привычка, от которой трудно будет избавиться. Или, может быть, она и не хотела от неё избавляться. *** Вечер пятницы наступил слишком быстро. Лидия стояла перед зеркалом, рассматривая свое отражение. Квартира утопала в уютном полумраке — лишь настольная лампа на письменном столе да свет из приоткрытой двери ванной создавали теплое, приглушённое освещение, в котором ткань платья оживала особенно красиво. Темно-синее платье, длинное, с открытыми плечами, из ткани, которая мерцала и переливалась при каждом движении, сидело идеально. Она поправила лёгкую волну русых волос, спадающую на плечи, и нанесла последний штрих — подвела глаза темным карандашом. Этот элемент делал её взгляд более решительным и завораживающим, придавая ему ту самую глубину, которая, как ей казалось, скрывала от посторонних всё лишнее: тревогу, сомнения, тяжесть невысказанных слов. В отражении на неё смотрела уверенная женщина, которая знает, чего хочет. — Ты готова? — раздался из прихожей голос подруги. В комнату вошла Карина — тренер по фигурному катанию. Она так же выглядела безупречно в платье бордового цвета с аккуратным декольте и лодочках на высоком каблуке, которые делали её ещё более эффектной. — А с каких пор ледовый клуб спонсирует университетские корпоративы? — поинтересовалась Лидия. — Куда пропало ваше дедуктивное мышление, Лидия Васильевна? — усмехнулась Карина, демонстративно вздохнув. — Наш директор сказал, маркетинговый ход. Хотят привлечь студентов в секции, вполне логично. — Карина пожала плечами. — Значит, один из потенциальных спонсоров — директор ледового клуба «Айсберг»… — пробормотала Лидия, оттягивая резинку с блокнота. Она купила его пару дней назад в канцелярском магазине возле университета. Темно-синий, формата А5 в клетку, на тонкой резинке. В нем она решила записывать важное. Она посчитала это хорошей идеей, чтобы держать все в порядке и при себе. Не доверять своей памяти, которая, как выяснилось, была склонна вытеснять неприятное и приукрашивать желаемое. Теперь она фиксировала все, что казалось важным. Схемы, имена, даты, дела. Всё то, что в голове путалось, а на бумаге выстраивалось в стройные ряды. — Но сумма там приличная. — продолжила Карина, удивленно посмотрев на то, как Лидия записывала с ее слов. — Я случайно видела договор. Авралев лично приезжал на переговоры. — Лично? — не поднимая взгляда уточнила Лидия, делая пометку о сумме. — Ага. И, говорят, не один. С ним был какой-то важный тип. Директор потом сказал, что это инвестор. — Карина выделила голосом последнее слово. Лидия нахмурилась. Инвестор. Спонсоры. Новые друзья. Слишком много совпадений. — А кто этот инвестор? — спросила она. — Не знаю. — ответила Карина. —Директор не распространялся. Сказал только, что у него большие планы на наш клуб и на университет. И что, если всё получится, то мы выйдем на совершенно новый уровень. Лидия задумалась, глядя на набросанную схему. Авралев. Клуб «Айсберг». Неизвестный инвестор. Три точки, которые пока не складывались в одну линию. — Новый уровень, — повторила она задумчиво. — Это он так сказал? — Знаешь, я думаю, это просто маркетинг. — скептически проговорила Карина без лишних раздумий. Лидия дописала последнюю строчку. приличная сумма (какая именно?) Теперь в блокноте значилась схема: Ректор Авралев С.А —————> Спонсоры: — директор ледового клуба «Айсберг» — неизвестный инвестор ? *приличная сумма (≈ ?) Девушка закрыла блокнот, закрепив страницы резинкой. — Ладно, — сказала она, пряча его в сумку. — Посмотрим, что нам покажет сегодняшний вечер. Лидия поправила очки. Карина улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень беспокойства. — Ты опять решила заняться этим расследованием? Что-то подозреваешь? Пару месяцев назад она пыталась собрать информацию, но ее было крайне мало. Как и, впрочем, опыта в расследованиях. Пришлось остановиться. Но сейчас она не собиралась останавливаться. — Пока у нас ничего нет, — ответила Лидия. — Так что сегодня у нас не просто корпоратив, а работа под прикрытием. Ищем интересную информацию. — Да мы прямо как шпионки… — усмехнулась Карина. — А я то надеялась, что мы с кем-нибудь познакомимся… — Одно другому не мешает. — Лидия улыбнулась и кокетливо подмигнула подруге. — Другой разговор, я в деле. — деловым тоном произнесла Карина, пожав Лидии руку. *** Такси остановилось у «Астории». Лидия вышла и посмотрела на сияющую огнями гостиницу и ресторан. Грандиозное советское здание с колоннами и лепниной, построенное в начале прошлого века, казалось призраком исчезнувшей эпохи — роскошное и величественное, идеально подходящее для суетливого Петербурга, укутанного в декабрьскую изморось. Вечером оно было подсвечено так, что казалось, будто оно светится изнутри — тёплым, золотистым светом, который струился из каждого окна, отражался в мокром асфальте и заставлял прохожих замедлять шаг. У входа толпились люди — преподаватели, спонсоры, приглашённые гости. Кто-то курил, выпуская клубы дыма в морозный воздух, кто-то фотографировался на фоне высокой ёлки, украшенной шарами всех оттенков синего и серебряного, кто-то просто ждал, когда начнётся основное мероприятие, переговариваясь приглушёнными голосами и поглядывая на часы. Где-то там, за этими стенами, скрывались ответы на вопросы, которые она планировала найти. И, возможно, лица тех, кто эти ответы знал. Внутри ресторан, как и сама гостиница «Астория», встретил их дорогой роскошью — лепные потолки с хрустальными люстрами, мраморные полы, отполированные до зеркального блеска, тяжёлые портьеры из бархата, перехваченные золотистыми кистями. Огромная ёлка в холле была украшена серебряными и синими шарами, среди которых вспыхивали огоньки маленьких лампочек, превращая дерево в мерцающий кристалл. Гирлянды свисали с потолка, создавая иллюзию звёздного неба — холодного, далёкого, но почему-то уютного. Из банкетного зала доносилась музыка — живой джаз, негромкий, но проникающий в самое сердце: саксофон стонал, рояль рассыпал серебряные капли, и казалось, что эти звуки рождаются прямо из воздуха, из самого здания, пропитанного историей и чужими судьбами. В зале было многолюдно. Все смешались в пёструю толпу: строгие костюмы и вечерние платья, профессорские бородки и гладко выбритые лица молодых преподавателей, дорогие украшения на жёнах деканов и скромные броши заслуженных педагогов. Воздух гудел от голосов, звона бокалов и шуршания шёлка — и в этом разнообразии Лидия почувствовала себя странно, будто она случайно попала на спектакль, где все актёры знают свои роли. Однако она так же четко знала свою роль. Сегодня она — сторонний наблюдатель, тот, кто смотрит и запоминает, кто замечает детали там, где другие скользят взглядом по поверхности. В сумке, плотно прижатой к боку, лежал блокнот, и его присутствие придавало уверенности: у неё была цель, был инструмент и была та самая привычка к порядку, которую она в себе так неожиданно обнаружила за последние месяцы. Пальцы машинально коснулись замка — контрольный жест, проверка того, что всё на месте. В этом жесте не было суетливости, скорее ритуал, который помогал отделить себя от пёстрой массы приглашённых гостей, стать не частью декораций, а тем, кто эти декорации изучает. Она сделала маленький глоток шампанского, чувствуя, как холодные пузырьки щекочут горло, и перевела взгляд на Авралева, который что-то оживлённо обсуждал с группой мужчин в дорогих костюмах. Роль принята. Игра началась. Лидия присмотрелась. Рядом с Авралевым стоял мужчина — дорогой костюм, уверенная осанка, лёгкая седина на висках. Он слушал ректора с выражением вежливого интереса, но Лидии показалось, что Авралев его не особо интересовал. Его взгляд скользил по залу, оценивая, сканируя, запоминая. Рядом с ним, чуть позади и справа, стоял ещё один мужчина — широкоплечий, с короткой стрижкой и внимательными серыми глазами, которые, казалось, видели всё и сразу. Он держался вполоборота к собеседникам, контролируя пространство за спиной главного, и в этой сдержанной, но ощутимой готовности к действию угадывался профессионал высокого класса. Девушка вдруг резко отвернулась, чтобы этот изучающий взгляд мужчины вдруг не остановился на ней. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле — часто, сбивчиво, почти панически. Она узнала его в ту же секунду. Голубые глаза. Те самые голубые глаза, которые она видела каждый раз, когда смотрела на Джокера. Только старше. Мудрее. Опаснее. Его взгляд был таким, как будто он мог купить не только университет, но и весь город. И он действительно мог, если бы захотел. Ворон. Лидия почувствовала, как по спине пробежал холодок, мгновенно перекрывший тепло шампанского, которое она только начала ощущать. Лучше с ним не пересекаться. Она уже поставила точку в предыдущем деле. Однако она не могла не искать глазами того, кого одновременно хотела и не хотела увидеть. И не нашла. И это почему-то сделало больнее, чем если бы Александр стоял сейчас рядом с отчимом, прожигая её взглядом из-за столика с шампанским. — Ты чего? — спросила Карина, заметив, что подруга занервничала. — Ничего, — быстро ответила Лидия. Они взяли по еще одному бокалу шампанского и отошли к окну. Лидия пыталась унять дрожь в руках, делая пару маленьких глотков. Что Ворон и Стас делают здесь? Почему он разговаривает с Авралевым? И если Ворон — тот самый инвестор, о котором говорила Карина, то какое отношение его деньги имеют к университету? Или, вернее, — какое отношение университет имеет к его деньгам? Она поймала себя на мысли, что снова смотрит в ту сторону, где только что стоял Ворон. Теперь он разговаривал с кем-то из администрации, кивая с видом человека, который слушает, но уже всё решил. С ним был Стас, который по-прежнему находился рядом — молчаливый, непроницаемый, сканирующий зал. А Джокера здесь точно не было. Похоже, он посещал не все мероприятия, где появлялся Ворон. Она вновь оглядела зал. Авралев находился в центре внимания — это была его стихия, его сцена. Он перемещался между группами гостей с лёгкостью опытного политика, успевая каждому уделить ровно столько времени, сколько требовали приличия, и ни секундой больше. Его голос разносился по залу, заглушая даже джаз, и в этом голосе чувствовалась та самая уверенность, которая, как казалось Лидии, граничила с наглостью. Профессор Нестеров, её научный руководитель, держался особняком — у окна, с видом человека, который присутствует здесь исключительно потому, что «явка обязательна». Он потягивал коньяк маленькими глотками и смотрел в темноту за стеклом, где кружился снег. Карина уже успела найти общий язык с кем-то из администрации ледового клуба — высоким мужчиной в сером костюме, который что-то увлечённо рассказывал, показывая жестами, вероятно, размеры будущей ледовой арены или масштабы спонсорской поддержки. Подруга кивала, делала заинтересованное лицо и время от времени бросала на Лидию многозначительные взгляды, полные немого вопроса: «Ну что, уже что-то узнала?» Взгляд Лидии скользнул по залу и остановился на знакомой фигуре у дальнего столика. Роберт. Мужчина стоял в компании молодых преподавателей с кафедры прикладной математики — видимо, его новых подчинённых, с которыми он теперь проводил больше времени, чем на родной кафедре высшей математики. Он что-то рассказывал, жестикулируя бокалом с шампанским, и девушки рядом кокетливо смеялись. Роберт, кажется, наслаждался вниманием — его поза была расслабленной, улыбка — открытой. Лидия заметила, как его взгляд на мгновение скользнул в её сторону, и в нём мелькнуло узнавание, смешанное с чем-то ещё — может быть, смущением, а может, лёгкой виной. Она отвела глаза первой. Его взгляд был именно таким, каким она запомнила его по тем нескольким неделям, что они были близки: тёплый, заинтересованный, с той лёгкой небрежностью человека, который знает себе цену и не привык добиваться того, что и так само идёт в руки. Тогда, пару месяцев назад, это казалось ей привлекательным — его уверенность, его спокойствие, его очевидный интерес к ней, подкреплённый общим делом и общим кругом общения. А потом был тот разговор. Короткий. Чёткий. Без лишних эмоций. «Меня сейчас не интересуют серьёзные отношения, Лидия». Слова, которые она тогда приняла с внешним равнодушием, а внутри — с горьким осадком, долго не желавшим растворяться. Теперь он снова смотрел на неё, и в его взгляде читалось: «Я рад тебя видеть. Может, поговорим?». Ровно как и тогда, когда он столкнулся с ней в университете. Лидия вдруг поймала себя на мысли о том, насколько проще было бы с ним. Он — преподаватель, коллега, человек из её мира. Она посмотрела на Роберта ещё раз, изучающе, словно видела впервые. Красивый. Умный. Успешный. Молодой заведующий кафедрой, подающий надежды учёный, приятный собеседник. Никаких тайн и ночных расследований. Никаких терзаний совести от разрушения принципов. Он не бандит, не преступник, не тот, из-за кого она не спит ночами, прокручивая в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Не тот, чей образ преследует её даже здесь, в этом зале, где его нет, а она всё равно ловит себя на том, что ищет его взглядом. А что, если действительно… попробовать? Забыть Джокера, забыть всё, что было, и построить нормальные, здоровые отношения с нормальным человеком? Мысль была соблазнительной. И пугающей. Потому что, думая о «нормальных отношениях», она вдруг поняла, что не может вспомнить, когда в последний раз её сердце билось чаще при виде Роберта. Когда она ловила себя на том, что прокручивает в памяти их разговоры, улыбается своим мыслям, ждёт сообщения. Всё это было — несколько месяцев назад. А потом прошло. Незаметно, без сожаления. Словно и не было. Он сам сказал, что его не интересуют отношения с ней. По началу было горько. Но сейчас ей, как и ему, вообще не до этого. Лидия, оставила бокал на подоконнике, направившись к выходу из зала. Ей нужно было проветриться, выдохнуть. Она вышла в холл и остановилась у ёлки, рассматривая украшения. В зале было душно — тяжёлый воздух, пропитанный запахом дорогих духов, нагретого шампанского и чужого возбуждения, давил на виски. Слишком много людей и голосов, как и фальшивых улыбок, которые начинали сливаться в одну маску. Ей казалось, что ещё немного — и она задохнётся в этом театре, где каждый играет свою роль, а декорации стоят целого годового бюджета её факультета. Пустой холл же встретил ее приятной прохладой. Здесь воздух был чистым, почти стерильным — морозная свежесть с улицы просачивалась сквозь неплотно прикрытые двери, смешиваясь с ароматом хвои от огромной ёлки, украшенной синими и серебряными шарами. Гирлянды на ветвях мерцали мягким, ненавязчивым светом, и в их сиянии блестящая отделка стен казалась не такой кричащей, более приглушённой, почти уютной. В углу холла, за ёлкой, начиналась парадная лестница с широкими ступенями из светлого мрамора и массивными чугунными перилами — монументальное напоминание о советском прошлом здания, когда здесь принимали не спонсоров с шампанским, а партийных секретарей с докладами. Лидия выдохнула, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Здесь, в тишине, вдали от навязчивого внимания и оценивающих взглядов, можно было наконец собраться с мыслями. Она провела пальцами по прохладной хвое, ощутив легкий укол — ёлка была настоящей, в отличии от всего находившегося на вечере. Задержав взгляд на одном из шаров — огромном, серебряном, с тонкой блестящей росписью, она отчего-то задумалась. В его зеркальной поверхности отражался весь холл: и колонны, и люстры, и широкая лестница, и она сама — маленькая, растерянная, застывшая в нерешительности. Отражение искажало пропорции, делало её чужой, ненастоящей, словно она и правда была частью этого театра. Здесь, у елки, она ощутила, что находится в зимней сказке, однако холодной и опасной. Она подумала о том, что делает здесь. О том, зачем пришла. О том, что видела. Ворон, Авралев, неизвестные спонсоры — всё это складывалось в картину, которую она пока не могла разглядеть целиком, как пространство холла, которое не отражалось в шаре на елке. Но она знала это чувство. Оно было знакомо по прошлому расследованию: когда хаос вдруг начинает обретать форму, а случайные детали — складываться в логическую цепочку. Ей стало холодно. Или это не от прохлады холла, а от осознания того, что она снова ввязалась в то, во что не стоило ввязываться. Снова ищет, снова распутывает, снова не может остановиться. Как тогда. Как в том деле, которое что-то изменило в ней. Шаги за спиной прозвучали неожиданно — мягкие, уверенные, без той суетливости, с которой ходили гости в банкетном зале. — Лидия. Голос раздался за спиной — низкий, спокойный, с той особенной интонацией, которую невозможно забыть. С тем самым характерным бархатом, что приятно ложился на слух. Она обернулась. Ворон стоял в двух шагах от неё, и в свете гирлянд его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие скулы, чёткая линия подбородка, лёгкая сетка морщин у глаз, выдававшая не столько возраст, сколько привычку пристально вглядываться в собеседника. Сейчас он был один, без Стаса и Авралева. Его тёмный костюм, безупречно сидящий на широких плечах, сливался с полумраком коридора, делая его частью этой архитектурной симфонии теней и света. Только белая рубашка и блеск запонок выдавали его присутствие. — Здравствуйте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось тише, чем хотелось. Акустика большого советского холла хоть и позволяла услышать сказанное, но все же, ей показалось, будто ее слова потерялись где-то среди ступеней огромной лестницы. — Здравствуй. — Он чуть улыбнулся. — Не ожидала увидеть вас, — честно произнесла Лидия. Отчего-то создавалось впечатление, что от Ворона не получится ничего скрыть. Повезло, что ей было нечего скрывать. По крайней мере, сейчас. Его взгляд — спокойный, немигающий — словно сканировал её, считывая то, что она сама не хотела бы показывать. — Как у вас дела? — совсем по детски выпалила она и тут же мысленно одёрнула себя. Несколько часов назад, стоя перед зеркалом в своей квартире, она так старательно подводила глаза тёмным карандашом, чтобы придать взгляду ту самую решительность, ту холодную чарующую глубину или даже манящую энергию. Она представляла, как будет смотреть на спонсоров, на Авралева, на всех этих людей в дорогих костюмах — спокойно, уверенно, с лёгкой отстранённостью человека, который наблюдает со стороны и делает свои выводы. Или же, наоборот, с вызовом и флиртом, если понадобиться, исходя из ситуации. Но сейчас, глядя в глаза Ворону, она чувствовала, как вся эта искусно выстроенная защита рассыпается в прах. Её взгляд, который должен был быть решительным и чарующим, смотрел на него глазами маленькой девочки, застигнутой врасплох в кабинете директора. И она ничего не могла с этим сделать. Или это бокал шампанского так сказался на ней, или Ворон имел способность заставлять людей нервничать при разговоре с ним. Она чувствовала себя совсем юной и наивной рядом с ним. Как будто ей было лет пять и она пыталась хоть как-то построить с ним разговор, выбирая из всех возможных тем самую нелепую. Он посмотрел на неё с лёгким удивлением, и на мгновение Лидии показалось, что сейчас он усмехнётся — но вместо этого в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти снисходительное. — Потихоньку, — просто ответил Ворон. — Весь в делах. Вновь его простая житейская манера, располагающая к себе. Словно говорил не с посторонней девушкой в пустом холле, а с кем-то близким, кому можно не играть роль. От этого контраста — опасной репутации и этой спокойной, почти домашней интонации — по коже пробегали мурашки. Похоже, из психологических соображений, Ворон часто был немногословен, позволяя оппоненту сболтнуть лишнего самому. Просто лишь для того, чтобы заполнить пустоту. Однако в этот раз он не воспользовался одной из любимых манипуляций, а сам продолжил разговор. — Авралев пригласил меня как потенциального инвестора, — пояснил он, и в его голосе проскользнула едва уловимая ирония, такая тонкая, что её можно было принять за случайную интонацию, если бы не холодный блеск в глазах. — Сказал, что у университета большие планы, нужно финансирование. — Большие планы… — повторила Лидия, и в её голосе невольно прозвучала горькая нота. Слова застревали в горле, требуя выхода, требуя сказать то, что она думала об этих планах и о том, какой ценой они достались предыдущему руководству. Она хотела продолжить и сказать, что странно, что для этих больших планов сначала пришлось уволить предыдущего ректора, обвинив её в финансовых махинациях, которые так никто и не доказал. Хотела спросить, почему для одних планов денег нет, а для других — вдруг находятся спонсоры, да ещё и такие. Но промолчала. Слова застыли на губах, не решаясь сорваться в пространство между ней и этим человеком, чей взгляд, казалось, видел её насквозь. Не место. Не время. Не с ним. Или, наоборот, слишком хорошо, что с ним — Ворон мог прочитать в её молчании больше, чем любые слова. — Лидия, — Ворон, казалось, мгновенно считал её и без пояснений. Он не нуждался в длинных речах, чтобы понять, о чём она умолчала. — Я думаю, Саша рассказывал вам о моих принципах. Я не люблю грязь. В частности, когда она касается молодёжи. Ваш университет переживает не лучшие времена, особенно после прошлой истории с передозировками. Удивительно, но только Ворон выделил в «не лучшие времена» массовые передозировки. Только он это упомянул. Никто из администрации не хотел брать на себя ответственность даже за произнесённые слова. Словно ничего и не было. Словно студенты не падали в обмороки, не хватались за ножи, не умирали. А он сказал — спокойно, прямо, без намёков и завуалированных фраз. Сказал так, словно это была самая обычная, очевидная вещь, которую стыдно не замечать. И от этой простоты Лидии стало одновременно легче и тяжелее: легче — потому что кто-то наконец назвал вещи своими именами, тяжелее — потому что этим кем-то оказался не ректор, не декан, не её коллеги, а человек, стоящий по ту сторону закона. — Вы правы… — произнесла она, опустив глаза. В голосе её прозвучало нечто большее, чем согласие — что-то похожее на облегчение от того, что её мысли, её тревоги, её невысказанные вопросы оказались поняты без лишних слов. Они оба замолчали на какое-то время. Тишина между ними была не тяжёлой, не давящей — скорее той редкой тишиной, которая возникает между людьми, которым не нужно заполнять паузы пустыми фразами. Ворон стоял рядом, внимательно рассматривая ёлку. — А у тебя как дела? — Ворон повторил её недавний вопрос, подойдя ближе к ёлке. Его голос звучал по-семейному. Словно он был родственником, который давно не видел повзрослевшую племянницу и теперь, наконец, выпала возможность спросить о том, что действительно важно. В этих словах не было светской вежливости — только спокойное, тёплое участие, которое трудно было подделать. Он переадресовал ей её же вопрос, и это был тонкий, почти незаметный жест, который заставил Лидию перестать испытывать неловкость за свою недавнюю детскую выходку. Она спросила у него о делах, как спрашивают старого знакомого, — и он ответил тем же, не давая её словам повиснуть в воздухе ненужной фамильярностью. В этом простом повторении читалось больше такта, чем в любых пространных объяснениях. Он не стал подчёркивать разницу в возрасте, статусе, положении — просто принял правила игры, предложенные ею, и тем самым уравнял их на несколько коротких мгновений. Этого оказалось достаточно, чтобы Лидия перестала чувствовать себя дурочкой, ляпнувшей не то, и начала ощущать себя… равной? Нет, не равной. Вряд ли она вообще когда-то сможет стать ему равной. Но сейчас в их разговоре она стала человеком, с которым говорят не свысока, не с опасной снисходительностью, а спокойно, без оглядки на то, кто перед кем стоит. Безусловно, Ворону не было равных в психологии и умении располагать собеседников к себе. В этом он превосходил Джокера — у него всё же проскальзывала та самая бандитская прямота, желание давить, прогибать под себя и переламывать, добиваясь своего силой или угрозой. Ворон же действовал иначе: он не ломал, он обволакивал. Создавал пространство, в котором хотелось остаться, в котором собеседник сам начинал говорить то, чего не собирался, сам предлагал то, от чего минуту назад отказывался. Было ли это очередной манипуляцией? Лидия отчётливо чувствовала, как её привычная защита — та самая, что три недели держала её на расстоянии от всего, что напоминало о Джокере, — дала трещину. Небольшую, едва заметную, но все же дала. Она поймала себя на мысли, что ей хочется продолжить разговор. Не потому, что Ворон чего-то от неё добивался, не потому, что она чувствовала давление. А просто потому, что с ним было… спокойно. Удивительно, почти пугающе спокойно. Как будто весь этот вечер, вся эта суета корпоратива, все тревоги последних недель отступили, оставив только тишину, ёлку с мерцающими огнями и человека рядом, который почему-то не казался чужим. И именно это спокойствие, эта ложная, опасная безопасность настораживали больше, чем любые угрозы. Потому что она знала: когда Ворон хочет, он может быть именно таким — домашним, располагающим, почти родным. А потом, когда это становится ненужным, его роль меняется. Или, может быть, не роль? Может быть, это и есть настоящий он — тот, кто прячется за репутацией, за именем, за страхом, который он внушает? Незнание пугало сильнее, чем если бы она видела перед собой только бандита, лишённого человеческих черт. Мужчина так же продолжал рассматривать хвойные иголки и стеклянные шары на елке, переводя взгляд с одного украшения на другое, и в этом простом, почти домашнем жесте было что-то удивительно располагающее. Создавалось впечатление, что здесь, у ёлки, и он позволял себе сбросить ту непроницаемую маску, которая, наверное, была его постоянным спутником в зале. Казалось, он так же тонко чувствовал этот контраст между настоящей колючей хвоей и искаженными отражениями в стеклянных шарах. — Потихоньку, — ответила Лидия, невольно копируя его интонацию, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке. — Студенты, лекции, конференции. Всё как обычно. Она хотела добавить «без происшествий», но слова застряли в горле. Потому что это было неправдой. Происшествия были — вон они, в её блокноте, в набросанной схеме, в тревожном ощущении, которое не отпускало с того самого момента, как она узнала про спонсоров и «новых друзей» университета. Но рассказывать об этом Ворону? — Работаю много, — добавила она после короткой паузы, решив, что это звучит достаточно нейтрально. — Научную статью дописала, на конференции выступала. Сейчас сессия на носу, проверки курсовых. Она говорила, а сама думала о том, насколько странно это звучит. Она стоит у ёлки в «Астории», разговаривает с криминальным авторитетом о курсовых и студентах, а он слушает с таким видом, будто для него это действительно важно. Или делает вид так хорошо, что не отличить. Попалась ли она на его крючок, когда продолжила говорить после его молчания? И может ли такой стратег, как Ворон спрашивать ее о чем-либо просто так? — Зимой, говорят, много свободного времени у преподавателей, — заметил Ворон, и в его голосе промелькнула тень усмешки — той самой, что появлялась, когда он говорил о «больших планах» Авралева. — Но у тебя, я смотрю, его не прибавилось. — Прибавилось, — кратко ответила Лидия. Она не смотрела на него, когда говорила это. Взгляд был прикован к ёлке, к синему шару, в котором отражался весь холл. В этом отражении она видела и себя, и Ворона — двух людей, говоривших на удивление спокойно о том, что между ними не должно было быть никакого разговора. — Я в курсе, что ты больше не работаешь с Сашей. — добавил Ворон, заметив, что Лидия слегка задумалась. — Я знаю про ваш разговор. Она сглотнула. Имя Джокера, произнесённое Вороном, отозвалось где-то в груди — глухо, но ощутимо, как удар под дых. Ворон действительно произносил его как-то по-особенному. Совсем по-отечески, с характерной теплотой, которая пряталась за внешней холодностью. «Я знаю про ваш разговор». Наконец мозг зацепился за ключевую фразу. Ворон, как всегда, был в курсе всего. Ничего не проходит мимо него, давно пора это понять. Но осознание того, что их с Джокером личный разговор, произошедший в машине, в тишине, под падающий снег, стал известен третьему лицу, заставило кровь прилить к щекам. Она представила, как он вернулся домой, как рассказывал Ворону. Или не рассказывал, но тот всё равно понял, потому что знал его слишком хорошо. Ворон кивнул, словно увидел и услышал все то, что хотел и ожидал. Он не стал развивать тему. — Обращайся, когда передумаешь. — кратко произнес он. Не «если передумаешь», а «когда». В его голосе слышалось давление — не грубое, не настойчивое, но от этого не менее уверенное. Было в этом принятии что-то более сильное, чем любые уговоры. Он был так убеждён, что она передумает. В этой уверенности чувствовалось что-то, что она уже не раз замечала в Джокере — та же спокойная, непоколебимая вера в то, что правильный выбор всё равно будет сделан, пусть и не сразу. Или, может быть, это Джокер перенял эту черту у Ворона. Лидия не знала. Она только чувствовала, как внутри неё снова всё переворачивается. — До свидания, — произнесла она, не зная, что ещё сказать. — До встречи, Лидия, — поправил он, и в этой поправке прозвучала та же уверенность. Он ушёл так же бесшумно, как и появился. Лидия осталась одна у ёлки. В голове кружился хоровод мыслей, а в груди разрасталось холодное, тяжёлое предчувствие. Она смотрела на ёлку, на сияющие шары, на гирлянды, которые продолжали мерцать в такт невидимой мелодии, и не могла отделаться от ощущения, что всё это — и корпоратив, и спонсоры, и этот разговор — лишь верхушка чего-то гораздо большего. Того, что пряталось в глубине, куда её снова тянуло заглянуть, несмотря на все обещания, данные себе три недели назад. Она снова была в игре. Или, может быть, никогда из неё не выходила.