Алгоритм

Корпоратив закончился далеко за полночь. Ещё в такси Лидия чувствовала, как вязкая усталость растекается по телу, думая о том, что уснет сразу же, как только коснется простыни. Однако от сна ее вновь отвлекали мысли. В голове продолжал крутиться сегодняшний вечер — калейдоскоп лиц, голосов, случайных взглядов, которые теперь складывались в картину, не желающую обретать чёткость. Ворон. Его голос, его спокойствие и уверенность во всем, что он делает. Как он стоял у ёлки, внимательно рассматривая ее ветви и стеклянные шары, и говорил о своих принципах. Какое отношение он имеет к тому, что происходит сейчас в университете? Если он инвестор — почему тогда Авралев искал других спонсоров? Или Ворон лишь наблюдатель, который ждёт своего часа? Авралев с его театральной улыбкой и «новыми друзьями» так же не выходил из головы. Впрочем, как и Роберт, который смотрел так, словно между ними ничего не было. Словно тех нескольких недель, а потом того разговора, не случилось вовсе. Все герои сегодняшнего вечера продолжали преследовать ее в мыслях, окутывая разум вопросами, пока остающимися без ответов. И Джокер. Его отсутствие, которое ощущалось почти физически — как пустота, как тот самый порез, который она пыталась игнорировать три недели, но так и не смогла. В шуме зала, в блеске люстр, в переливах шампанского она ловила себя на том, что ищет его среди гостей, хотя прекрасно знала — его там не было. Лидия встала с кровати и включила настольную лампу. Комната погрузилась в уютный теплый полумрак. Девушка достала свой темно-синий блокнот из сумки, открыв на странице со схемой. На бумаге картина должна проясниться. Хаотичные мысли на листах наконец обретут упорядоченность. Авралев, стрелка от которого вела к спонсорам, ледовый клуб, неизвестный инвестор. Приличная сумма. Стрелки висели в воздухе, не замыкаясь в круг. Теперь к списку добавился Ворон — или он и есть тот самый загадочный инвестор, о котором говорила Карина? Или их несколько? И какое отношение всё это имеет к университету, в котором она работает и который, как ей казалось, она знала досконально? А какое отношение это имеет к её жизни? — последний вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Лидия провела пальцем по гладкой поверхности блокнота, чувствуя под подушечкой прохладную бумагу. Похоже, ещё не одна такая ситуация пробудит её профессиональный интерес, сколько бы она ни убеждала себя в обратном. Три недели тишины, три недели обещаний себе «не лезть» — и вот она снова здесь, с блокнотом в руках, выстраивает схемы и ищет связи там, где другие видят только хаос. Девушка подписала Ворона в схему. Ректор Авралев С.А —————> Спонсоры: 1. Директор ледового клуба «Айсберг» — Борис Борисович 2. неизвестный инвестор — Ворон? *приличная сумма Она откинулась на спинку стула, вглядываясь в написанное. Схема выглядела логично, но в этой логике был изъян: если Ворон — инвестор, зачем ему связываться с университетом? У него и так, говорят, полгорода. Лидия задумалась, покусывая колпачок ручки. А что, если он не единственный? Если есть другие — те, кого Авралев не афиширует, те, кто прячется за спиной ректора и дёргает за ниточки? Она отложила ручку и потянулась к ноутбуку, открыла поисковую строку. Пальцы забегали по клавишам. «Воронов Вениамин Сергеевич», — напечатала она, и строка поиска выдала несколько ссылок. Новости, деловые порталы, несколько заметок в криминальной хронике. Ничего лишнего, ничего скандального. Идеально вычищенная биография успешного предпринимателя. Хотя все знали его как авторитета, который завоевал власть ещё в девяностых, но об этом не было никакой информации. Лишь: Вениамин Сергеевич Воронов — петербургский бизнесмен, владелец, совладелец, спонсор, инвестор… Она пролистывала страницу за страницей, и чем дальше, тем масштабнее становилась картина. Ему и правда принадлежало полгорода. Она исписала уже всю страницу в блокноте, записывая в каждой клетке все его активы. Торговый центр на Выборгском шоссе — под крышей Воронова. Сеть частных клиник на Охте — финансируется фондами, которые курирует Воронов. Несколько строительных компаний, выигравших тендеры на застройку спальных районов? Можно угадать с первого раза. Даже маленькая кофейня на первом этаже его же особняка — и та работала на его территории, дышала его воздухом. Она открыла новую вкладку, набрала запрос. Рестораны. Два ресторана в центре, один на Васильевском — элитные заведения с трёхзначными чеками. Несколько АЗС на выездах из города. Доля в логистической компании, которая возит грузы из порта. Что ещё в Петербурге под Вороновым? — записала Лидия в конце страницы под знаком вопроса. Вместо прояснения вопросов стало только больше. За окном бесшумно падал снег, и в свете уличного фонаря его хлопья казались осколками того самого ёлочного шара, в котором она видела своё искажённое отражение, где правильные линии превращаются в причудливые петли, ровно как и правда закручивается с обманом и двуличностью. Блокнот остался лежать на столе открытым. Лидия выключила лампу, комната погрузилась в темноту. *** Следующие несколько дней прошли в привычной рутине. Лекции, факультативы, проверка курсовых, бесконечные деканатские совещания, на которых Авралев продолжал вещать о «больших планах» и «новых горизонтах». Лидия слушала его речи, фиксируя в блокноте отдельные фразы. Корпоратив, как ни странно, дал результаты: преподаватели стали активнее обсуждать грядущие изменения, кто-то с надеждой, кто-то — с тревогой. Говорили, что Авралев готовит программу реорганизации, что будут новые кафедры, преподаватели, ставки и направления. И, конечно, новое финансирование. Несомненно, близились и увольнения со всеми новшествами; все это понимали. От этого было неспокойно. В пятницу, после последней пары, кафедра математики быстро опустела, как и университет. Лидия задержалась, чтобы проверить несколько студенческих работ, а Артём пришёл помочь с настройкой оборудования для онлайн-лекций. Закончив с делами, они сели за стол у окна, за которым разыгралась настоящая декабрьская метель. Снег валил сплошной стеной, сквозь которую едва угадывались силуэты деревьев и далёких фонарей. Временами порывы становились особенно сильными, и тогда стёкла дребезжали, а в кабинете становилось ещё тише, словно природа пыталась заглушить собой все мысли и сомнения. Холод из-за всех сил пытался пробиться сквозь старые рамы. Но здесь, внутри, было тепло и уютно — особенно рядом с чугунной батареей, которая мерно гудела, отгоняя зимнюю стужу. На столе стояла старая советская шахматная доска — потёртые чёрно-белые клетки, фигуры с облупившейся краской, которые помнили не одну партию. Наследие прежних времён, когда преподаватели задерживались после работы, проводя время за интеллектуальными поединками и пили горячий чай из гранёных стаканов. Доска была уставлена неровно: пешки чуть клонились вперёд, белый король потерял свой крест. Но в этом старом, потрёпанном дереве чувствовалась история — десятки сыгранных партий, сотни продуманных ходов, чьи-то победы и поражения, давно забытые теми, кто их пережил. Лидия провела пальцем по краю доски, ощутив подушечкой мелкие царапины и неровности, и на мгновение ей показалось, что доска не просто хранит память, а продолжает чью-то давно начатую партию. Где-то там, за метелью, тоже шла игра — более опасная, с живыми фигурами и настоящими ставками. И она, сама того не желая, уже сделала ход. — Ты ходишь, — сказал Артём, пододвигая к ней белую пешку. Лидия сделала ход — е2-е4. Артём ответил симметрично, и партия начала разворачиваться. Тепло и уют кафедры заставляли расслабиться. Только щелчки деревянных фигур нарушали спокойствие. — Ты слышала про гранты? — спросил Артём, задумчиво рассматривая позицию. — Авралев обещает открыть несколько программ для молодых учёных. Деньги серьёзные. — Откуда? — Лидия не скрывала скептицизма. Она передвинула коня, открывая линии. — Говорят, спонсоры. Те самые, с корпоратива. Лидия промолчала. Она слишком хорошо знала, что за «помощью» часто скрываются интересы, о которых не говорят вслух. За последнее время она смогла в этом убедиться И после разговора с Вороном это только подтвердилось. Такие большие люди, как он, не помогают просто так. Все происходящее лихо закручено вокруг них, словно нарастающий торнадо, вовлекающий в себя всех на своем пути. — Авралев лично курирует распределение средств. — добавил Артем. — Наверняка планирует ещё несколько нововведений. — кивнула Лидия. — Это верно. — согласился Артем. Она взяла коня и неожиданно для себя — возможно, отвлечённая мыслями — поставила его под удар. Артём удивлённо поднял бровь. — Ты уверена? — Не уверена, — честно призналась Лидия. — Но иногда приходится жертвовать. Артём забрал фигуру, и Лидия задумалась. Ворон. Каждое его слово, каждая пауза — всё было выверено, всё, что он говорил, имело вес. Она не могла отделаться от ощущения, что её уже вписали в чужую партию, даже не спросив, готова и согласна ли она стать фигурой на их доске. Вновь это чувство беспомощности. Доска была полной сильных фигур, а она не могла сделать ход, потому что не понимала правил этой игры. Ворон, очевидно, был в ней чёрным ферзём — самым опасным и влиятельным. Именно он способен двигаться в любом направлении и сметать все лишние фигуры на своём пути. Он не делает лишних движений, как и не тратит силы зря. Каждый его шаг просчитан, каждая жертва оправдана. Джокеру подошла бы роль чёрного офицера — тот, кто резко наступает по диагонали, неожиданно появляясь там, где его не ждут. Он может сделать лишь один шаг вперед или назад, ровно как и пересечь всю доску из одного края в другой. Он расследует преступления, но с другой стороны. Он — защита и нападение одновременно; верный исполнитель воли ферзя, но при этом сохраняющий остроту и напор, находящиеся в его собственности и власти. Авралев. Насколько он значимая фигура в этой партии? Пока неясно. Возможно, он всего лишь пешка, которую чёрные продвигают вперёд, чтобы открыть линии для атаки. — Лид, ты где? — голос Артёма вернул её к реальности. — Твой король под боем. Шах. Она посмотрела на доску и усмехнулась. Действительно, она увлеклась размышлениями и пропустила очевидный удар. Она снова задумалась, уставившись на доску. Ход пришел в голову сразу. Ладьей она съела наступающего коня Артема, обезопасив тем самым своего короля. Она посмотрела на пустеющую с каждым ходом доску, и в голове сама собой сложилась метафора. Лидия задержала взгляд на ладье. Белая ладья. Именно ей она может быть в этой партии. Прямая, честная, двигающаяся только вперёд, назад или по сторонам — без хитрых диагоналей, без обходных путей. Она не умеет притворяться, не умеет нападать исподтишка. Её сила — в открытости и упорстве. Но её слабость — в предсказуемости. И сейчас, глядя на полупустые клетки, Лидия понимала: белые фигуры пока даже не знают, что партия началась. А чёрные уже сделали первый ход. С ними тягаться будет сложно, потому что они играют не по правилам. Артём сделал ход — неторопливо, почти небрежно. Его чёрный офицер скользнул по диагонали, бесшумно, но уверенно, и остановился на клетке, которую только что заняла её белая ладья. Фигуры глухо стукнулись о друг друга, издав характерный стук дерева о дерево, отчего Лидии стало не по себе, будто этот щелчок отозвался где-то внутри. Черный офицер забрал белую ладью. Просто, чисто, без лишних движений. Как в той игре, которую она уже начала проигрывать. Артём даже бровью не повёл, просто убрал её фигуру с доски и поднял глаза. Лидия смотрела, как деревянная ладья исчезает в его ладони, и вдруг поймала себя на странной мысли. Все как в жизни. Она окинула взглядом верную фигуру в руке Артема ещё раз, отчетливо представив другой профиль — острый и холодный. По-особенному знакомый. Вспомнилось как тогда Джокер смотрел на неё своими ледяными глазами, а она чувствовала, что её прямая, честная фигура уже не принадлежит себе. Офицер действительно наступает резко и неожиданно, переворачивая жизнь с ног на голову. Он появляется, когда не ждёшь, без приглашения и разрешения, молча забирая свое. И оставляет после себя не холод, как следовало бы ожидать, а странное, почти обжигающее тепло, от которого трудно дышать. Оно разливается где-то внутри и не отпускает даже спустя недели разлуки и молчания. И почему-то совсем не хочется от него убегать. — Хороший ход, — признала она. — Случайность, — попытался подбодрить Артём. — Офицер просто оказался на нужной диагонали. Лидия мягко улыбнулась, приняв поражение. Только провела пальцем по гладкой поверхности поверженной фигуры, чувствуя, как холод дерева проникает в кожу. И подумала: может быть, и в жизни эти встречи на диагоналях — не случайность? Может, кто-то невидимый уже расставил фигуры и ждёт, когда ладья сделает шаг в пропасть. — Сдаюсь, — мягко сказала она, опрокидывая своего короля. — Сегодня не мой день. — Извини, на самом деле, давно хотел тебя обыграть, — неловко улыбнулся Артём, собирая фигуры. — Но это все из-за твоей невнимательности. Ты слишком много думаешь. О чём? — Обо всем, — уклончиво ответила Лидия. — О том, кто на какой клетке стоит. Она провела пальцами по холодной поверхности стола, представляя клетки, фигуры, напряжение перед битвой. Интересно, кем её видят они? Ворон — пешкой, которую можно продвинуть в ферзи? Или всего лишь заслоном, временной преградой на пути к чему-то большему? А Джокер? Она не знала. И от этого незнания становилось одновременно страшно и почему-то любопытно. Артём хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул, принимая её ответ как данность. Лидия задержала взгляд на пустой доску. Снежинки бились в стекло, и ей казалось, что за окном не просто метель, а та самая партия, где все ходы уже сделаны, а она даже не успела заметить, как потеряла свою главную фигуру. *** В отделе полиции Охтинского района утро понедельника началось с привычной суеты. За окнами кабинета всё ещё кружился снег, но метель немного поутихла, мороз оставил ледяные разводы на стёклах. В помещении пахло остывшим кофе, перекисью водорода из медицинского кабинета и старыми бумагами. Тельцов, как всегда невыспавшийся, пил остывший кофе, плеснув в него для бодрости немного коньяка из фляжки, спрятанной в сейфе за картиной с зимним пейзажем. Участковый листал стопку свежих заявлений. Лицо его становилось всё удивленнее с каждым прочитанным листом. Листы бумаги шуршали в его пальцах, а на некоторых ещё не успели высохнуть чернила подписей. — Ну нет, вы только посмотрите на это! — воскликнул он, стукнув ладонью по столу так, что кружка подпрыгнула. — Опять эти интернет-мошенники! Коробицын, вошедший в кабинет секундой ранее, нахмурился. Он снял пальто, повесил его на вешалку у двери и медленно подошёл к столу Тельцова. Майор выглядел уставшим — но не той привычной усталостью от бессонных дежурств и бумажной работы, которая давно стала его вечным спутником. Он был напряжён не из-за отчётов, не из-за начальства, которое требовало раскрыть новые дела. А из-за дочери. В последнее время Коробицын стал чаще ей звонить. Раньше он ограничивался короткими сообщениями: «Как дела?», «Не задерживайся». Теперь же он набирал её номер сам — иногда дважды в день, под любым предлогом. Спросить про погоду, про лекции, про то, что она ела на обед. Лидия сначала удивлялась, потом начала мягко подшучивать: «Пап, ты чего, скучаешь?». Он не признавался, что скучает — и боится. Он не мог допустить, чтобы она снова ввязалась в историю, из которой он уже не сможет её вытащить. Ровно как и не мог допустить, чтобы она вновь связалась с Джокером. Коробицын не раз ловил себя на мысли, что проверяет её: заезжал неожиданно, спрашивал, с кем она проводит вечера. Возвращаясь после смены, иногда специально делал крюк, чтобы подняться в её квартиру, проверить, всё ли в порядке. Привозил продукты, закрутки от матери, какие-то мелочи. Лидия уже перестала спрашивать, зачем, — просто открывала дверь, убирала пакеты в холодильник и наливала ему чай. Каждый раз, уезжая от её дома и не заметив черного гелика во дворе, он выдыхал с облегчением. Родители так же начали чаще звать её домой на ужин. Раньше они собирались втроём по праздникам или когда возникал повод. Теперь же старались приглашать ее почти каждые выходные. Мать обрадовалась — дочь стала бывать у них чаще, чем за последние несколько лет. За столом они говорили о пустяках: о новых студентах, о ремонте в ванной, о планах на лето. По-семейному. По-домашнему. Коробицын ловил себя на мысли, что это напоминает ему то время, когда он только начал встречаться с матерью Лидии — тёплые вечера, долгие разговоры, ощущение, что ты нужен и важен. И сейчас, сидя напротив жены и дочери, он чувствовал, что возвращается к тому самому — к простому семейному счастью. И он делал всё, чтобы это счастье удержать. Майор взял протянутую стопку заявлений и начал внимательно просматривать каждый лист. — И не просто мошенники — почерк тот же, но будто кто-то взял старую схему и переписал её на новый лад. — доложил Окунев. — Словно взяли нашу старую головоломку и добавили в неё десяток новых слоёв. — Да вот, — Тельцов ткнул пальцем в верхний лист. — Трое только за сегодня. Всех пришлось опросить. Приперлись с утра пораньше, я даже позавтракать не успел… Участковый устало вздохнул, потёр переносицу и сделал большой глоток своего сомнительного напитка. — То я и смотрю, что ты такой уставший... — усмехнулся Коробицын. Тельцову пришлось поработать на совесть. — У всех списали суммы — пока от пятидесяти до двухсот тысяч. — продолжил Окунев. — Не пять миллионов, конечно, как у Климентьевой месяц назад, но схема похожа на ту, что была в конце ноября. Коробицын молча кивнул. Он узнавал детали: те же ссылки, те же переводы от мелких до крупных сумм, но теперь, он не мог избавиться от ощущения, что преступники вот-вот планировали расширяться. — Пока трое. Может, это только начало. — проговорил Тельцов. Слова участкового прозвучали в голове майора ещё раз, словно озвучив его собственные мысли и предположения. — Нам скоро не хватит ни бумаги, ни нервов на них. — проворчал участковый, сделал большой глоток кофе и поморщился. Коробицын положил заявления на стол и прошёлся по кабинету. Он остановился у окна, глядя на заснеженную улицу, и задумался. В голове прокручивались три схемы, которые они уже видели за последние месяцы. «Нет, — убеждал себя майор. — Лидия больше в это не ввязывается. Мы справимся сами». Но в глубине души он понимал, что без её знаний им придется непросто обойтись. Схема становилась все сложнее. Слишком профессиональной. К вечеру в кабинете собрались оперативники. Скворцов и Окунев получили задание проверить счета пострадавших и отследить переводы вместе с компьютерным отделом. Скворцов принёс свежие распечатки, Окунев разложил на столе фотографии с камер наблюдения и принес ноутбук с предварительным анализом кода вредоносной ссылки. — Товарищ майор, — обратился Окунев, — я тут проверил. Суммы списываются не сразу, а мелкими траншами, по пять-десять тысяч, в разное время суток и даже в разных часовых поясах, чтобы человек не заметил. А потом раз — и всё. Остаётся ноль. Тот же принцип, что и в прошлый раз, только доведён до ума. И следы они заметают так, что наши программисты головы сломали. Коробицын, хоть и отказывался от мысли привлечь дочь, не мог не признать: схема действительно напоминала ту, старую, но была сложнее, изощрённее. Кто-то явно учился на чужих ошибках. Или же на своих же собственных. — Значит, кто-то из тех, кто был в курсе прошлого дела, — задумчиво произнёс Коробицын. — Или кто-то, кто имел доступ к материалам месяц назад. — Те, кто тогда ушёл в тень, — добавил Скворцов. — Мелкие сошки, распространители, хакеры-одиночки. — Продолжайте проверку, — сказал майор, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Особое внимание уделите переводам на подставные счета. И держите меня в курсе круглосуточно. — Есть, — ответили оперативники в унисон. Когда они разошлись, Коробицын ещё долго сидел за столом, глядя на заснеженное окно. В голове крутилась одна и та же мысль: преступники вернулись. И на этот раз они стали умнее. А значит, и противостоять им будет сложнее. Особенно если кто-то из своих помогает им оставаться в тени. *** Следующее утро в центре Охты выдалось особенно снежным. Тихая улица, затерявшаяся среди исторических зданий с лепниной и коваными балконами, полностью заметалась снегом. Крупные хлопья падали неторопливо, но без остановки — уже несколько часов подряд, засыпая мостовую, тротуары и крыши. Сугробы у подъездов доходили до колен, дворники ещё не успели расчистить проходы, и только редкие следы прохожих нарушали девственную белизну. В свете утреннего солнца, которое с трудом пробивалось сквозь тяжёлые снеговые тучи, снег искрился мелкими алмазными крошками, а воздух был таким прозрачным и морозным, что каждый вдох обжигал лёгкие. Старый трёхэтажный особняк конца XIX века, укрытый снежной шапкой, казался ещё более величественным и неприступным. Его фасад, выкрашенный в спокойный бежевый цвет, и высокие арочные окна смотрели на заснеженную улицу холодно и строго, словно проверяя каждого прохожего. Здание было поделено на несколько владений. Слева от парадного входа располагалась маленькая кофейня с заиндевевшими витринами, откуда утром тянуло свежесваренным эспрессо и корицей. Справа — антикварный магазин: его тёмная дверь, обитая потёртой кожей, и узкое окно, за которым угадывались старинные подсвечники и фарфор, привлекали ценителей старины. На третьем этаже, за массивными дверями, сохранившими лепнину ещё с дореволюционных времён, находился офис Воронова. А в цокольном этаже, под самой землёй, пряталась небольшая художественная мастерская, где реставрировали картины. Прохожие не обращали внимания на неприметную дверь между соседними антикварным и кофейней — обычный вход в здание, которое могло бы принадлежать какому-нибудь рядовому офису. Ни одна вывеска не выдавала присутствия Ворона здесь — только домофон с потёртой кнопкой и камера, спрятанная в кованом фонаре у входа. Внутри, за стенами старого особняка, сочетались вековая история и современная безопасность: высокие потолки с розетками, паркет из ценных пород дерева и незаметные датчики движения по углам. Дома Ворон принимал тех, кому доверял. Здесь же — по деловому, тех, кому хотел что-то внушить. И снег за окнами словно подчёркивал эту холодную, отстранённую атмосферу: снаружи — белая тишина и покой, внутри — стальные нервы и тени прошлого. Всё здесь дышало холодной эффективностью и скрытой силой. Ничего лишнего, ничего пафосного — только то, что необходимо для работы. Ворон не любил показной роскоши. Ему нужен был контроль, а не декорации. Джокер и Шрам сидели напротив Ворона за длинным столом из темного дерева. Ворон просматривал отчёт на планшете, водя пальцем по экрану со спокойствием, которое, как знали его подчинённые, скрывало железную хватку. — У кого ещё? — спросил Ворон, не поднимая глаз. — У твоего давнего знакомого, Аркадия Борисовича, — ответил Джокер. — С карты списали почти миллион. — Он в шоке, говорит, что ничего не переводил, ни на какие ссылки не нажимал, вообще в интернете редко бывает. — продолжил Шрам. — Но деньги ушли. — Аркадий — человек осторожный, — Ворон отложил планшет и взял резную ручку из чёрного дерева с гравировкой, покручивая её в пальцах. На гладкой поверхности тускло поблёскивала выгравированная фамилия — «Воронов». Аркадий подарил эту ручку ещё лет двадцать назад, когда они открывали первый совместный бизнес — небольшую сеть магазинов техники. Аркадий вручил подарок со словами: «Чтобы подписи приносили удачу». Ворон уже давно не пользовался ею — чернила закончились еще в нулевых. Однако он дорожил ей, наверное, скорее как памятью о временах, когда доверял людям легче. Годы, власть и предательства сделали своё дело — теперь Ворон редко подпускал кого-то близко, редко позволял себе расслабиться. Однако этот давний друг стоил оказанного доверия. Аркадий был из того немногого, что осталось от прежней жизни. С ним не нужно было играть роли, не нужно было держать камень за пазухой. Сжимая ручку в пальцах, Ворон чувствовал холод дерева и тепло старой привязанности, которая не остыла за годы. Мало кто оставался своим в текущее время. А значит, тот, кто посмел его обокрасть, ответит перед обоими. Миллион, списанный со счёта Аркадия, стал не просто кражей — это был удар по старому другу, а значит, и по нему самому. — Если его обвели вокруг пальца, значит, схема серьёзная. — заключил Ворон, отложив ручку на стол. Мужчина поднялся, подошёл к высокому окну, выходящему во внутренний двор. За стеклом всё ещё кружился редкий снег — мелкий, колючий, похожий на ледяную пыль. Двор был пуст, только покрытые инеем тополя застыли неподвижно. Ворон молчал несколько секунд, размышляя. В кабинете стало так тихо, что слышалось, как потрескивают угли в камине. — Что там с тем клубом? — небрежно спросил Ворон, хотя его действительно интересовала судьба места и даже парней, которые оказались ввязаны во всю эту историю. Отчего-то ему запомнилась эта смесь глупости и отчаяния; попытка выплыть, когда холодное течение уже утягивало на дно. Клуб «Ненависть» давно превратился в символ подобных ошибок. — Его выкупили, — сказал Шрам. — Хотят переделать его в закрытый частный клуб, для своих. Вип-обслуживание и все такое. — добавил Джокер. Ворон медленно кивнул. Цифровые атаки на счета, новый владелец клуба. Всё это сплеталось в тугой узел, который требовалось распутать. — Вип-обслуживание? — переспросил он. — Наркота или притон? — Вряд ли. По слухам, ничего интересного, кроме огромных бабок и четырехзначных ценников. — усмехнулся Джокер. — Держите его на карандаше. — ответил Ворон. — На Соболева завели уголовное дело. — довольно произнес Джокер. В его голосе звучало не только профессиональное удовлетворение от того, что справедливость наконец восторжествовала, но и острое, почти азартное чувство выигрыша — словно он сам только что поставил на кон всё и сорвал банк. Это была победа не системы — их общая, где каждый исполнил свою роль: Лидия, Шрам, Ворон, даже те пацанов, что едва не утонули в этой истории. Джокер редко позволял себе открытую гордость, но сейчас, когда имя Соболева замелькало в сводках, а его подпись под сфальсифицированными отчётами легла на стол следователя, он не сдержал лёгкой, почти хищной улыбки. Враг повержен — и это стоило той цены, что они заплатили. — Хорошо поработали, — кивнул Ворон с одобрением, и в его голосе прозвучала та редкая теплота, которой он удостаивал только самые важные победы. Джокер спокойно кивнул. Однако внутри что-то приятно кольнуло — одобрение Ворона значило для него больше, чем любые слова благодарности от кого бы то ни было. Он привык действовать, не ожидая наград, но сейчас, услышав эту короткую фразу, на секунду позволил себе почти мальчишескую гордость. Впрочем, длилась она недолго — уже через мгновение его лицо вновь стало непроницаемым, но лёгкий огонёк в глазах выдавал: похвала достигла цели. — А пацаны те как? — неожиданно спросил Ворон. — Отделались условкой. — ответил Шрам. — ответил Шрам, и его тон был ровным, почти будничным, будто речь шла о погоде. — Повезло им. Не всем так везет. — многозначительно произнес он, задержав взгляд на пламени камина чуть дольше обычного. Шрам понимающе кивнул. Он знал: Ворон не прощает тех, кто торгует смертью. Но эти двое — не торговцы. Дураки, которых вписали в опасную игру. Ворон вновь взял в руки планшет, и на экране мелькнули графики, цифры, отчёты. Но пальцы сами пролистали страницу дальше — туда, где под лентой новостей мигали тревожные заголовки. «Район Охты захлестнула волна киберпреступности», — прочитал вслух он, и взгляд зацепился за строчки ниже: «Мошенники нового поколения, прикрываясь анонимностью сети, методично обчищают счета, взламывают базы данных и шантажируют людей, оставляя за собой лишь цифровые следы. Полиция сбивается с ног, но преступники всегда на шаг впереди». Ворон отложил планшет и невесело усмехнулся. Значит, не только у Аркадия украли — мутная волна поднималась со всех сторон. За стеклом кружился снег, такой же, как в тот вечер на корпоративе в «Астории». Ворон смотрел на падающие хлопья несколько секунд, затем повернулся к Джокеру. — Я видел Лидию на мероприятии в выходные. Ворон обернулся. Его голубые глаза — такие же, как у Джокера, но старше, мудрее и опаснее — встретились с глазами приёмного сына. На секунду в кабинете повисла тишина, в которой можно было услышать, как снежинки бьются о стекло. Джокер напрягся. Его плечи едва заметно поднялись, а пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть сжались. Шрам бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. — И что она? — небрежно спросил он. — Пока молчит. Но ее помощь нам понадобится. — Ворон перешёл к делу, и его тон стал жёстче, почти приказным. — Будь поубедительнее. Эти цифровые атаки — по её части. — Понял, — коротко ответил Джокер. Вид его стал отстранённым — словно он уже ушёл в себя, прокручивая в голове предстоящий разговор. Но в этой отстранённости не было ни тени сомнения или нежелания. Сказано — значит сделано. Джокер кивнул, и этот кивок был ровно таким, какого ждал Ворон: сухой, чёткий, без малейшего колебания. Беспрекословная готовность читалась в каждом напряжённом мускуле его спины, в неподвижном лице, в глазах, которые смотрели сквозь собеседника, уже просчитывая шаги. — Жду новостей, — уверенно произнёс Ворон, усмехнувшись — уголками губ, беззвучно. В этой усмешке было что-то, что Джокер успел перенять: та же насмешливая уверенность, то же знание человеческой природы. — Такие, как она, не умеют оставаться в стороне, когда видят несправедливость. Это у неё от отца. Коробицын такой же борец за справедливость. Ворон разблокировал планшет, нашёл фотографии, сделанные фотографом на корпоративе. Повернул экран к Джокеру. На одном снимке Лидия стояла у ёлки в холле «Астории» — в тёмно-синем мерцающем платье. Длинные русые рассыпались по плечам, очки чуть сползли на нос, а губы тронула едва заметная улыбка. Джокер задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. Красивая. Даже когда просто стоит и смотрит в объектив, даже когда не замечает камеры, не зная, что за ней наблюдают. На следующей фотографии она разговаривала с Робертом — тем самым заведующим кафедрой, с которым они столкнулись в университете. Джокер сразу узнал его: темный костюм, русые волосы, карие глаза и прямоугольные очки. Рассматривая, как Лидия стоит с бокалом шампанского в руке и о чем-то разговаривает с этим улыбающимся Робертом, Джокер на секунду невольно задумался. Было у неё с ним что-то? Или, может, начиналось сейчас? Ворон пролистал дальше. На других снимках вновь показалась ёлка в холле «Астории» — высокая, усыпанная синими и серебряными шарами, в мерцании гирлянд. Рядом с ней стояло несколько человек из администрации: строгие костюмы, натянутые улыбки, официальные позы. Джокер, привыкший замечать детали и читать людей по едва уловимым жестам, сразу выделил одного из мужчин. Тот не просто присутствовал — он доминировал. Дорогой костюм сидел безупречно, уверенная поза выдавала человека, привыкшего властвовать, а улыбка во весь рот казалась слишком яркой, почти театральной — словно он знал нечто, о чём остальные даже не догадывались. — А это что за тип? — спросил Джокер, кивнув на него. — Сияет больше всех. — Новый ректор, Авралев. — ответил Воронов. — У него есть связи, о которых он молчит. И спонсоры, которых он не называет. Я — один из них, но далеко не единственный. Джокер вгляделся в лицо мужчины на экране, пытаясь запомнить каждую черту: разрез глаз, линию скул, то, как он держит голову. Он знал, что однажды этот образ может пригодиться. — Присмотрите за ним. — дал ещё одно задание Ворон. — Тем больше причин с встретиться с Лидией. Она работает в этом универе, должна что-то знать. И чем быстрее, тем лучше. Он перелистнул ещё несколько фотографий, потом закрыл планшет. — Ступайте, — бросил он, отпуская их. Джокер кивнул, поднялся. Шрам — следом. У двери Джокер задержался на секунду, обернулся. — Она согласится, — сказал он, и в его голосе прозвучала уверенность, которую он не до конца чувствовал. — Я сделаю так, чтобы согласилась. Ворон не ответил. Он снова смотрел в окно, где кружился снег, и лишь усмехнулся краем губ. Ворон махнул рукой, отпуская их. Когда дверь за Джокером и Шрамом закрылась, Ворон вновь засмотрелся на пламя в камине. Красноватые отблески плясали на его лице, высвечивая глубокие морщины и холодную решимость в глазах. — Игра начинается, — тихо произнёс он в пустоту кабинета.