Не миром единым

Я лишь легкой тенью вею, Ты лишь тень ведешь назад Валерий Брюсов «Орфей и Эвридика»

Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом Бытие, глава 19, стих 26

Достоевский, по-птичьи наклонив голову, наблюдал, как Карма пытался сложить зонтик дрожащими от холода руками. — Я считаю, что это было лишним. Не нужно себя утруждать, — голос Федора звучал глухо, сливаясь со стаккато быстро падающих капель первого летнего дождя. Но для Кармы он прозвучал как удар грома. «‎Пожалуйста, заткнись!» —взмолился он про себя, когда металлическая клёпка снова выскользнула из мокрых пальцев. — Вам нельзя промокать, — отрывисто бросил он, — иначе непременно заболеете. Капельки сбегавшей с волос воды оставляли следы на плечах и воротнике бежевого пальто. С одной стороны — там, где мокрые волосы мазали по ткани, — осталось мокрое пятно. Карма сглотнул. С ним точно было что-то не в порядке, если он обращает внимание на такие вещи. — Почему ты никогда не смотришь мне в глаза, когда говоришь? — Достоевский поймал ускользающий пластиковый зацеп, и совместным усилием им удалось сложить купол. Карма стоял, затаив дыхание, и не мог перестать смотреть на тонкие кисти рук в черных перчатках, лежащие поверх его собственных пальцев. В горле внезапно стало сухо и сами собой вспыхнули воспоминания о их первом знакомстве: Достоевский мог одним прикосновением убить, а всего парой фраз заставить усомниться в реальности. Эйс, профессиональный игрок, проиграл ему ещё до начала игры. И именно этому человеку Карма заваривает чай в термосе, носит его пальто в химчистку и заполняет за него отчёты. «Я его послушная зверюшка, продолжающая носить ошейник, но не способная поднять на хозяина глаза», — с горечью подумал Карма, но вслух лишь ровно ответил: — Вовсе не в вас дело, Достоевский-сан. Мне сложно освоиться после возвращения, — «к жизни» так и просилось на язык, но Карма проглотил, показавшее неуместным уточнением, — в Йокогаму. — Кажется, твой господин Эйс не очень любил, когда кто-то осмеливался поднимать перед ним голову. Согретые пальцы быстро ощутили холод, стоило Достоевскому выпустить его руки из своих. Карма не знал что ответить. Виной тому были страх или что-то другое, что таилось за ним — он не мог определить. Это переживание жило за тонкой гранью, через которую было страшно заглядывать. Они больше ни словом не обменялись, пока шли по тускло освещённому коридору второго этажа. Карма всю дорогу искоса поглядывал на Достоевского, будто бы надеясь уловить хотя бы тень эмоций после их разговора. Федор выглядел как всегда умиротворенным и неторопливым, идя к двери своей комнаты, и это раздражало. Резким движением Карма загнал ключ в замок. Какое-то время нервно дергал его туда-сюда, но он никак не поддавался и заедал. — Да сколько можно, — прошипел он тихо, — давай, чертова хреновина… — Хорошего вечера, Карма-кун, — всецело сосредоточенного на борьбе с замком Карму, прощание Достоевского застало врасплох. — Ты сейчас пытаешься закрыть дверь, а не открыть её. Утром, торопясь, ты провернул замок на два оборота, вместо нужных трех. На данный момент ты проворачиваешь ключ не в ту сторону и недоумеваешь, в чем дело. Все хорошо. Просто сделай три оборота налево. Сегодня утром, перед уходом, Чуя обвинил Достоевского в любви к изысканному трепу. Может быть, это было справедливо, но только этот голос имел над ним необъяснимую власть. «‎Он мог бы читать мне поваренную книгу или медицинский справочник, и я бы слушал его весь день», — думал Карма, разуваясь.

***

Комната Достоевского была по-своему причудливой и носила сильный отпечаток характера её владельца. Наверное, побывав здесь, гость бы мог сделать некоторые выводы о хозяине, но тот никого сюда не приглашал. Да и не было здесь ни для кого, кроме него и книг, места. Помимо кресла-качалки у окна, значительную часть пространства съедал стоявший вдоль левой стены книжный шкаф из цельного дерева и прилегавший к ним компьютерный стол с двумя мониторами. У противоположной стены сиротливо жалась небольшая кухонька. Войдя, Достоевский прошёл мимо плотно заставленных книгами полок, и как и был — в мокрой уличной одежде — опустился в кресло. Застывшим взглядом он смотрел в одну ему известную точку за окном, не ощущая пронизывающего насквозь холода. Стоило ему перешагнуть порог, как он вновь вернулся мысленно к той аварии. На обратном пути из агентства они с Кармой стали свидетелями жуткого столкновения нескольких машин. Плохая видимость из-за дождя и высокая скорость сделали свое дело: невероятной величины сила смяла их, как бумажные листки. Прежде чем уйти, они какое-то время постояли там, наблюдая, как суетились вокруг медики и полицейские. До встречи с Николаем Гоголем Федор наивно полагал, что его одиночество — это его символ избранности, показывающий, что место на равных с ним нет и быть не может. Только подобный ему гений при определенных обстоятельствах, а для остальных там нет места. И при первой же попытке сближения, Достоевский на это указал Гоголю. Тот притащил целую корзину сладостей, украшенную розовым бантом. Достоевскому особенно хорошо запомнилась нелепая бледно-голубая мышь, сидящая среди шоколадных яиц и разноцветной бумаги. Она венчала собой это безвкусие по периметру, утыканное леденцами всех цветов и форм. И всё это стояло на его рабочем столе, блестя упаковкой под ровным светом мониторов. — Я не нуждаюсь в подарках и поощрениях, — сказал он, одним взмахом руки отправив корзину на пол. — Лучший способ выразить свое уважение — качественная и выполненная в срок работа. Больше мне ничего не нужно. Николай не расстроился и не обиделся. Просто сунул в рот леденец в форме сердечка и развел руками: — Из всего, что ты мне сказал, Федор, я понял только то, что ты не любишь сладкое. Ничего страшного. В следующий раз я подготовлю нечто особенное. Вся жизнь Николая походила на фейерверк: короткая яркая вспышка и осыпавшийся вниз порох. Семь лет назад Достоевский бы никогда не подумал, что будет не искать пути по уничтожению одаренных, а присоединится к ним. Подобная идея для лидера «Крыс мертвого дома» была вопиющей, и порядком бы его тогда насмешила. Гоголь, будучи одаренным невероятной способностью, хотел умереть, и Достоевского это устраивало. Николай, в свою очередь, прибывал в каком-то блаженном восторге от их знакомства. После неудачи с леденцом он не оставлял попыток сблизиться. Никогда не отказывал, даже если просьба была совсем дикой. Он убивал и пытал, не задавая никаких вопросов. Жившую в голове у Гоголя идею, прочно сросшуюся с его чувствами к Достоевскому, он хорошо маскировал.

***

— Федя, — Гоголь вел распахнутой ладонью по обнаженной груди, продолжая двигаться в неспешном ритме, — ты бы хотел сыграть в игру? Достоевский со стоном вздохнул и откинулся на подушки, поддав сильнее бедрами. Гоголь, застонав, упал ему на грудь и, сжав до боли плечи, быстро зашептал: — Не смей отказываться, не выслушав! —Ты ещё не наигрался? — спросил он, ни на секунду не замедляя ритм. — Тебе не хватило два взорванных полицейских участка и одного выпотрошенного владельца казино? — Федя, — теплое дыхание ласкало ухо, — я хочу предложить что-то особенное. Только для нас двоих. Невесомое касание губ переросло в полноценный поцелуй. Даже в свои восемнадцать с небольшим Достоевский уже был неглуп и догадывался, что с его любовником нужно быть поосторожнее. Но всё-таки, он был достаточно молод, чтобы любить вызов и быть уверенным, что выпутается из любой опасной ситуации. Что он всегда будет на шаг впереди. Возможно, они оба были безумными, но безумие Гоголя было другого сорта. И до момента пока он не очнулся в стремительно летящей машине, Достоевский не подозревал никого. — Знаешь, ты ведь сорвал мои планы целых два раза, — маниакально улыбаясь, напряженно говорил Гоголь, пытаясь удержать контроль над машиной. — Сначала я хотел просто умереть, чтобы стать по-настоящему свободным. Это был замечательный план, но ты его испортил своим появлением. — У тебя еще есть шанс его воплотить, — сухо вымолвил Достоевский. — Нет, Федя, уже нет. Когда я понял, что наконец встретил родственную душу, то просто так покинуть этот мир я не мог. У меня появился якорь. Мне нужно было от тебя избавиться! Гоголь обвинял его, открыто и убежденно, успевая жестикулировать одной рукой, пока другой крутил руль. — Но ты разрушил и этот план! Потому что тебе нужно было попасть в эту чертову больницу с этим чертовым аппендицитом. — Ты сам вызвал врачей, — бесцветно ответил Достоевский. — Я знаю, Федя! Но сначала представил, как ты будешь корчиться на полу, а внутренности заливает гноем. И тогда-то я и понял, что в этом никакого смысла. Я больше не чувствовал восторга от свободы, — он ткнул в Достоевского пальцем. — Ты забрал у меня её и оставил один лишь только выход. — Умереть вместе. Гоголь кивнул. — Сейчас выбор за тобой, — перейдя на спокойный тон, продолжил он. — Ты можешь пристегнуться и, убив меня своей способностью, успеть повернуть руль до того, как мы столкнемся со встречной машиной. Тогда ты, возможно, выживешь. Или ты можешь не делать этого и освободиться от оков этого мира вместе со мной. Достоевский знал, что при такой скорости, летя по автостраде, он не выживет при лобовом столкновении. Даже если передняя часть автомобиля примет на себя большую часть удара и двигатель не влетит в салон, ему переломает все кости, и неважно будет ли он пристегнут или нет. Единственный шанс выжить — пристегнуться и дернуть руль водителя влево, чтобы удар пришелся по касательной, убивая только Гоголя. Оставалось понять, готов ли ему помешать сам Гоголь. Достоевский ни секунды не сомневался, что тот отреагирует мгновенно, стоит ему защелкнуть ремень. Все случилось так быстро, будто бы время само остановилось. Достоевский был уверен, что лжет самому себе. Что он не видел никакой печальной улыбки на лице Гоголя, когда он вщелкнул ремень и потянулся к его руке на руле. Что Николай сам вывернул его. Потом была больница и долгий год восстановления. Бог зачем-то спас его, и искалеченный Достоевский не мог понять почему. Он не мог никуда передвигаться без коляски. Его день начинался и заканчивался болью и вокруг не было никого, кроме призрака с тонкой длинной косой, что наблюдал за ним с лаской и сочувствием. Все время приходил во снах и утешал его. И однажды этот ангел рассказал ему о книге, способной все исправить. Достоевский в настоящем, тонувший в своих воспоминаниях, не слышал громкий стук в дверь. В конце концов незваному гостю надоело ждать, и он просто вломился внутрь.

***

Дрожь пробежала у Кармы по позвоночнику, едва он увидел Достоевского. Бледный, он напоминал ему жутковатую фарфоровую куклу размером с человека, которую кто-то усадил в кресло-качалку перед открытым окном и так и позабыл там. Не проронив ни слова, он рванул сначала в ванную, включил горячую воду и, схватив полотенце с крючка, поспешил обратно. Достоевский сидел все также неподвижно, пока Карма включал чайник и рылся в кухонных шкафчиках. Он открывал и закрывал их один за другим, раз за разом не обнаруживая там ничего, кроме пыли. — Не питаешься же ты одними словами? — позабыв свою обычную робость, рассердился Карма. В дальнем углу ему удалось найти странного вида чашку белый чайник с длинным носиком и упаковку чая. Набор показался ему странноватым и очень старым. Слегка потертый узор на них смутно напоминал цветок шиповника в окружении черных и золотых точек. Плеснув в чашку кипяток, он оставил её на столешнице, потому как ждать пока вода остынет, а уж тем более заваривать чай, не было времени. — Живо вставай, — скомандовал Карма, подойдя к Достоевскому. Тот никак не отреагировал и продолжал сидеть, словно пребывал в глубоком трансе. Тогда Карма схватил его за плечи и попытался стащить с кресла. Достоевский резко схватил его за запястья и до боли сжал. Инстинктивно ему захотелось выдернуть руки из железной схватки и броситься бежать куда подальше. Прочь из комнаты, из общежития, и тем более прочь от этого немигающего взгляда нечеловеческого цвета глаз. Достоевский не смотрел так даже на убиваемых им подручных Эйса. Карма сделал глубокий вдох, борясь с подступающей паникой. Он был уверен, что если на совладает с собой и не докричится до Достоевского, тот его убьет. Он перестал вырваться и, расслабившись, начал наклоняться вперед, будто собирался сесть к Федору на колени. — Достоевский-сан. Федор-сан. Федор, пожалуйста, придите в себя. Я не понимаю, что с вами сейчас происходит, но если вы мне не поможете, то, похоже, мы погибнем вместе. Он никогда в жизни ни с кем так не разговаривал. Выросший на улице несостоявшийся мафиози, носивший кличку Топаз, говорил спокойно и без запинок. — Выбор за вами. Хватка на его запястьях пропала. Сила покинула руки Достоевского, и они безжизненными плетями упали на подлокотники, но его взгляд наконец стал осмысленным. Оставалась еще одна насущная проблема — мокрая одежда. Карма потянулся вперед, чтобы расстегнуть пуговицы пальто. — Нужно снять с вас мокрую одежду. — В таком положении это будет затруднительно. Позволь, я сам, — голос Достоевского звучал уже хрипло, что сильно не понравилось и встревожило Карму. Федор, упершись руками, начал подниматься. Ему приходилось прилагать усилия, но он упрямо продолжал, и Карма чувствовал, что не стоит вмешиваться. Распрямившись, Достоевский расстегнул оставшиеся пуговицы и начал стаскивать пальто. Карма не мог перестать смотреть, как бежевый кашемир с легким шуршанием спускается с его плеч. — Безусловно, наблюдать как кто-то обнажается весьма волнительно, — его ухмылка — острая и немного злая, и очень непохожая на набор его едва уловимых улыбок, — прорезалась на губах, когда пальто достигло плеч. — Но неужели такой неприметный раб божий, как я, способен ввести тебя в искушение совершить грех прелюбодеяния? Ничего ответив, только заалев ушами, Карма снова опустил перед ним голову. Шум переливающейся за бортик ванной воды звучал как спасение и давал возможность без потери достоинства ретироваться. Когда Карма выключил воду, насухо вытер оставшимися полотенцами пол, то, вернувшись, обнаружил Достоевского в легком домашнем юката за завариванием чая. — Я хотел бы поблагодарить тебя за заботу. Ты — что тогда, что сейчас, — непрестанно заботишься обо мне, — он кивнул на лежавшее на столешнице мокрое махровое полотенце. Карма вспомнил события на лайнере и захотел провалиться сквозь землю. — Увы, как ты заметил, мне совершенно нечем тебя угостить сейчас, а при такой погоде нет возможности никуда пригласить, — как казалось Карме, сожаление в голосе Достоевского звучало очень фальшиво. Как полагал Карма, потому что Федор не умел сожалеть. Впрочем, в этот вечер он немного усомнился. «Было ли это сожаление или тоска по прошлому?» — размышлял Карма, принимая из рук Достоевского ту самую чашку с цветком шиповника. Ответ не находился, но его, как и то странное чувство посетившее сегодня, не хотелось искать. Хватало только ровного тепла в руках и тонущих чаинок в чае.